Фестиваль 13 мая - Проза - Долганова

Дорогие друзья,

Сегодня у нас в гостях прекрасный автор,журналист, писатель, преподаватель, литературный тьютор, с 2004 года член Национального Союза журналистов Украины - Елена (Долганова) Аврамчук. Была главным редактором известных украинских журналов, возглавляла собственное издательство. Много лет работает со словом и для слова.
Основные темы представленного на фестиваль произведения — память рода, голос женщины, этно-культурные скрепы. Сегодня тема культурной идентичности и женского голоса как носителя культурного кода является одной из основных в творчестве и научной деятельности Елены.


Оливковое дерево
 
Будильник не подвел. Зазвонил вовремя, но функцию свою не выполнил. Леля проснулась за полчаса до сигнала, и заливистую трель уже сопровождал аромат свежемолотого и свежесваренного колумбийского кофе. Если «не свеже», другой эффект.
Другого ей не надо. Важно, чтобы все было так, как она спланировала три месяца назад, когда поняла, что поездка неизбежна.
Три месяца назад с ней случились Афины. Должны были раньше, конечно, но как-то не складывалось. Если Греция — то островная: Крит, Корфу, Родос; или — полуостровная: Халкидики, Пелопоннес. Афины — нет, не получалось. Но тут, надо же, совпало. Как стекляшки в калейдоскопе: щелк — и идеальный рисунок, грань в грань. Приглашение на конференцию — есть. Билеты из Лондона — нашлись. У Юльки — каникулы день в день. Британская зима (мокрая и холодная) с сентября успела даже таких закоренелых оптимистов, как Леля, перевести в разряд ипохондриков.
Одеться на плюс девятнадцать, надышаться морем, насмотреться на мандариновые деревья с дизайнерскими плодами, найти ресторанчик за углом и по утрам пить в нем кофе, укутавшись в шаль… В этом месте Леля совсем взбодрилась: наконец-то можно выгулять синие замшевые туфли, белое пальто и шотландский палантин в крупную синюю клетку — одежда, приспособленная к британской погоде, как медведь — к конькам.
Оставив себя в кафешке, завитой плющом, она быстро собрала свой любимый молочный чемоданчик, перебросила на флешку доклад со всеми атрибутами и объявила дочери готовность номер один. На их подружечьем языке это означало, что нужно состыковать рейсовые автобусы с временем регистрации, зачекинить билеты и выбросить из Юлькиного чемодана половину вещей.
— Мам, ну я тоже хочу много светлого, яркого, весеннего. Надоели эти куртки с капюшонами и худи с кроссовками.
— Ладно, переложу в свой. Если уж продлевать весну, то по всем правилам.
Доклад прошел удачно. Фидбеки коллег оставили приятное послевкусие, не первый раз они видятся, со многими Лелька работала проектно, это была та среда, в которой все говорили на особом мета-языке, который сторонний слушатель понимал примерно так, как конкистадор — язык индейцев Южной Америки. Принадлежность к узкой группе ученых, объединенных одной задачей, очень нравилась Леле. То есть — Helen, конечно. Здесь она была Хелен. Это, определенно, лучше Олейны.
В Лелины рабочие процессы Юлька не внедрялась, у неё были свои: во всех городах мира она старалась выискивать картинные галереи и простаивала в них часами, занося наброски в скетч-бук. Они договорились встретиться в центре, пообедать и побродить по Псирри.
Дышать... Глубокий вдох, полный выдох… Дышать, забыв о недавних искусствоведческих дебатах, планах и презентациях, лекциях и студентах — просто дышать… Леля улыбнулась: если бы сейчас ее попросили передать свои ощущения, пришлось бы применить ненавидимое ею истасканное клише «у меня нет слов», потому что, и в самом деле, все слова остались там, где она презентовала свою новую работу о роли женского голоса в сохранении этно-культурной памяти.
Леля готовилась к дебатам, но оказалось, что доказывать свою правоту было некому. Все прошло гладко, как по маслу. Оливковому, конечно.
