Мудрость дня

Между ними отношения были дружеские, почти приятельские, вопреки всем стереотипам про сестер. Родители часто мотались по командировкам и предоставленные сами себе, они жили в теплом своем уютном мирке. Подшучивали друг над другом, над кошкой, которая жила вместе с ними, по очереди говорили за неё, как будто она участвовала в их диалогах и подтрунивали этим же «если ты ждешь ответа от кошки, то хочу напомнить что это животное» или наоборот, когда как-то поздней осенью она сидела и смотрела недвижно в стену, нахохленная, укутанная тёплый пушистый махровый мамин халат, замотав и кошку теплым коконом, и сестра, проходя мимо, глянув на них «что-то психи сегодня притихли», и Таня не задумываясь также устало глядя в стену «мы просто ждём, пока ты уйдёшь, чтобы спокойно поговорить». Они хохотали над своими шутками, прибаутками, кошками, собаками, учителями, дворовыми историями, которыми обе были переполнены и переливались каждый день.

Сестра уже выросла из школы и школьной формы и упорхнула дальше, но учителя у них были общие и это тоже скрепляло, склеивало, добавляло прочных ниточек узнавания привычек, общих теплых моментов, связывающих их. Рассказывая, как прошёл день в школе, Таня упоминала мелкие детали, которые возможно не имели для других никакого существенного значения, как например сидя на уроке экономики у директора, когда тот спросил про Китай и какое чудо реформ совершили их правители за последние годы и класс умолк на миг, вспоминая ответ по прошлым темам, а по коридору мимо шла Моника Франтишковна, бодро выстукивая каблучками уверенность и гордость учителя литературы. Вспомнив вдруг, что это кабинет бестолкового десятого «Б», у которого впереди сочинение по «Войне и миру», а глупый звонок с урока оборвал ее накануне на самом взлете и не дал возможности дорассказать, выдать ключи к тайным чуланам этого произведения, с порога, не обращая внимание на директора, начала досказывает свою мысль, как будто все это время со вчерашнего дня стояла на паузе. И как директор спрашивал потом «что это было?», но смотрел при этом горделиво и радостно, мол, видали, какого педагога я вам с другой школы переманил, не подведите теперь, будьте достойны. И как класс хохотал в ответ счастливо, словно бы любимая мама вытворила, что-то очередное, чудное, но такое родное...

Как кошку они купили вместе, ещё котёнком, породистую, у заводчика. Как долго он рассказывал им о важности правильного кормления котят, они кивали головой в ответ счастливо, а дома накормили котёнка борщом зачем-то, и все сразу стало плохо естественно, и как они ехали потом в клинику вместе. Авто было мамино, старая кляча, со сцеплением и механикой, ее оставили специально, чтобы девочки подрастая и получая права, могли оббивать ее об все ошибки и бордюры. И как они не смогли закатиться на горку с первого раза, как заглохли потом на трамвайных путях, и Таня орала страшным голосом «трамвай!», не смея отцепить руки от котенка. Ладошки потели, котенок был от этого весь обсмоктанный и еще более жалкий. А старшая сестра Анька, спокойная, словно долбанный Джеймс Бонд, заводила и заводила двигатель, выжимала сцепление и поддала газу, так что они стартанули прямо из-под носа вагоновожатой, пучащей глазом и летящей на них в рыбьем аквариуме вагона.

Все у них было хорошо. А потом конечно же появился он. Позвонил в дверь, словно всю жизнь только сюда и таскался, сунул ей торт, торопливо бросил «я Демид» и прошел деловито на кухню. Рушить им мир, гармонию и баланс. Был он длинный, чуть сутулый, неуклюжий от волнения и переполняющего его счастья. Ерошил светлую челку своими ручищами, смешно поправлял указательным пальцем ботанские очки на носу и смотрел на Аньку так, что… безнадега в общем. Видно было, что он тут надолго и все вечера теперь, книжки, киношки, кафешки будут у Аньки с ним.

