Старик Апрельского Дня

Был обычный, такой же бездыханный, как и предыдущие, вечер, когда ночь уже захватывала свои владения и безмолвные глазницы мертвых домов слились воедино с наступавшей тьмой. Казалось, будто ночь просочилась сквозь бетонные стены некогда живых квартир, единым своим дуновением окутала детские игрушки, мебель и противогазы, которые стали неотьемлимым атрибутом бездыханной, полной забвения Зоны.
Казалось, в этих домах уже никогда более не загорится свет, никогда более не будет слышен детский смех...Но и здесь, на мертвой земле, нашлись свои узники, озарившие предночную пору огнем костра прямо в одной из брошенных многоэтажек, на верхнем этаже, дабы обезопасить себя от пришествия неизведанного. Ночное небо озарял полумесяц, олицетворяя тот самый яркий весенний день...
26 апреля 1986 г. Авария на ЧАЭС.
Дым костра, благо, вытягивало на улицу, так что в квартире можно было хоть чем-то дышать. Здесь присутствовало 3 человек в масках, двое из которых как-то безжизненно смотрели в пустоту, и лишь один подбрасывал ветви в сигнальный костер. Это был день суровых декабрьских ночей 1986, когда многих людей просто физически не смогли эвакуировать, а многих - по причине их чрезвычайного заражения радиацией просто бросили на произвол судьбы. Костер был сигналом жизни из безжизненного места, люди ждали помощи. Ровно в полночь несколько машин из городов Чернобыльской агломерации, которые должны забрать оставшихся бедняг, не перестающих подавать сигналы из пустоты.
 
Был уже тот самый предночной час, когда надо было выдвигаться: отцы  спешили собирать игрушки детей, ценные вещи, не осознавая, что они теперь дотла прожжены изнутри радиацией и должны быть преданы месту, которое их породило. Колонна из пятнадцати человек быстрым темпом покинула почерневшее здание, вся в вещмешках, двигалась по центральной площади - и встречал их только ДК "Энергетик", в котором еще недавно бегали дети со школ и играла веселая музыка. Теперь там слышен только вопиющий стон ветра. Над головой нависло черное, с редкими темно-зелеными витками небо. Казалось, еще совсем недавно здесь во всю трубил голос смерти, шепчущий со столбов о немедленной эвакуации.
Но вот и оно - Припятское "Колесо Обозрения". Такое же мрачное, с отголосками ребячьей радости и веселья. Однако скамья кассира не была пуста. На ней все еще сидел тот хмуроватый дядька, еще несколько месяцев назад с добротой в душе приглашающий всех к романтической и захватывающей дух поездке на "Колесе". Вероятно, он и сейчас не изменил своему призванию и теперь целыми днями напролет сидит здесь и ждет дня, когда Припять вновь запоет детским хохотом.
-Прощайте, дядя Женя...Мы отправляемся. - прошептал "куратор" группы.
     - Удачи вам, ребята. - тихим, полуживым голосом проговорил старик.
     - В группе еще есть одно место, у вас еще есть возможность передумать - с энтузиазмом проговорил другой из группы.
     - Вы до сих пор полагаете, что кому-то нужны...Все также тепла и света для себя... Но никак не можете понять, что вы навсегда больны, навсегда чужды тому миру за Саркофагом. Вы порождены радиацией, и вы - угроза для мира живых. Мы с вами дети Чернобыля, дети его былин и легенд, дети его прошлого, настоящего и будущего.
     - Всяко лучше искать выход. Бог поможет нам, а в тебе говорит только тьма. - проговорил бывший священник, вжимаясь пальцами в икону Божьей Матери.
     - Бог давно умер в этих местах...- проговорил дед, покашливаясь.
      - К черту его, пошли! У нас нет лишнего времени! - крикнул из группы.
    Холодный ветер напрочь обдувал лицо, руки мгновенно холодели, а мысль застывала. В голове трубила только цель - дойти и выжить, вернуться к живым.