Мать и дочь бродили по древнему городу, мечтая, чтобы он в них влюбился. Принял за своих — и не только потому, что корни. Просто очень уж красиво лег на кожу первый несмелый бронзой загар, и деревья с мандаринами и без шелестели им что-то приятное, а люди улыбались. Просто так, просто так…
И можно не думать о плане А, и Б, и прочие буквы, а сидеть на крыше и смотреть на Акрополь в матовых огнях. И думать о том, что когда-то его построили те, кто потом, через поколения, построят еще много всего прекрасного, и не только здесь. И в общем как-то все это докатится до них. До матери и дочери в белых одеждах.
Леля представила хронологическую прямую со стрелочкой справа, изрешеченную временными отрезками, датами, веками и эрами.
— Мам, осталась одна галерея, помнишь, в Псирри. Рядом с магазинчиком, где та роскошная зеленая рыба. Плоская и глазастая, на нефритовом постаменте, помнишь?
— Рыбу помню, галерею нет, но идем.   Только ту фенечку с золотистым деревом купим для Эммы, хорошо?
Подруга Эмма обожает Лельку и Юльку, незамысловатые браслетики из поездок и скотч-терьера Томаса. Там, в своей промозглой зиме, она ждет рассказов о Греции, которая впитана у неё с молоком британской матери и британского же Джеральда Дарелла. Правда, в отличие от семейства Дареллов, Эмма в Греции не бывала, но в виш-листе на следующий год обозначила Greece как top-of-the-bucket-list destination.
Кроме них в галерее не было никого. Двух одетых в белые одежды леди и очень красивого молодого человека, который сидел за компьютером и что-то в нем творил. Хорошо бы, не рисовал. Леля терпеть не могла все эти цифровые формы современного искусства, да и некоторые нецифровые тоже. В тайне от Юльки, которая находилась в перманентном состоянии изучения всех родов и видов искусства во всех его течениях и направлениях, демонстрируя если не всеядность, то академическую необходимость исследовать все («Мам, искусство отражает жизнь, а что, если унитаз — метафора этой жизни?»), Лелька искренне ненавидела унитазы, баночки с фекалиями и расчлененных заформалиненых акул.
Молодой человек оторвался от компьютера и заговорил с ними по-английски: несмотря на 50:50 Лелиной греческой крови и 20:80 Юлькиной, за гречанок их не принимали. Лельку еще так-сяк (яркая брюнетка, янтарные с зеленью глаза, характерный нос Афины Паллады), а Юльку точно — никак: копна русых волос, зеленые глаза, высоченная и худая, с британским английским, который хоть и не впитан с молоком матери, но усвоен прочно и на уровне вполне себе носителя.
— Могу я вам чем-то помочь, леди?
Смотреть на него было приятно: умные глаза, спокойная красота, красивые, грамотно вылепленные руки. Волосы слегка вьются, длина правильная. Никаких пирсингов, татуировок, колец на всех пальцах и на всех ушах, только кожаный черный браслет с платиновой вставкой. Лелька одернула себя: слишком пристально, неприлично даже так смотреть, он же не знает, что она не смотрит, а пишет портрет. Что делать, если так повелось с университета — рисовать картинки с натуры, придумывать людям судьбы, а потом забрасывать их в свои романы.
«Все, хватит, на картины смотри, там тоже судьбы», — подумала Лелька и повернула голову направо. Прямо в торце большого зала, во всю стену висела картина. Все полотно занимало дерево. С идеально выписанными листьями в оттенках, для которых даже у неё не нашлось бы эпитетов, с вывернутыми наружу натруженными тысячелетними корнями — огромное и очень мудрое оливковое дерево. Больше Лелька не видела ничего. И все вдруг стало на свои места, все чудесным образом сошлось к этой стене, на которой росло, укрепившись корнями в землю, огромное доброе дерево.
— Это мамина работа. Я знал, что она вам понравится. Как только вы зашли. Вы ведь понимаете меня?
— Да, понимаю.
— И я знаю, почему вам понравилась эта картина. На самом деле, она — центр нашей экспозиции, но не в этом дело. Вы ведь из тех самых греков? Понтийских? Я ведь прав? Моя мама тоже. Только она в Грузии росла, а вы?
— Мои предки из приазовских греков. Под Мариуполем были большие села. Их Екатерина переманила, из Крыма. А в Крыму — там они города-государства отстроили. Тира, Ольвия, Пантикапей, Херсонес. Слыхали?