По началу по какой-то неведомой инерции они все еще обретались все вместе в одном мире, но те двое все больше закругляли его, зацикливали на себе. У них было свое отдельное измерение с намеками, взглядами, случайными прикосновениями. Присутствовать при этом было также невыносимо, как невольно подглядывать сокровенное. Только им двоим принадлежащее. И она отстала потихоньку, отдалилась, отпочковалась, отклеилась. Родители по-прежнему появлялись дома набегами, слишком нервные и замотанные, чтобы замечать, как вокруг младшей дочери рос и напитывался кокон одиночества и пустоты. Долгую зиму она как-то так и провела в туманной вате депрессии, заставляющей близоруко щуриться и скрывать дальние горизонты. Валялась на кровати ничего не делая, разглядывая потолок и слушая, как мысли шариком пинг-понга скачут в голове, отталкиваются, но не задерживаются, вылетают, упархивают. Чаще всего в голове просто болталась строчка из стихотворения «то, к чему сложнее всего привыкнуть, я одна, как смертник или рыбак».. вздох, поворот на другой бок «я одней всех пьяниц и всех собак».. тяжелый вздох и совсем уже на тихом выдохе «ты умеешь так безнадежно хмыкнуть, что похоже дело мое табак»..* Что-то ела, что-то пылесосила, готовила на автомате уроки, поругалась с учителем литературы, потому что пыталась привести тысячу доводов, что любовь – это глупое чувство, которое приносит с собой одни потери, боль и разочарование.

А потом пришла весна. На всех деревьях как-то разом вылупились нежно-зеленые листочки. Солнце как-то сразу взяло весь мир в оборот и припекло, как бывает только на юге, резко, жарко, чтобы сразу из сапогов в летние тапочки. И в соседнюю квартиру переехал молодой одинокий сосед. Нет, не так. Очень. Симпатичный. Сосед. Сразу как-то расхотелось повеситься или отравиться. Захотелось действовать.

Неделя на наблюдательном посту под дверью и она уже примерно ориентировалась, где, как и когда можно его правильно поймать «придержите лифт, я уже бегу» и долгая минута наедине, пока лифт, шурша и покряхтывая, везет их. Лихорадочные темы, словно бы карабкаешься по отвесной стене и судорожно пытаешься зацепиться хотя бы словечком, движением, жестом, выстроить доверительную цепочку, протянуть ниточку к сердцу. Случайные встречи в магазине у дома «вы не прочтете срок годности, забыла дома очки», «а этот сыр еще не пробовали?», «карту дома забыла, вы не оплатите, а я скину… номерок телефона продиктуете?» и робкие сообщения потом ему по любому поводу «у вас свет тоже выключили?», «почему-то воды нет, авария?».

Горячий, жаркий апрель ушел на бесполезную топку льда между ними. Из плюсов она тоже начала бегать по утрам, будто бы всю жизнь любила это делать. Из минусов, одиночество стало ощущаться еще глуше, еще более бездонным и бесконечным. Он пресекал любые разветвления беседы, обдавал холодом в ответ на откровенности. Она подходила к зеркалу, придирчиво осматривала себя: круглые очки – это минус, копна пшеничных волос – это плюс. Мягкие и пухлые губы – несомненный бонус. В остальном девчонка, как девчонка. На уроках, пряча карты под тетрадки раскладывала таро, спрашивала пытливо «что он думает обо мне?», «как относится ко мне?». Карты уклончиво обходили острые вопросы, туманно намекая на безразличие. Попробовала тяжелое оружие из боевого макияжа, но сосед только вздрогнул и сменил все свои графики. Как будто понял все про нее, рассекретил ее маневры. А потом совсем уже запредельное, когда спускалась она в лифте ранним утром на пробежку, внезапно подсел к ней совсем с другого этажа. И был весь такой светящийся, счастливо-масленый, что сердце кольнуло и екнуло моментальным пониманием. В то утро она бежала совсем уже отчаянно, изматывая, будто можно убежать от всего этого саднящего внутри. От своих фантазий, как они болтают вечера напролет легко и непринужденно, подшучивают друг над другом, такие близкие и легкие, словно бы летящие, как на картинах Шагала над городом, домами… и все кругом в тихой и невесомой музыке любви.

