Соломон

            История эта, рассказанная ниже, началась с неожиданного телефонного звонка. Звонил мне мой школьный приятель, с которым у меня с давних пор сохранились добрые отношения, хотя перезванивались мы с ним нечасто, да и виделись тоже редко. Просьба Мишки, так зовут моего приятеля, касалась его деда, дожившего до преклонного возраста, но сохранившего, по словам Мишки, крепкое здоровье, светлую голову и почти юношеский интерес к жизни. Дед жил с Мишкиной, точнее с его семьей, но, со слов Мишки, никогда не был обузой, вел активный образ жизни, был советчиком и помощником во многих делах.
            - Нужна твоя помощь, - обратился ко мне Мишка, после того как мы обменялись приветствиями и узнали о состоянии здоровья и настроении друг у друга, - возможно, ты даже получишь удовольствие от участия в одном мероприятии…
            - Я весь во внимании, Миша!
            - Мой дед, ну ты его помнишь, увлекся хоровым пением, да так серьезно и так ответственно, что вознамерился выступить вместе с хором на отчетном концерте. Представляешь! Надо бы нам с тобой поддержать его – сходить на выступление деда, послушать хор и досидеть до конца. Старик будет рад, кода увидит тебя в зале. Поверь, он тебя ценит и очень уважает!

            Я не стал долго раздумывать, согласился. Сказал Мишке, что поддержать начинающего певца это благое дело, а заодно и отличный повод встретиться и пообщаться с Мишкой, моим школьным приятелем. Потом я поумничал, сказав Мишке, что с возрастом некоторые безнадежно стареют и замыкаются в себе, но кое-кто молодеет, начинает посещать кружки, учиться музыке или рисованию, то есть живет полноценной жизнью, развивается и, наверное, тем самым продлевает свои годы.
            - Ну а некоторые вообще безвозвратно впадают в детство, - развил мою мыль Мишка, - ходят в памперсах, потому что начинают ходить под себя, ну и прочее. Только не подумай, что я имею в виду своего деда. Сам увидишь – он в полном порядке и еще нам с тобой даст фору.

            Хоровой кружок работал при клубе железнодорожников, где и должен был состояться концерт. Мы встретились с Мишкой загодя, прошли в актовый зал клуба и заняли места на первом ряду, чтобы Мишкин дед мог нас быстро найти и хорошо видеть нашу реакцию в ходе выступления. Зал оказался большим и выглядел торжественным, с лепниной на потолке и увесистыми хрустальными люстрами, с раритетными паровозами, написанными маслом в лепных настенных картушах, с красно-бархатной обивкой кресел, таких же кулис, занавеса и драпировки задника сцены. Зрителей собралось не так много. Чуть больше половины зала. Наверное, как и мы с Мишкой, пришли родственники и друзья хористов – послушать выступление и поддержать певцов. Был и шибко пожилой люд с палками, костылями, а кое-кто и на колясках. Это, как мне объяснил Мишка, жители здешнего железнодорожного жилого района, привыкшие коротать время на бесплатных концертах, лекциях и выставках, устраиваемых клубными работниками.

             Через динамики, развешенные вдоль кулис, объявили просьбу организаторов концерта отключить мобильные телефоны. Потом прошло несколько минут, зрители нетерпеливо захлопали, вызывая выступающих. Из-за кулис, будто по вызову аплодирующих, вышла цепочка пожилых женщин, точнее старушек разных комплекций и разных ростов, но одетых одинаково - в черных юбках и белых блузках, правда, разных фасонов и покроев. В руках хористы держали большие красные папки, какие обычно вручают юбилярам во время чествования на банкетах. С небольшим отставанием от женской группы шагал Мишкин дед, выглядевший весьма эффектно и достойно – стройным, высоким, поджарым, в черном костюме, в белой рубашке с черной бабочкой под накрахмаленным воротником и в черной широкополой шляпе, отбрасывающей тень на лицо. Цепочка остановилась, дамы развернулись лицами в зал, а дед, продолжая двигаться за спинами дам, дошел до середины строя и протиснулся между двумя хористками, заняв центральное место. Правда, место было не совсем центральным – слева от деда стояли пять хористок, а справа на одну больше. Дед посмотрел на фланги, покрутив головой по сторонам, и переместился на одну хористку вправо, но симметрии хора с центральной фигурой деда все равно не вышло и дед, снова посмотрев на фланги и, оценив обстановку, вернулся на свое прежнее место, наверное, посчитав, что так будет ему лучше петься, а он лучше смотреться. Эти манипуляции немного развеселили зрителей, вызвали смешки и хлопки в зале. 
            - Он у меня еще тот артист, - шепнул мне Мишка, - а это его удачный экспромт для разогрева зала!
            - Интересно, что у них в папках? – спросил я Мишку, - мне всегда было любопытно узнать, что там: ноты или тексты?
            - Спросим после концерта, - ответил мне Мишка.

            А тем временем из-за кулис на сцену вышли пианист-аккомпаниатор, толстячок в просторной рубашке и широких брюках на подтяжках и дирижерша, высокая худая дама, лишенная фигуры. Пианист, усевшись за фортепиано, заиграл вступление музыкального произведения, а дама начала энергично дирижировать, сотрясая прической каре. Хор, выглядевший академическим и очень серьезным, запел забавную детскую песенку композитора Шаинского «В траве сидел кузнечик». Пожилые дамы пели на голоса в терцию: «Представьте себе, представьте себе…». А Мишкин дед сольно, сделав шаг вперед на своих нотах, завершал песенную фразу, демонстрируя великолепный баритональный бас: «Зелененьким он был!».

            Потом спели песню Пахмутовой «Трус не играет в хоккей» и эту категоричную фразу об отсутствии трусливых хоккеистов тоже сольно исполнил Мишкин дед, вызывая возгласы одобрения публики. А мы с Мишкой, поддерживая певцов, кричали: «Браво!» и аплодировали, поняв руки над головами, чтобы дед мог видеть нашу восторженную реакцию.
            Запели третью песню на этот раз композитора Птичкина «Ромашки спрятались», в которой дамские голоса задавали вопрос: «Зачем вы девочки красивых любите?», а им басом отвечал дед: «Непостоянная у них любовь».

            Неожиданно на инструментальном проигрыше перед третьим куплетом одна из пожилых хористок, глядя в свою папку, закричала во весь голос:
            - Постойте! У меня совсем другой текст!
           Пианист приостановил игру на фортепиано, обернулся в сторону хора, изобразив лицом недоумение. Мишкин дед, стоявший через хористку от недовольной дамы, подошел к ней, заглянул в ее красную папку перелистнул в ней несколько страниц, а один листок изъял, быстро его скомкал и спрял в карман пиджака. Потом вернулся на свое место, кинув дирижерше: «Мол, все в порядке, продолжаем пение». Дирижерша же обернулась к залу лицом и, спасая спонтанную паузу, обратилась к публике:
            - Добрый вечер, дорогие друзья! Самое время представить участников нашего хорового коллектива, выступающего сегодня перед вами с отчетным концертом.