— А потом? Вы историю рода своего знаете?
— Кое-что. Во времена моей молодости знать историю рода было недальновидно: на фантике — единая общность «советский народ», а внутри — террор. Лес рубят — щепки летят. Бабушка не любила говорить об этом. Знаю только, что ее исключили из педагогического института, а почему — она не рассказывала. Хотя учиться очень хотела, она ведь до поступления по-русски не говорила, только по-гречески, а тут выучила, экзамены сдала блестяще, да и училась отлично. В тридцать восьмом это случилось. Она потом в ателье швейном работала, дальше — муж, семья, дети, война.
— Да, и вот опять война. И снова там…
— и Мариуполя больше нет… Руины… И село, большое греческое село, по британским меркам — город, на оккупированной территории. Такая вот история…
— Мне жаль. Жаль, что не собрать вашу память, не склеить…
Через три месяца после Афин Леля снова собирала чемодан. Молочный. На нем еще синела наклейка афинского аэропорта. Наклейку Леля не сняла.
И снова совпало все. Как стекляшки в калейдоскопе: щелк — и идеальный рисунок, грань в грань. Только летела она не в Афины, а в Краков, чтобы там пересесть на поезд и добраться до Киева. В блокноте значилось только одно: архив.
Город встретил ее холодно. Обиженный, он не кивал ей каштановыми свечками. Она знала, что он простит и примет ее, просто им нужно время, чтобы понять друг друга.
Леля открыла двери маминой квартиры. Чисто и хорошо. Всякий раз, уезжая откуда-нибудь, она привыкла оставлять после себя идеальный порядок. Даже в гостиничных номерах и вагонах СВ. Дурацкая, конечно, привычка, зато как приятно возвращаться. Не разобрав чемодан, она быстро смахнула пыль с пианино (странно, но инструмент покрывался пылью быстрее всех остальных предметов интерьера). Пианино Леля любила — старинное, с гулким звучанием клавиш, оно напоминало ей о детстве. Здесь все напоминало о детстве. Часы в геометрическом дизайне 60-х, папина француженка (любимая кукла-сувенир, память о его полугодичной командировке в Париж), мамин кожаный саквояж, хранивший семейный архив.
«Ты мне и нужен, дружок», — Леля открыла защелку и стала перебирать содержимое. Когда-то она любила рассматривать телеграммы и открытки, которые слали в ответ на мамины поздравления родственники со всей страны. Тогда она не знала, что в ее жизни случится доброе оливковое дерево и красивый молодой человек, который разглядит в ней главное.
Письма с фронта. «Дорогая Лорочка! Будь хорошей девочкой, папа скоро победит всех врагов и вернется, и мы пойдем гулять в парк. Я куплю тебе мороженое и медвежонка. Целую тебя, моя девочка. До скорой встречи». Встречи не будет: через две недели после этой открытки Лорочкина мама, Шурочка, получит похоронку, в которой будет значиться, что ее муж Иванов Кирилл Федорович пал смертью храбрых. А Шурочка останется одна. Не одна, конечно, а с двумя миленькими дочурками, одна из которых, Лорочка, станет мамой Лели.
Леля очень старалась не повредить открытку, но слезы лились на вылинявшую розочку, которую непонятно где раздобыл в сорок втором году ее дед.
Бабушка Шура — добрая, красивая, веселая. Она помнила ее такой в своем детстве, а потом — в юности, и чуть позже — когда в киевской квартире раздастся телефонный звонок и бабушка, которая никогда и ничего ни у кого не просила, попросила ее приехать.
И Леля поехала. Отложила все дела и поехала. Она знала, что нужно ехать.
В свои девяносто три бабушка оставалась очень красивой. И очень доброй. А еще — веселой.
— Садись, успеешь еще набегаться. Просто посиди рядом, дай мне насмотреться на тебя… Мне страшно немного…
— Бабуль, ну что ты… Посмотри, какая ты красивая у меня, и молодая. Вон помада у тебя, свежая. И крем тональный…
— Да ну тебя, насмешила… Я не смерти боюсь, глупенькая… Я же там с дедушкой встречусь, так ведь? Ему 32, а мне 93, вдруг он меня не узнает?..