Наконец, спасатели были здесь. Двое тепло одетых вышли к нам навстречу из своего укрытия - покрытая решетками со всех сторон советская "буханка". Все дружно сели в теплый, обогреваемый салон и начали потихоньку дремать по дороге в никуда. Изредка на почти заснеженной пустынной дороге попадались лисы, зайцы, почти все изуродованные или вовсе лишенные конечностей. Дорога казалась настолько длинной и бесконечной, что взор человека и вовсе уходил за грань дозволенного, и окно, бывшее теплым, стало потихоньку замерзать и покрываться тонкой корочкой льда, ограничивая обзор мертвой земли.
Священник сидел в самом дальнем углу и только и делал, что читал свою Библию, копался в каких-то своих записях. Вероятно, задолго до трагедии он был очень ярым миссионером христианства, ибо большинство из его записей, судя по стилю изложения, были адресованы прямо в газеты и журналы СССР.
Ехали уже очень долго, и, очевидно, давно уже должен быть хоть где-то хоть один живой домик, в котором бы горел свет людских сердец. Не сразу, но потихоньку каждый начал осознавать, что что-то неладно. Ненароком вспоминались слова того злополучного старика. Вдруг мотор заглох, "спасатели" по одному вышли из буханки и начали о чем-то судорожно разговаривать, потирая руку об руку от холода. Один курил, другой нервно поглядывал на наручные, старые, 20-х годов выпуска часы. Как будто они что-то выжидали. Так прошло еще минут 5 и вдруг самый высокий кивнул тому, кто поменьше - они забрались в буханку, взяли свои вещмешки и, быстро выскочив, бегом направились в неизвестность.
Теперь то все было ясно: их снова на судебном распутье бросили, лишив надежд и мечтаний. Хотя только у богомольца не умирала надежда - даже тогда, когда все было настолько предсказуемо и очевидно.
И вот они одни - как и предвещал дядька Женя, на поле брани, без еды, воды - в старой, скрипучей буханке. Кто чего только не делал - кто-то вовсю искал аспирин в углах буханки, дабы разогнать кровь; кто-то пытался ходить в одну сторону на одно и то же количество шагов, дабы отыскать хоть что-то, озаряемое светом костра или керосиновой лампы, но тщетно. Вероятно, это была еще мертвая землю отчуждения, настолько все казалось бездыханным и омертвленнным.
Так прошло несколько дней, а, может, и недель - последние уже вовсе были в беспамятстве от голода и холода, пробирающего до костей. Кто-то ушел, кто-то погиб, но кто-то до сих пор еще оставался в буханке, где оставалось хоть какое-то тепло. Вся она уже была покрыта снегом и вряд ли ее теперь можно было бы отличить от небольшого снежного холма. Да пусть даже и увидят эту чертову буханку - кто подумает, что там остался кто-то, несчастный? Понятное дело, их просто бросили на произвол судьбы, ибо они никому не нужны - там, в живом мире, мире технологических инноваций и мире полного отчуждения от человеческих ценностей. Кому они нужны, они, дети радиации? Никому.
Что это было? Ответ на этот вопрос не может дать никто. Никто толком и не понял, что произошло в тот апрельский день, когда произошел тот самый роковой взрыв на ЧАЭС.
Последним в углу трясся тот самый священник, не отпуская из рук Библию. Он до последнего ждал, верил - но холод оказался сильнее. С каждой секундой сердце билось все медленнее, кровь уже давно перестала поступать к ногам. И вот она - роковая секунда, и дух миссионера воссоединился с Чернобыльской Зоной. Его вера была стальной, но он сидел на одном месте - дожидался небесного чуда там, где его просто не может быть. До последнего он был верен своей религии и Господу, но там не было веры и святости. Не было ее там, где земля была усеяна трупами из-за минутной человеческой ошибки. Там нет Бога, нет святого, нет человеческого. Есть только глухой, дремучий лес и дома, в которых еще несколько месяцев назад горел свет и был слышен семейный быт.
А одинокая буханка так и осталась одиноко тлеть посреди снежной пустыни под напором Солнца. Через несколько месяцев в нее забрел местный бродяга - и тоже не понял, что произошло.