            Дама стала называть имена и фамилии артистов, начиная с пианиста и продолжая хористами. Названные участники выходили на авансцену, кланялись публике под аплодисменты и возвращались на свои места. Последним был представлен Мишкин дед, сорвавший одобрительные возгласы, бурные и продолжительные аплодисменты. Ну, это и понятно – солист как-никак, к тому же единственный мужчина в женском коллективе, а дирижерша, представляя деда, почему-то назвала его только одним именем: Соломон. Я, хорошо помнил, что деда звали вовсе не Соломоном, а Семеном Михайловичем, как и прославленного комдива Буденного, и спросил у своего друга:
            - Почему Соломон?
            - Сценический псевдоним моего старика. Косит под Шамана, не отстает от моды, - ответил мне Мишка, подмигивая и улыбаясь.
            - Но почему именно Соломон, - не унимался я и даже пошутил, - наверное, это девичье имя деда?
            - Спроси его сам при случае, он любит рассказывать о себе, - ответил мне Мишка, - а вот насчет папок, то мне уже ясно, что у старичков в папках слова песен. Сам понимаешь - возраст и забывчивость дают о себе знать и потому без шпаргалок никак.

            Выступление певцов продолжалось. Хор допел «Девочек», потом исполнил еще две песни: «Этот мир придуман не нами» из репертуара Аллы Пугачевой, а под занавес спел разухабистую задорную песенку «Пьяный кучер», которую, как это объяснила дирижерша, пытались запретить в 90-х годах, а за исполнение этой песни певец Кобзон был на некоторое время даже лишен сцены. В «Кучере» солировал наш дед, исполняя уже не отдельные фразы, а полноценные куплеты.

            Концерт удался. По крайней мере, публика была в настроении и рукоплескала. Некоторые зрители повставали со своих мест и подошли к краю сцены, чтобы лучше рассмотреть поющих старичков, постараться дотронутся до них или пожать им руки. Даже я, пришедший по просьбе друга, отложив свои важные дела, делая ему одолжение, остался доволен и не пожалел о потраченном времени. А дальше было еще интереснее.

            После концерта Мишка пригласил нас в кафе – отметить событие и успех деда, который был на подъеме и явно доволен собой. Угощение заказывал Мишка, отказавшись от моего предложения поучаствовать в оплате съестного, настойчиво упросив меня не вмешиваться. А я, сохраняя свою деликатность, наотрез отказался от еды, но, вняв уговорам, согласился на бокал сухого вина.

           Семен Михайлович сидел напротив меня и охотно отвечал на мои расспросы. Он рассказывал о себе, вспоминал первые занятия вокалом с частным учителем. Посетовал, что карьера певца не сложилась по причине банальной – рано начал работать, помогать семье, нуждавшейся в материальной поддержке. Сказал, что пел он всегда, сколько помнит себя, правда, не так часто на сцене, а больше дома или в компании друзей. Хор пенсионеров нашел Мишка, прочитав о нем в объявлении, после чего они вместе сходили на прослушивание, дед был принят в хоровую студию и стал первым и пока единственным мальчиком в хоре девочек, сделав хор смешанным.

           - А почему не приходят другие мужички? – спросил я.
           - Наверное, не доживают до такого счастья. Мне ведь уже почти 80! – ответил Семен Михайлович, подмигнув мне.
           - Знаете, я давно понял, что одна из причин долголетия – увлечение любимым делом, а в вашем случае искусством, - высказал я свою версию, а в доказательство привел убедительный пример, - в живописи известен феномен художника Бориса Ефимова, прожившего 107 лет и работавшего над рисунками до последних дней.
          - О! Значит у меня в запасе еще целых 30 лет! – радостно воскликнул мой собеседник, - а это значит, что я еще смогу поступить в консерваторию, а потом по распределению попасть в какой-нибудь оперный театр! – торжественно провозгласил Семен Михайлович.

          - И попасть в книгу Гиннесса, как самый старый молодой специалист, - подхватил мысль деда Мишка.
          - Мечтаю поездить по миру и попеть в тамошних театрах, - заявил мечтательно дед.
          - Вы любите путешествовать? – спросил я.
          - К сожалению, не приходилось, а ты бывал за границей?
          - Да, но не так много, - ответил я, - кстати, собираюсь вместе с женой посетить Венгрию, а в Будапеште непременно сходить в оперный театр и обещаю поделиться с вами фотографиями, сделанными в театре! – похвастался я, не подумав, что мое откровение может иметь последствие.
           - Завидую! – сказал дед и обратился к Мишке, - а мы с тобой, Мишаня, только на рыбалку или на дачу. И больше никуда. Правда, последнее время еще и в хор…
          - Наверстаем, дедуль, какие наши годы…
          Распрощались мы тепло с объятиями и обещаниями не пропадать, а видеться и общаться чаще.

          Не прошло и двух дней, как Мишка напомнил о себе телефонным звонком. В разговоре со мной он подробно расспросил о предстоящей поездке, о номерах рейсов прибытия и убытия, о месте нашего проживания в Венгрии, о запланированном посещении театра и вообще о программе пребывания в этой стране. Попросил меня не удивляться, если он вместе с дедом вдруг соберется и тоже махнет в Венгрию вместе с нами. А я, зная непростой характер жены, не терпящей компании и предпочитавшей отдыхать только в одиночку, сказал Мишке, что буду рад, но при этом держать его план в секрете и что встретимся мы с ним в аэропорту будто случайно, что якобы станет приятным сюрпризом для моей второй половины. Мысль о секрете и сюрпризе пришла мне в голову спонтанно во время нашего разговора с Мишкой. Сказал бы я жене о хвосте, который увяжется вслед за нами, она непременно устроила бы мне разнос со скандалом и точно потребовала бы от меня поменять билеты на другие дни, дабы не встречаться в поездке ни с какими знакомыми, а, быть может, и вообще отказалась бы от предстоящей поездки.

          В оставшиеся до поездки дни Мишка больше не тревожил меня, не звонил и не писал мне, а я в суматохе сборов даже успел позабыть о его существовании, и о его намерении присоединиться к нам. Но! Мишка напомнил о себе сообщением, которое я получил по дороге в аэропорт:
           «Дружище, у меня непредвиденное ЧП на работе. Я отменил свою поездку. Но ты не огорчайся – дед не захотел ничего переносить, решил лететь самостоятельно и без меня. Он сейчас едет на такси и встретиться с тобой в аэропорту. Дружище, я знаю твое трогательное отношение ко мне и к деду, прошу тебя, присмотри за стариком. Заранее тебе благодарен!». К сообщению был приложен адрес апарт-отеля, в котором должен разместиться Семен Михайлович, с фрагментом городской карты, подробной инструкцией, поясняющей как войти в поезд и отпереть дверь нужной квартиры. 