Слезы лились ручьем. «Что ты со мной делаешь, дерево?.. Что ты с нами делаешь, память? Нет, все правильно. Пусть. Это надо, надо… именно сейчас — надо», — Леля повторяла «надо», как мантру. Она давно сжилась с этим словом, и при всей его категоричности, не воспринимала врагом.
Надо искать. У неё была цель. Точнее — вопрос. Она привыкла задавать себе вопросы и учила этому своих студентов. Правильный вопрос — залог нужного ответа.
Вопрос был таким: почему бабушку Шуру — умницу, красавицу и активистку — исключили из педагогического института без права восстановления? Что-то не клеилось, не срасталось…
Мама все хранила в идеальном, рассортированном по темам, порядке. Бабушкин архив — справки, документы, грамоты — находился в отдельном файле, куда никто не заглядывал.
Она тщательно пересмотрела все бумажки, сверилась с датами — ничего. Ничего из того, что можно принять за ответ. Стоп. А это что? Откуда эта взялась? В файле ее не было…
«Иванова Александра Федоровна была отчислена с третьего семестра третьего курса…»… Что-то не то… Отчислена — это понятно, это она знала, но они должны были написать причину… Дата — 15 января 1938 года. Хорошо… А причина?
Леля достала лупу. Есть. Вот еще одна строчка, затерта резинкой… Хорошо, что она умеет обращаться с ветхими документами…
«Отчислена… как социально-опасный элемент»… Господи, как жарко… Леля расстегнула блузу… Дышать, дышать… Глубокий вдох, полный выдох…
Бабушка — социально-опасный элемент? Скорее можно было предположить, что Земля — квадратная и покоится на трех слонах и одной черепахе.
Надо искать. Один правильно поставленный вопрос тянул за собой другой, не менее правильный: что могло случиться в начале тридцать восьмого года, чтобы умницу, красавицу и активистку Шурочку исключили из рядов педагогов без права и на пушечный выстрел подступать к учебному процессу?
— Дим, привет!
— Лелька? Я рад, очень рад! Ты надолго? Чай, кофе, потанцуем?
— Ненадолго, Димыч, потанцуем обязательно, но потом, а кофе — давай прямо сейчас. Ты на машине?
— Буду через полчаса. Ты у мамы или у себя?
— У мамы.
— Еду.
Дима — одноклассник, друг, душа их компании. Даже во сне она бы набрала именно его номер: не было на свете другого человека, который бы обладал таким умением мгновенно и безошибочно оценивать ситуацию, раскладывать ее с математической точностью и подавать в удобном для логарифмирования виде. Он был информационным аналитиком — профессия крайне редкая и очень востребованная. Особенно Лелей, особенно сейчас. Да и просто увидеть родное лицо в обиженном городе было за счастье. Невозможное счастье.
Дима приехал через 28 минут, и уже очень скоро они пили кофе в новом и очень атмосферном кафе.
— Город живет и будет жить, не бойся, Лелька. Это я тебе как информационный аналитик говорю. Не дождутся!
— Дим, как же я счастлива, ты приехал…
— Счастлива? Что-то не заметно. Ревела? Рассказывай давай.
Леля сбивалась, ненавидя себя за нескладность речи — тоже мне, доктор философии, то да се… Зачем информационному аналитику твое оливковое дерево, мандариновый сад и мраморные тротуары Псирри?
Дима слушал внимательно, почти не улыбался, только в том месте, когда они с Юлькой оказались в толпе демонстрантов в центре Афин и прятались от слезоточивого газа в «Хилтоне». Дежавю какое-то, скажи? Как тогда, на Майдане? Уехать в Афины расслабиться, это ж надо…
— Лель, дай мне сутки. Дни рождения бабушки, дедушки, место рождения, в общем все, что нароешь. Смотри: бабушка — жена фронтовика, похоронка, не «без вести пропавший». Давай пробьем тему ее родителей. Мне нужны даты их рождения, братья, сестры. Сможешь достать?
— Я постараюсь. Уже знаю, где.
— Все, мне пора. Встречаемся классом, ты помнишь? Давай в августе, у тебя ж каникулы? Покупай билеты, мы подстроимся.
Они расстались. Пошел дождь, мягкий, легкий, добрый. Он смывал почти летнюю пыль, поил каштаны и стучал в окна. И прощал Лельку, а она — его. Домой идти не хотелось. Просто дышать…
Дождем, маем, городом.