          Деда я увидел в аэропорту, поздоровался с ним, а он обрадовался встрече как ребенок, обнял меня и даже чмокнул в мою небритую щеку. Я представил старика жене, сказал ей, что мир тесен, что у нас неожиданный и очень приятный попутчик Семен Михайлович - дед моего старинного и закадычного друга Михаила и добавил, шепнув ей на ухо: «Оперный певец… Выдающийся!». Я знал, чем взять жену, любившую театр и вообще искусство, и попал в точку. Она улыбнулась, кивнула, протянула деду руку, которую он учтиво поцеловал, но расспрашивать ничего не стала.

          Полет до Будапешта прошел спокойно. Семен Михайлович сидел на одном из передних рядов, считая от кабины, а мы с женой приютились в хвостовой части салона. Я видел, как дед несколько раз ходил в туалет, что вполне объяснимо для мужчины его возраста. Вставая, он посматривал в нашу сторону, желая, по всей вероятности, подойти и пообщаться, но я, избегая ненужных разговоров и особенно расспросов жены, каждый раз претворялся спящим и дед, потоптавшись на месте, покрутив головой, усаживался на свое кресло. 

          Из аэропорта поехали втроем на одном такси. Наши апарт-отели оказались почти рядом – постарался Мишка, выбирая пристанище своему родственнику. Первым высадили деда на бульваре Святого Иштвана у красивого старинного здания театра комедии, с ажурными фонарями и роскошными лепными фасадами, а потом и нас с женой на тихой улочке Хонвед, у дома номер 38. Мы поднялись в арендованную квартиру-студию, распаковали чемоданы, приняли душ, выпили кофе, жена прилегла отдохнуть, читая городской путеводитель, а я сказал, что выйду посмотреть окрестности, пробегусь по магазинам и куплю что-нибудь к ужину. Но первым делом я побежал к деду посмотреть, как он устроился и все ли у него в порядке. У подъезда дома Семена Михайловича на тротуаре сидела группа бомжей с загоревшими как у курортников лицами в неопрятных одеждах. Я мельком глянул на эту группу, не украшавшую городской пейзаж, и пришел в тихий ужас. Я не поверил своим глазам, протер их, как запотевшие очки, но картинка оставалась неизменной. В группе бомжей сидел и мой Семен Михайлович, подставив под спину свой чемодан и облокотившись на него.

          - Что с вами случилось, почему вы здесь? - прокричал я деду, наклонившись к нему.
          - Я знал, что ты подойдешь и ожидал тебя. Дело в том, что я не смог попасть в свою квартиру и меня приютили эти замечательные добросердечные люди, правда, совсем не знающие русского языка, общающиеся со мной жестами, - сказал мне дед, продолжая сидеть на тротуаре и нисколько не смущаясь своим положением и окружением.
          - Почему вы не позвонили мне?
          - Я пытался звонить и тебе и Михаилу, но вместо гудков мне отвечал автоответчик на непонятном мне языке, наверное, по-венгерски…

          Я помог деду подняться и, прочитав Мишкино сообщение с инструкцией, объясняющей, как попасть в нужную квартиру, отвел деда в его апартаменты, где он рассказал мне, что смог войти в подъезд, нашел нужную ему дверь, но не нашел сейфа со спрятанным в нем ключом, о котором было написано в инструкции. В поисках этого самого злополучного сейфа он несколько раз прошелся длинными галереями, расположенными вокруг двора-колодца, заглядывая в шкафы, стоявшие вдоль стен. Но железного сейфа с тяжелой дверью и толстыми стенами, каким его представлял себе это изделие 80-летний старик, не было нигде. Сейфом со спрятанным в нем ключом оказалась крошечная металлическая коробочка размером с пачку сигарет, установленная на дверном откосе, которую Семен Михайлович принял за дверной звонок. Слушая деда, я понял, что его нельзя оставлять одного, ему нужна помощь, хотя бы подсказка, что один в чужом государстве он может потеряться или вовсе бесследно пропасть. Мне до боли в сердце стало жаль старика.

          Я настроил ему телефон, помог распаковать чемодан, принес продуктов на первое время, загрузив их в холодильник, попросил его не выходить самостоятельно, а звонить мне всегда, если я понадоблюсь ему и ему нужна будет моя помощь. Потом я обратился к нему с деликатной просьбой - попросил при разговоре с моей женой или ее расспросах говорить ей, что он профессиональный вокалист и объяснил свою просьбу тем, что уже рассказал о нем жене как о талантливом певце, что в общем-то соответствовало истине. Семен Михайлович возражать не стал и, как мне показалось, остался доволен моим предложением. Уходя, я сказал ему, что завтра мы втроем посетим здешние купальни, названные в честь Святого Лукача, и проведем там полдня, принимая горячие целебные ванны. Чуть позже, кода я вернулся в свои апартаменты, мне позвонил Мишка и поинтересовался, как дед. Мишка просил не бросать его, сославшись на его почтенный возраст и старческую странность. А я ответил, что все в порядке и дед под контролем.

          Утро следующего дня порадовало нас тихой солнечной немного прохладной погодой. Дед уже ожидал нас у подъезда своего дома, куда я попросил его спуститься в оговоренное время. Мы сели на длинный желто-красный трамвай, похожий на поезд из нескольких вагонов. Я усадил старика на кресло, наклонился к его уху и, желая приободрить его, поднять ему настроение, тихо пропел песню «Москва Майская», с немного переделанным текстом Лебедева Кумача, придуманным мною во время утреннего завтрака:

                Утро красит нежным светом
                Будапешта вензеля,
                Просыпается с рассветом
                Вся венгерская земля.
                Холодок бежит за ворот,
                Шум на улицах сильней.
                С добрым утром, милый город, —
                Сердце Венгрии моей!

          Дед оживился и к моему большому удивлению, нисколько не стеснясь пассажиров утреннего трамвая, подхватил мое пение, но уже не шепотом и не на ухо, как это сделал я, а вовсю силу своего баритонального баса:

                Кипучая, могучая,
                Никем непобедимая,
                Страна моя, О, Венгрия —
                Ты самая любимая!

          В вагоне сделалось тихо. Контролер, проверявший билеты, выпрямился по стойке смирно и отдал нам честь. Все посмотрели на нас с дедом, а после некоторой паузы публика разразилось громом аплодисментов. Дед поднялся, стал кланяться и вытирать большим белым платком слезы, выступившие на его глазах.  Мельком я бросил взгляд на жену и поймал на ее лице выражение удивления.
          - Отдых обещает быть нескучным, - сказала мне супруга.
          Я не стал отвечать, а вместо ответа изобразил на лице согласие, подтвердив его жестом – показом большого пальца.

          Пассажиры, выходя на остановке, кланялись деду, а некоторые поживали ему руку и что-то говорили по-венгерски, наверное, выражали свое восхищение его певческим голосом, а, быть может, смогли понять и слова, на что Семен Михайлович, нисколько не теряясь, бойко отвечал:
          - А шеймен данк!
          Я спросил его:
          - Вы говорите на немецком?
          - На идиш, друг мой, на идиш, на языке моего детства, - ответил мне Семен Михайлович.

          Когда мы пришли в купальни, то оказалось, что у деда нет плавок. Ему пришлось остаться в просторных семейных сатиновых трусах и в этих трусах, отвисших, прилипших к телу, принимать водные процедуры. На самом заключительном этапе после нескольких часов купания и сидения в горячих бассейнах мы решили под занавес пребывания в этом чудном месте посетить бассейн с гидромассажем. Подводные струи, бившие из всевозможных форсунок, установленных в чаше бассейна, оказались столь мощными, что сорвали с нашего деда его семейные трусы. Белье подхватил турбулентный водный поток и с бешенной скоростью унес вниз, где дедовы трусы засосало в отверстие донного слива. Ситуация, я вам скажу, сложилась пикантная. Благо, бурлила вода и нагота старика не бросалась в глаза и была не столь заметной. Выйти из неудобного положения помогла моя предусмотрительная жена. У нее оказался с собой запасной купальник, подошедший в самую пору деду. Правда, в дамском купальнике дед выглядел странновато и даже несколько комично, но вполне пристойно, напоминая своим внешним видом циркового силача 20-х годов прошлого века.

          Но на этом приключения не закончились. В вестибюле, где размещалось небольшое кафе, мы с женой решили испить кофе. Я предложил Семену Михайловичу составить нам компанию, но он вежливо поблагодарил и наотрез отказался, демонстрируя скромность. Он сказал, что еще не проголодался, что выйдет во двор и посидит там на скамейке, греясь на солнышке и поджидая нас. Когда мы, испив кофе, вышли во двор и я обошел небольшой тенистый сквер, пересмотрев все скамейки, то деда я там не нашел. Телефон его молчал, посылая мне длинные гудки. Тогда я решил вернуться в помещение купален, подумав, что дед, наверное, насидевшись на воздухе, пошел за нами и ищет нас. Проходя по коридору мимо женских раздевалок, мое внимание привлек шум, доносившийся оттуда - пронзительные звуки свистка и какая-то суета сотрудников и охранников купален. Я задержался и увидел, как дверь раздевалок распахнули, в дверном проеме показались двое охранников, ведущих моего Семена Михайловича, согнувшегося в поясе с заломленными за спину руками. Я в ужасе вскричал по-английски:
          - This is my grandfather! He is old and sick! I vouch for him! Let him go!
          Охранники остановились в замешательстве, ослабили свой захват, что позволило старику распрямиться. Он увидел меня и, ко всеобщему удивлению участников странного инцидента, неожиданно запел арию князя Игоря из оперы Бородина:

                О, дайте, дайте мне свободу,
                Я мой позор сумею искупить.
                Спасу я честь свою и славу,
                Я Русь от недругов спасу…

          Исполнение арии подействовало отрезвляюще на людей, скрутивших и волокущих деда. Они отпустили задержанного и стали говорить мне что-то по-венгерски, но не сердито и требовательно, а скорее дружелюбно и назидательно. Я слушал их согласно кивая, хотя ничего не понимал, но потом поблагодарил фразой, сказанной на английском и понятной всем: «Thank you very much!», а один из охранников даже пожал мою руку.
          - Что случилось, Семен Михайлович? - спросил я деда, когда посторонние наконец-то оставили нас.
          - Попал в просак по незнанию венгерского. Решил, что иду на выход, а оказалось, что в женскую раздевалку, - объяснил мне взволнованный дед.
          - И как вам венгерские дамы? – спросил я, стараясь перейти на шутку и снять напряжение.
          - Очень голосистый народ!
          - Ясное дело - женская раздевалка...
          - Я не в смысле эротики, хотя не прочь бы и сам иногда подглядеть. Я в том смысле, что заорали они на меня, оглушили криком и сбили с толку. А я вместо того, чтобы дать заднюю, с перепугу забежал в женские душевые…
          - Вау!
          - Там мне и устроили темную – погасили свет и заперли двери, где я оказался один и без дам. Открыли уже охранники. Ну, а дальше ты уже и сам все видел.

          По дороге из купален, а мы решили пройтись пешком, мы заглянули в пиццерию, где я заказал поесть, а нам с дедом я купил по бутылке венгерского пива «Pecsi», после чего настроение Семена Михайловича заметно улучшилось. Он, выпив немного пива, встал изо стола, поднял бокал с остатком пенящегося янтарного напитка, вдохнул полной грудью теплый воздух, насыщенный ароматами свежеприготовленной пиццы, и выдал зажигательную «Заздравную песню» композитора Верди из оперы «Травиата»:

                Высоко поднимем все кубок веселья
                И жадно прильнём мы устами,
                Как дорог душе светлый миг наслажденья,
                За милую выпьем его!

          Посетители пиццерии зааплодировали, закричали: «Бис, браво, ура!». Дед раскланялся, допил пиво, чокаясь со мной и с некоторыми присутствующими, пожелавшими тоже чокнуться с ним, а бармен пронес нам еще четыре бутылки пива в награду за пение, по две в каждой руке, и сказал деду: «Кёсёнём, дьэрэ маашкор иш!», что, как я понял, наверное, означало «Заходите еще, будем вам рады!».

          Вечером этого же дня мы позвали Семена Михайловича к себе на чай. Допили пиво, подаренное днем, послушали в его исполнении несколько песен, на этот раз бардовских, застольных, исполненных под мой аккомпанемент деревянными ложками, найденными мною в кухонных ящиках нашего жилища. Поздним вечером я проводил Семена Михайловича домой, а когда вернулся, то жена сказала:
          - Такое ощущение, что я весь день провела на концерте…
          - Это плохо? - спросил я ее.
          - Пока не поняла. Посмотрим, что будет дальше…
          - Ты же любишь концерты!
          - Да, люблю, но на бесплатных и без программ мне еще не приходилось бывать…
          - Привыкай. Где и когда ты сможешь послушать бесплатное выступление большого певца? Знаешь, что я придумал? Попрошу-ка я Семена Михайловича представлять нам в конце дня программу концерта дня предстоящего.