К полуночи она слепила досье: все — о бабушке и дедушке, кое-что — о прабабушке, Екатерине Ивановне Дедеш, и прадедушке, Дедеше Федоре Васильевиче. Где жили, сколько детей имели, фамилии, имена, имена, фамилии… Письмо с Лелькиной генеалогией улетело в Вайбер, и скоро возле него появилось две птички: адресат просмотрел.
Утро настойчиво пробивалось сквозь шторы: эй, госпожа профессор, lets up! Госпожа профессор глянула в полированный шкаф и ужаснулась: отражение напоминало Оззи Озборна в пиковом состоянии.
«Ну и что? Зато тревог не было и свет не выключали. Значит — будем жить!» — подумала Леля и быстро повторила свою утреннюю рутину, только не в Лондоне, а в городе, с которым они вчера так чудно помирились. К моменту, когда кофеварка завершила свою магию, Леля была готова. Льняной молочно-белый костюм, идеально уложенные, еще недавно торчавшие в разные стороны, волосы, легкий утренний мейкап, кроссовки (ей ходить — не переходить), сумочка кросс-боди (пляж-баня-ресторан) — let’s go. Они договорились на одиннадцать. У Золотых Ворот.
Леля взяла такси.
— Пожалуйста, самой витиеватой дорогой.
— Понимаю. Через Чернигов на Троещину?
— Примерно. Через центр — в центр.
Она приехала раньше. Чтобы подышать. Глубокий вдох, полный выдох… Что-то тянет в левом подреберье… Просквозило, наверное… Дышать. Дышать…
Дима пришел без двух минут одиннадцать.
— Привет.
— Привет. Что?
— Лель, ты только не волнуйся…
— Дим, когда мне говорят «не волнуйся», это значит, что волноваться надо.
— Не надо. И знаешь, почему?… Я тут про дерево твое думал… Черт, мистика какая-то… И дерево это, и Афины, и даты… Не волноваться надо, тут другое. Ты нашла то, что тебе было нужно. Нашла. Должна была найти. Значит, замкнулся круг. Задача сошлась с ответом, понимаешь, что это? Не знаю, как у вас, людей науки, а у нас это как файл на своем месте. Система справилась, дело сделано. Закрыто дело.
— Дим, не томи, какое дело?
— Помнишь, ты говорила мне про 8 февраля? Что это был как раз тот день, когда ты дерево обнаружила?
— Конечно. Это и дата конференции тоже.
— А теперь открой эту папку. Она твоя.
Леля чудом справилась с дрожью в руках. Опять эти руки… «Дедеш Федор Васильевич, 1883 года рождения, село Константинополь, Великоянисольский район, Мариупольский район, грек, был арестован 11 января 1938 года и расстрелян 8 февраля 1938 года по обвинению в греческом национализме и контрреволюционном мятеже»…
8 февраля.
88 лет назад, 8 февраля, она увидела дерево. С идеально выписанными листьями в оттенках, для которых даже у неё не нашлось бы эпитетов, с вывернутыми наружу натруженными тысячелетними корнями — огромное и очень мудрое оливковое дерево…
Леля подняла глаза. В них не было слез. Странно. Какие сухие глаза…
— Лель, ты в порядке?
— Да, Дим, все хорошо.
— Я сделал тебе копию вот этого документа — здесь про греческую операцию НКВД 1937-1938 годов, приказ 50215. Тогда было расстреляно по некоторым подсчетам от 15 до 25000 греков. Статья 58 УК РСФСР. Все решалось «тройками»: три енквдешника, без суда и следствия, могли отправить в Сибирь или расстрелять на месте. Сейчас мы знаем доподлинно дату расстрела. Место тоже выясним. Понимаешь, они скрывали, где приводили приговор в исполнение.
— Спасибо, Дим…
— Ну, что ты, Лелечка. Прости, мне бежать надо, работа. Ты справишься сама? Может, я Иришке позвоню, она ребят маме моей отвезла, хочешь?
— Нет, Димыч, я справлюсь, а Ирише привет. Я наберу ее. Обязательно.