          А предстоящим днем мы решили съездить в городок Сентендре, раскинувшийся на берегу Дуная неподалеку от Будапешта. Поехали на электричке, с мягкими удобными диванами, обитыми гобеленом тепло-синего цвета, которая почему-то называлась метро. Наверное, потому что дорога по Будапешту проходила в тоннелях. Название города трудное для произношения и потому не сразу понятное по смыслу, я вскоре выучил, когда узнал, что переводится Сентендре, как город Святого Андрея.         
          Город этот приятно нас удивил своей почти макетной камерностью, древностью разноцветных домиков, построенных в стиле барокко, мощенными площадями и улочками, с крутыми подъемами, перехватывающими дыхание и приятными спусками вниз, побуждающими переходить на легкий ободряющий бег. И почти в каждом доме кафе, мастерские скульпторов или лавки с товарами, развешенными на распахнутых дверях или выставленными на подоконниках открытых окон. А еще много туристов, державшихся группами, с громкими переводчиками, вещающими через мегафоны, и везде местные художники, пожилые и не очень, бородатые и бритые, кудрявые и лысые, примостившиеся на тротуарах на табуреточках, пишущие маслом или акварелью городские пейзажи сказочного Сентендре, раскупаемые тотчас же туристами с пылу с жару, еще не просохшими, пахнувшими свежими красками.

          В лавках и мастерских, куда мы заглядывали с дедом, нас почему-то приветствовали еврейским словом «Шолом!». Мы удивленно переглядывались, но вопросов не задавали. В одном из салонов оказался русскоязычный продавец, который тоже сказал нам: «Шалом!», после чего дед поинтересовался у него:
          - Но почему «Шалом», мил человек? Ведь мы не в кипах и не с пейсами, да и говорим-то мы не на идише, а по-русски?
          - Так вы ходите следом за группой евреев, вот я и решил, что вы поотстали от своих, - ответил продавец.
          Когда мы покинули этот салон, Семен Михайлович сказал мне:
          - У меня отлегло от души… А то куда бы мы ни заглянули, везде слышим только одно: «Шалом, Шалом и Шалом…». Я уж было подумал, что это какой-то заговор и нам нужно не разгуливать по достопримечательностям, а скорее драпать отсюда…
          - Огородами и Котовскому, - пошутил я, - не беспокойтесь, Семен Михайлович, я не дам вас в обиду!

          Пообедать решили на открытой веранде небольшого кафе, расположенного на набережной Дуная, почти у самой кромки воды. Заказали блюда венгерской кухни, порекомендованные молодой симпатичной официанткой. Семен Михайлович, ожидая уху «Халасле», слушая всплески речных волн, наблюдая за колесным пароходом, проплывающим мимо нас, не удержался - встал, подошел к деревянному ограждению, отделявшему веранду от реки, помахал пароходу рукой и запел:

                У ворот, ворот, ворот, ворот батюшкиных
                Ах, Дунай мой, Дунай,
                Ах, весёлый Дунай.
                Разыгралися ребята, распотешилися
                Ах, Дунай мой, Дунай,
                Ах, весёлый Дунай…

      Разудалую русскую народную песню услышали на пароходе. Капитан ответил нам длинным приветственным гудком и клубом черного дыма, выпущенным из высокой трубы с нарисованным на ней флагом Венгрии, а пассажиры, скорее всего тоже туристы, дружно закричали нам с палубы:
         - Дунай, Дунай, ай, Дунай…

         Возвращались в Будапешт также пригородной электричкой, называемой метро. Разместились на мягких диванах, обитых знакомым гобеленом, приятно уставшие, слегка загоревшие и очень довольные. Я спросил Семена Михайловича, почему на том самом концерте в клубе железнодорожников, куда пригласил меня Мишка, его назвали Соломоном?
         - Я не скрываю своих еврейских корней, - ответил Семен Михайлович, - хотя по молодости мне приходилось это делать, зная и чувствуя всегдашнее негативное отношение к моему народу. Соломоном меня назвала бабушка, в память о нашем родственнике, замученном в гетто. Это мое настоящее имя, данное мне при рождении, но потом при получении метрик переписанное на русский манер. Тогда так поступали многие, фактически отказываясь от своего прошлого и своей родословной. Бог нам судья…
          - Семен Михайлович, друг наш дорогой, а расскажите нам о себе, - задала провокационный вопрос моя жена, - где вы учились, кто и где поставил вам голос, где вам пришлось поработать?

          Забегая вперед, скажу, что старику следует отдать должное – он достойно выкрутился и не подвел меня, ответив на вопросы моей любопытствующей супруги. Он придумал и рассказал нам интересную версию своей биографии, отличную от той, рассказанной нам с Мишкой после концерта в клубе. Хотя, кто знает, да и никогда уже не узнает, какая из версий правда, имевшая место быть, а какая выдумка. А в придуманную историю, если она красивая, можно и самому поверить.

          - Я родом из Украины, - начал рассказывать дед, - на той земле за чертой оседлости жили мои предки, люди простые, работящие, небогатые. На Украине вырос и я, там я учился и тоже работал. По настоянию родителей я получил музыкальное образование. О! Если бы не воля отца и не его желание сделать сына музыкантом, не сидеть бы мне сейчас вместе с вами и не петь бы на просторах Дуная… Юношей я учился игре на скрипке, простенькой, крошечной, изготовленной местным мастером, жившим по соседству с нами. В те годы, кроме игры на инструменте, я брал уроки вокала у кантора местной хоральной синагоги, а таких было немало на тогдашней Украине. Чуть позже, когда я приобрел кое-какой певческий опыт, меня пригласил кантор и я начал петь в хоре, исполнявшем многоголосие. Пение увлекало меня и даже позволяло зарабатывать. А потом начались выступления на сценах, провинциальных, не столичных, но не менее востребованных и всегда, сколько я помню себя, при аншлагах... Я исполнял арии из опер, романсы, советскую эстраду, пробовал себя в джазе, хотя в Советском Союзе джаз считали буржуазной музыкой и не приветствовался. Помните такую поговорку: «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст»? Да, было время… Я пел акапельно, пел под аккомпанемент тапера, выступал и с оркестром. Очень любил украинские народные песни, напоминавшие мне своей мелодии Италии. Простите, - старик помолчал некоторое время, а потом, вздохнув, продолжил, - из-за политики мне тяжело, я не хочу, да и не смогу ворошить прошлое и развивать тему, связанную с Украиной. Расскажу как-нибудь потом, когда на моей малой родине все утрясется и наступит долгожданный мир… Очень хочу дожить до этого…

          - Я понимаю вас, - сказала моя жена, - и уважаю ваше решение. Давайте не будем терять связь, Семен Михайлович, и прошу вас: приглашайте меня, зовите, звоните мне, а я обещаю быть вашим кумиром и стать завсегдатаем на ваших концертах, а в перспективе, быть может, и вашим биографом…
          Дед растрогался, поцеловал руку моей жене, а потом вытащил из внутреннего кармана пиджака большой белый платок и промокнул слезы, заблестевшие на его глазах.

          Вагон, в котором мы ехали из Сентендре в Будапешт, был почти пустым. Только неподалеку от нас сидели трое мужчин в рабочей одежде с загорелыми азиатскими лицами, наверное, рабочие, трудившиеся в пригороде и возвращавшиеся в столицу. Они молча с интересом наблюдали за нами и видели, как разговорился и растрогался наш дед. Выходить мы решили не на конечной остановке на площади Баттьяни, где садились утром, а на предыдущей, называющейся «Маргит Хид», откуда было рукой подать до наших квартир. Станция располагалась в тоннеле. Поезд остановился, мы вышли на платформу и тут вдруг дед, видя, что через окошко на нас смотрят рабочие, наши соседи по вагону, вдруг энергично замахал им руками, предлагая им жестами немедленно выйти тоже. Рабочие переглянулись, что-то сказали друг другу и успели выбежать из поезда до его отправления. Двери вагона закрылись и поезд, мягко набирая скорость, скрылся в тоннеле.

          - Что случилось, почему вы позвали этих людей? – удивленно спросил я старика.
          - Так это же конечная остановка! Мы здесь, в этом тоннеле садились утром, когда ехали в Сентендре, - объяснил мне дед, - а, рабочие засмотрелись на нас и могли бы уехать неизвестно куда! В депро!
          - Остановка промежуточная, вовсе не конечная, - заметила моя жена, - вы ошиблись, Семен Михайлович, и зачем-то позвали на выход этих несчастных рабочих!
          - Какой ужас! Надо как-то уладить это недоразумение! - воскликнул расстроившийся дед.

         Тем временем рабочие поняли, что не доехали до своей станции, что сошли раньше. Они начали громко и воинственно что-то выкрикивать. А один из них, по виду самый крепкий и сердитый, подошел к нашему деду, схватил его за лацканы пиджака и что есть силы затряс старика, крича ему что-то в лицо на своем азиатском языке. Я не успел вмешаться и защитить деда, как старик упал на колени и во всю силу своего замечательного голоса проникновенно запел на итальянском языке молитву «Аве Мария» композитора Генделя.
          Рабочие замерли на некоторое время, а потом сложили руки в жесте моления, стали часто кланяться и медленно пятиться назад, отдаляясь от нас, при этом что-то нашептывая, возможно, читая молитву.
          - Волшебная сила искусства! - сказала моя жена, а я помог деду подняться с колен и мы, дружески поддерживая Семена Михайловича с обеих сторон, поднялись по лестнице и вышли на мост Маргит, продолжая осмысливать инцидент и потрясающие способности нашего спутника.

          Следующим событием стало посещение здешнего оперного театра, расположенного на всемирно известном проспекте Андраши. Билеты в театр, где нам предстояло увидеть и услышать «Бориса Годунова», кстати, исполняемого на русском языке, были куплены еще до отъезда в Будапешт – театр этот настолько популярен и востребован, что попасть на спектакль, не позаботившись о билетах заблаговременно, затея практически неосуществимая.

          В тот день, который уже воспринимался нами как большой праздник, мы вышли пораньше, как когда-то выходили на первомайскую демонстрацию. Прошлись по знаменитому проспекту, по тротуарам, мощенным шлифованным камнем, любуясь архитектурой домов, построенных в разных стилях, плотно примыкавших друг к другу, образующих сплошную линию застройки, напоминавшую богатую декорацию дивного спектакля. Мы рассматривали изящную лепнину фасадов, ажурные решетки балконов, прикасались, поглаживая резные и кованные двери парадных подъездов, являвших собой самостоятельные произведения искусства, и вообще дышали воздухом истории и европейской культуры, слушая многоязычные голоса прохожих и негромкую музыку, чаще джазовую, доносившуюся из распахнутых дверей многочисленных кафешек и ресторанов.

          Моя жена, любящая и ценящая городские пейзажи, перебегала с одной стороны проспекта на другую, рассматривая и фотографируя архитектуру, и при этом мягко по-женски поругивала кроны деревьев, скрывающие за распустившейся листвой дивные украшения фасадов, сотворенные мастерами прошлого.
          - Семен Михайлович, а вы знаете, что архитектура – это музыка, застывшая в камне? Вы, как музыкант, должны острее чувствовать это, - сказала жена, вдохновленная шедеврами зодчества, обращаясь к деду.
          - Да, но я бы уточнил, - ответил дед, - если уж сравнивать с музыкой, то архитектура — это уже давно отзвучавшая мелодия. Музыкой, особенно вокалом, можно передать настроение, душевные эмоции, очаровать меломана здесь и сейчас! Впрочем, от созерцания архитектуры есть и сиюминутная польза тоже, особенно для старика, вроде меня, страдающего подагрой. Рассматривая дома, особенно верхние этажи, невольно тренируешь мышцы шеи, борешься с отложением солей…
          Жена с недоумением и укором посмотрела на деда, но спорить не стала, а ответила ему известной шуткой Жванецкого:
          - Пользу принесет и балерина, если при исполнении фуэте к ее ногам подключить динамомашину, вырабатывающую электроэнергию, и посылать электричество в слабо развитые районы. А фокусника, извлекающего из цилиндра курицу, обязать обеспечивать куриным мясом голодающие народы Африки…
          - Ну вы скажете тоже, уважаемая, - отреагировал дед, - интересно, а какую пользу народному хозяйству мог бы дать я своим голосом? Быть сиреной воздушной тревоги?
          - Не ерничайте, друг наш Семен Михайлович, - ответили моя жена, - польза не только благотворная, лелеющая слух, но и успокаивающая слушающих, настраивая их на позитив, на добрые и благородные дела, что, уверяю вас, не менее ценно, чем электричество и куры.

          Смеясь и оценивая шутки, сказанные моей остроумной супругой, мы вошли в театр и уже в кассовом вестибюле были очарованы красотой расписных интерьеров. Молодые крепкие симпатичные парни, одетые в одинаковые черные костюмы, белоснежные рубашки и такие же белые перчатки, наверное, театральные билетеры, не требовали предъявлять билеты, не отрывали корешки и не преграждали нам путь, как это делают наши вышибалы, а при названии части зрительно зала, своего ряда и места, вежливо кланялись нам, улыбались в ответ и указывали, куда следует проходить, при этом изъясняясь на хорошем и вполне понятном английском языке.