Они вышли из кафе, и Димка помчался составлять свои сложные программы и формировать файлы, а Леля побрела к Михайловскому собору. Город укутал ее майской шалью, и каштаны с зажженными свечками вытянулись в карауле перед высокой стройной женщиной в молочно-белом льняном костюме.
Ляля шла и думала о прадеде. О холодной ночи 11 января 1938 года… Как те трое пришли и забрали его из дома, в котором когда-то жило тринадцать детей, теперь-то меньше, конечно, Шурочка вышла замуж, и Тина, а Маруся не вышла, но уехала в город учиться, общежитие получила… Не разбудить бы остальных, Катенька, ты не плачь, это недоразумение, там разберутся.
Тринадцать детей, шутка ли… Прокормить, поднять на ноги, образование дать… Взял надел земли, надо работников нанять, самому не справиться… Ничего, выдюжим…
Мысли путались. То прямая речь, то косвенная. То она о прадеде, то он — о семье. Что-то подобное вертелось в ее голове однажды. Опять дежавю? Да нет, же… Руфтоп, матовые огни Акрополя… Тогда она думала о том, что, возводя это храмовое величие, ее предки протягивали руку ей и Юльке. И прадед, которого забирали те трое, а потом расстреляли, пусть не те, так другие, — тоже протягивал.
О чем он думал, уходя в вечность? О Катеньке и детях, точно не о себе. Лелька это знала наверняка. Так будет думать ее бабушка Шура, его дочь: обо всех, о себе — как там уже сложится. Так будет думать ее мама, Лорочка, его внучка: о себе — в последнюю очередь, первый кусок мужу, второй детям, третий ей. Так будет думать сама Лелька, забывая купить ночной крем anti-age для себя, но методично выискивая что-то инновационное для юной и прозрачной Юлькиной кожи. А потом, когда-нибудь, у Юльки появится малыш, и сегодня такая независимая, яркая, умная, стильная, она забудет об утренней рутине и не расстроится, когда на рассвете в зеркальном отражении вместо ухоженного идеального лица появится мордашка бабайки с прической Оззи Озборна в его пиковом состоянии.
Кроссовки, хоть и призваны были мчать ее, как кота в сапогах, по киевским холмам, как-то быстро сникли и напоминали красивые, но очень уж «испанские сапожки». Лелька окинула взглядом площадь и наткнулась на скамью. В отличие от британских benches с памятными надписями, эта лавочка имени не имела и не была посвящена никому. «Вот бы и у нас была такая традиция — давать скамейкам имена. Я назвала бы ее именем Дедеша Федора Васильевича. Отца тринадцати детей и честного, доброго, работящего мужа. Грека. Мятежника и контрреволюционера. Который хотел, чтобы дети и дети детей, и их дети были счастливы. Простое желание простого человека. Расстрелянного в сибирской глуши». Лелька почему-то представила его стоящим в белой рубахе под шелестящим листочками в оттенках, для которых даже у неё не нашлось бы эпитетов, дерева. С вывернутыми наружу натруженными тысячелетними корнями — огромное и очень мудрое дерево. Не оливковое, конечно.
В ту минуту того дня, 8 февраля 1938 года, 88 лет назад, за несколько секунд до вечности, обозначаемой все той же восьмеркой, только перевернутой, оно могло бы быть его опорой. Лельке этого очень хотелось.
Пусть не оливковое, дуб тоже подойдет. Лишь бы корни были. Корневая система.
Не бывает, чтобы у зла не было противоядия. Так устроен мир, как химическое уравнение. Сумма коэффициентов слева равна сумме коэффициентов справа. В личном уравнении прадеда так не случилось, и система террора снесла его жизнь своим чудовищным цунами, но законы природы не изменишь, потому что есть другая система. Та, что сносит террор.
Корневая. Та, которая вгрызается в землю и выдерживает цунами. А если бы это было не так, их бы с Юлькой не было на этой земле.
Каштан над скамейкой имени ее прадеда кивал своей белой свечкой. Город окончательно принял ее — с оливковыми деревьями, женским голосом как носителем этно-культурной памяти и скромной фенечкой с каштаном, которую через неделю примерит британская подруга Эмма. Они будут сидеть у камина и пить молодое греческое вино, время от времени поглядывая на Эммин top-of-the-bucket-list destination…