          Мы прошли по ярусам и коридорам, по главной трехмаршевой парадной лестнице театра, устланной темно-красными коврами, заглянули в буфет, где было больше зевак, рассматривающих картины на стенах и росписи потолков, а не покупателей напитков, бутербродов и пирожных, сфотографировались у мраморных статуй муз, у бюстов венгерских композиторов, украшавших богатый интерьер вестибюля, выдержанный в стиле ренессанс. Потом по мягким ковровым дорожкам прошли в просторный зрительный зал, еще более роскошный и великолепный, украшенный позолотой и живописью, напомнивший мне наши резные позолоченные церковные иконостасы. Мы нашли свои места в партере и, удобно устроившись на мягких сидениях, обратили внимание на экраны телевизоров, вмонтированные в спинки передних кресел. А когда началось представление, на этих экранах можно было читать бегущий текст исполняемых партий и даже, путем нажатия кнопок, выбрать наш родной русский язык.

          Оркестр был великолепен, голоса певцов потрясающими, а музыка Мусоргского завораживающей. А вот сценические костюмы актеров показались мне несколько странными – воины в киверах и синих мундирах эпохи войны Наполеона, царь Борис в махровом банном халате, а Федор и князь Шуйский в современных мужских костюмах и при галстуках. Не вязались с эпохой конца 16 века и авангардные декорации, представлявшие собой стальные лестницы, вращавшиеся ажурные металлоконструкции, напоминавшие скорее промышленный цех, но никак не царские белокаменные московские покои.
          - Режиссерские находки и весьма смелые, - шепнула мне жена, сидевшая справа от меня, - смысл этих конструкций и мешанину костюмов обсудим потом…
          - Да, - отвечал я шепотом.

          Семен Михайлович сидел слева от меня и слушал оперу с замиранием. Мельком я поглядывал в его сторону и замечал слезы, поблескивавшие на его глазах и его приоткрытый рот, беззвучно повторявший тексты партий.
          В одном из негромких симфонических переходов между картинами, когда звучал только оркестр, Семен Михайлович шепнул, обернувшись ко мне:
          - Не могу удержаться, чтобы самому не подхватить арии и не запеть во весь голос…
          Я с ужасом представил, что будет, если такое вдруг случиться, сжал его руку и сказал ему:
          - Потерпите…
          - Знаешь, - прошептал мне на ухо дед, - истории известны невероятные сценические обстоятельства, когда знаменитости, такие как Паваротти или Доминго, находясь под влиянием музыки, могли начать петь в зале во время спектакля. Сейчас я очень понимаю их и сам не могу удержаться… Ой, запою….

          Я продолжал крепко сжимать руку деда, полагая, что это как-то может удержать его от соблазна запеть вместе с артистами. В памяти всплыли кадры из любимого мной мультфильма «Жил был Пес», когда Пес пригласил Волка на сельскую свадьбу, спрятал его под свадебным хозяйским столом и накормил яствами, украденными с этого стола. Волк, к ужасу Пса, разомлевший от хмеля и обильного угощения, захотел петь и произнес сакраментальную фразу, ставшую крылатой: «Щас спою!».
          - Потерпите, - шепнул я деду, как просят потерпеть маленьких детей, внезапно попросившихся в туалет в неподходящем месте, - прошу вас, пожалуйста, потерпите, мой дорогой...

          Пения и последующего скандала удалось избежать. Объявили антракт. Я выдохнул с облегчением и, подхватив деда под руку, потащил его на балкон, выходивший на театральную площадь, расположенный над главным входом в театр, решив, что свежий воздух и смена обстановки успокоят старика и снимут его эмоциональный накал. На балконе стали собираться зрители, заполняя его пространство, дамы в вечерних платьях с украшениями, поблескивавшими в свете уличных фонарей, мужчины в строгих смокингах темных цветов. Появился официант в черном костюме, в таком же, как и билетеры на входе, в таких же перчатках и белоснежной рубашке, с большим подносом шампанского, поставленным на плечо. Наверное, шампанское входило в стоимость билетов, подумал я, потому что бокалы стали разбирать зрители, заполнившие балкон, чокаясь ими и приветствуя друг друга.

          И тут вдруг случилось. Семен Михайлович набрал полную грудь свежего вечернего будапештского воздуха и запел своим потрясающим баритональным басом арию Бориса:

                Достиг я высшей власти.
                Шестой уж год я царствую спокойно.
                Но счастья нет моей измученной душе…

          Народ почтительно расступился, став полукругом перед певцом, полагая, наверное, что пение на балконе – это продолжение новаторских задумок режиссера. Зрители слушали с вниманием, а по окончании исполнения арии наградили певца продолжительными аплодисментами. Кто-то поднес деду бокал шампанского и все, выстроившись в очередь, стали с ним чокаться и благодарить его. Дед отвечал чоканьем, кланялся и повторял фразу, заученную не без моей помощи: «Оросул бесэлек», что в переводе с венгерского означало: «Я говорю по-русски». Когда мы возвращались в зал, проходя галереями вестибюля, я чувствовал внимание к нам и взгляды зрителей, столь непривычные, смущавшие меня до покраснения. А когда мы сели на свой ряд, то некоторые зрители привставали с мест, оборачивались в нашу сторону, рассматривая нас.

          Вторая часть оперы, начавшаяся после антракта, прошла без эксцессов. Семен Михайлович, выложившись на пении, получив удовлетворение и поддержку зрителей, слушал и молчал, не пугая меня желаем запеть во время представления и тем самым подспудно сорвать его. Когда спектакль закончился, артисты вышли на поклоны, зрители благодарно захлопали и понесли певцам цветы, то к нашему ряду подошли несколько крепких молодых мужчин в черных костюмах и стали смотреть на нас и, похоже, поджидать именно нас. Сердце мое екнуло, на лбу выступила испарина, я решил, что это пришли за нами представители охраны правопорядка и сейчас будут разбираться с нами за несанкционированное пение на балконе. Бежать было некуда, зрители не торопились, выходили медленно, а мы, находясь в этом слабо перемещавшемся потоке, двигались к проходу в аккурат в лапы правоохранителей.

          - Нас, кажется, замели, - шепнула мне жена, - что будем делать?
          - Не подавать виду, сохранять спокойствие. Разберемся, - ответил я жене, смахивая капельки пота со лба, стараясь сохранять спокойствие и даже пытаясь насвистывать партию Юродивого из четвертого действия оперы.
           - Пройдемте с нами, - сказал мне на русском языке один из мужчин, поджидавших нас, когда мы втроем вышли в центральный проход партера.
          - Позвольте! – возмутился Семен Михайлович.
          - Простите, но мы очень торопимся, - сказала моя жена.
          - Мы вас ненадолго задержим, а потом развезем на автомобиле по указанным вами адресам, пожалуйста, не беспокойтесь, - ответил нам все тот же мужчина, знающий русский язык.
          - Мы что-то нарушили? – спросил я.
          - Нет, нет! Просто с вами хотят поговорить и кое-что выяснить, - ответил мне все тот же собеседник.
          - Кто это хочет? – спросил я.
          - Сейчас все узнаете…

          Пока мы беседовали и что-то выясняли, зал почти опустел. Со стороны сцены к нам подошли еще двое мужчин. Один был во фраке. Он представился по-русски, назвав себя дирижером Аланом Бурибаевым. Второй был в гриме и в кожаном пальто эпохи второй мировой воны. Он тоже представился по-русски, назвав себя солистом венгерской оперы Алексеем Кулагиным.
          - А я запомнил вас, молодой человек, - обрадовался дед, обратившись к певцу в кожаном пальто, - у вас густой бас, вы только что пели Варлаама и делали это профессионально! Мой вам респект!
          Семен Михайлович и певец пожали друг другу руки. Потом представились и мы – я и моя жена назвались гостями, а Семен Михайлович представился нашим другом.

          - А давайте присядем здесь, - предложил нам дирижер и обратился к парням, перепугавшим и задержавшим нас, - а вы можете быть свободны, господа, спасибо за помощь!
          - Так что случилось, маэстро? – спросил Семен Михайлович, когда мы сели в кресла партера, а через проход от нас разместились дирижер и солист театра.
          - Слухами земля полнится, - ответил дирижер, обращаясь к деду, - представьте себе, нам стало известно, что у вас бас и вы поете по-русски и, как нам сказали люди, сведущие в оперном искусстве, ваше сегодняшнее пение в антракте было достойным и впечатляющим!
          Семен Михайлович поднялся со своего места, сложил руки ладонями вместе и низко поклонился.

          - Видите ли, уважаемый, - продолжал дирижер, - мы подготовили премьеру «Чародейки» Петра Чайковского, но заболел наш возрастной бас, назначенный на роль князя Никиты Курляева. Проблемы со связками и очень серьезные и, ко всему прочему, как назло, он у нас один, без дублера. Хочу просить вас спеть эту партию в премьерных спектаклях театра… Ваш возраст и ваша фактура как нельзя лучше подходят к роли, к тому же, опера будет исполняться на русском языке, а вы владеете русским и выучить текст вам не составит большого труда.  Я сейчас же готов прослушать вас, чтобы принять окончательное решение.
          - Спасибо за предложение, - вмешался в разговор я, - но мы приехали вместе и не сможем здесь оставить Семена Михайловича одного, к тому же его дома ожидает семья.
          - Если все срастётся, мы возьмем на себя заботу о вашем друге, - ответил мне дирижер, - поселим его в отель при театре, назначим ему помощника. Более того, мы сможем принять в Будапеште и членов его семьи.
          - В крайнем случае обязанности помощника могу некоторое время исполнять и я, - вмешалась в разговор моя жена, шепнув мне на ухо, что не следует нам упускать такую возможность пожить в Венгрии при всемирно известном театре.
          - Расскажите в двух словах о себе, - попросил деда дирижер.

          И тут опять взяла слово жена, желая, как я понял, утвердиться в статусе добровольного помощника. Она рассказала историю деда, которую он поведал нам в поезде по пороге из города Сентендре, сделав это так, как она умеет, красиво, эмоционально и даже несколько приукрасив. Семен Михайлович не возражал, а слушал, прикрыв глаза, согласно кивал и, как мне показалось, улыбался. Потом мы всей компанией переместились в оркестровую яму, где состоялось прослушивание под аккомпанемент на фортепиано, в присутствии еще нескольких работников театра, спустившихся тоже туда. Дед исполнил несколько фрагментов из оперных арий, получил одобрение певца Алексея, приобнявшего деда, и от дирижера, сказавшего: «Браво, маэстро!», а еще и от других присутствующих, одобрительно закивавших и поднявших вверх большие пальцы, как на состязании гладиаторов.
          - Не беспокойтесь и не заморачивайтесь насчет либретто, - сказал деду певец Алексей, - на авансцене установлены мониторы с бегущей строкой, а при желании вы можете воспользоваться наушниками. Главное, у вас потрясающая музыкальная память, а текст заучивать не обязательно!
          Потом все тепло распрощались с нами, а дирижер пригласил нас прибыть завтра с дедом в дирекцию театра для продолжения переговоров.

          Домой нас, как обещали, отвезли на машине. Семен Михайлович пригласил нас к себе. Ему важно было побыть некоторое время вместе с нами, пообщаться, поосмыслить случившееся, снять напряжение, успокоиться.
          - Друзья мои, ущипните меня, не сон ли это? – попросил Семен Михайлович, когда мы поднялись и зашли в его квартиру.

          Щипать стрика мы не стали, а вместо этого я сбегал к себе и принес бутылку шампанского, привезенную с собой в Венгрию на всякий случай. А случай такой, как вы понимаете, подвернулся и как нельзя лучше. Шампанское разлили по стаканам, подняли тосты за поездку, которая удалась, за наше сближение с Семеном Михайловичем, за его потрясающий голос и за «сбычу мечт», как предложил назвать этот тост сам виновник торжества.

          Позже, по дороге на свою квартиру мы с женой, решив немного прогуляться по вечернему бульвару Святого Иштвана, порассуждали об этой самой «сбыче мечт» или исполнении желаний, постигшем нашего деда на его восьмом десятке.
          - Что это, случайность или закономерность, счастливый случай или судьба? – задалась вопросом жена.   
          - Полагаю, что отчасти и то и другое, - рассуждал я, - ничего бы не случилось, если бы дед сам не стремился к постоянному совершенствованию, плюс его завидная непосредственность, смелость и решимость петь без стеснений в самых неподходящих для этого местах: в вагоне, в купальнях, в ресторане и даже в партере театра!
          - Хм… Многие это называют старческим маразмом, а я теперь понимаю, что это удивительная способность человека, несмотря на возраст, сохранять юношескую непосредственность и неистребимое желание жить полноценной жизнью.
          - А счастливая случайность, - сказал я, – это оказаться в нужный момент в нужном месте, то есть Будапеште, да еще и в театре. И все благодаря случайной встрече со мной в клубе железнодорожников. А ведь я тогда мог отказаться…

          Дальше было счастливое продолжение. Почему продолжение, а не хеппи-энд? Да потому, что история эта не закончилась. Дед подписал контракт на участие в трех постановках «Чародейки» с надежной на пролонгирование документа. На предстоящую премьеру он вызвал в Венгрию Мишку, дирижершу своего хора, и нескольких старух-хористок, изъявивших желание прибыть в Будапешт и поддержать своего коллегу. А нас с женой переселили в театральную гостиницу с бесплатными завтраками за счет театра. Мне удалось продлить свой отпуск, созвонившись с начальством, а супруга начала работать online, что практиковалась в ее фирме со времен пандемии коронавируса и не возбранялось в настоящее время.
          Ждем с нетерпением премьеру. О своих впечатлениях я обещаю написать в отдельном эссе.