Весь май она обратилась к эзотерике. Записочки на новую луну, аффирмации. Где-то фоном бубнили учителя про домашние задания, хвосты по проектам, «сдайте учебники!», «принесите справки!», «напомните родителям про РодСобр!». Она помнила только про то, что в желании главное правильно его сформулировать и послать в небеса: пишем записочку, сжигаем, пепел в окошко и прибавляем «пусть сбудется во благо!». Химия и физика еще хоть как-то отзывались в ней, как дополнительные термины к любви. Словно бы названия из старых сериалов по телеку. Остальные предметы так и не смогли ни завлечь, ни увлечь, ни добавить привлекательности в глазах и посещаемости. Анька с Демидом читали длинные нотации. Что-то про поступления, экзамены, испорченные отношения с учителями, аттестаты, но были так бесконечно и узнаваемо счастливы, что она если и соглашалась на эти нудные лекции, то только ради того, чтобы пополнить список качеств «отношения моей мечты». Там уже было много всего и разного про одинаковый юмор и вкусы в одежде, а в них она напитывалась опытом и нюансами «чтобы также мне локон поправлял, если выбьется», «чтобы так же за руку держал, будто небрежно, но при этом нежно и крепко».

Кое-как она доковыляла до июня. Закрыла хвосты, сдала учебники, сложила стопочкой тетрадки и зашвырнула их на верхнюю полку. Анька с Демидом перебрались на отдельную квартиру всерьез строить семейный быт, родители умчали на все лето в очередную бесконечную по счету командировку, сосед переместился на тот самый счастливый для него этаж. Она осталась одна как будто бы не только в квартире, но и в мире, но обнаружила вдруг, что это уже больше не тяжелая, давящая и удушающая плотная подушка. Это было как будто бы свобода, переливающая через окна и балкон ее квартиры и разливающаяся вовне, повсюду. Как будто перещелкнуло что-то внутри и оказалось, что для счастья достаточно себя самой. Улыбнулась себе в зеркало, замотала небрежный пучок на макушке (первое правило красивого пучка, не говори ему, что собираешься выходить из дома), примерила новенькое коротенькое платьице, захотелось выйти на теплую улицу. Пройтись босиком по теплой, согретой солнцем пыли. Лимонада со льдом. Болтовни ни о чем. Написала Саньку «выйдешь?». Отношения их были странными и прерывистыми. Ходили вместе в один сад, потом учились в параллели, но были словно бы из разных миров. Он производил впечатление человека, который в жизни не встречался с книжкой, но был незаменим в ремонт-настройка чего угодно. Словом много пользы, от которой сам радовался, но не вызывал романтических чувств, чем был безопасен и кроме того, тот, с кем прошел через испытание под названием детский сад – это безусловно либо боевой товарищ, либо брат, либо кто угодно, но не объект любви.

Санек был молчалив, весь его словарный запас состоял из фразы «мудрость дня», которая в зависимости от интонации отражала весь спектр эмоций от радости до горя. В общем, незаменимый собеседник для теплого летнего вечера, когда хочется молчать, бродить по городу и впитывать лето.

Когда ноги совсем уже вышли из чата от усталости и нагрузки, они плюхнулись возле театра, счастливо выдохнув. На против них давали закат на фоне фонтана. Детишки визжали, убегая от струй. Роллеры и скейтеры соревновались в прыжках на первенство «кто быстрее уработает бордюры». Из колонок вокруг площади доносилась что-то знакомое, давно забытое с уроков музыки, классическое, но такое вдруг прекрасное, вплетенное в этот вечер и закат и визги и стуки колесиков и радостные вскрики от удачных трюков. Она сняла очки, чтобы протереть их, Санек повернулся к ней, подвинулся близко-близко, так что было слышно его дыхание и нотки пряной мяты от мохито. Подумалось вдруг, холодные ли его губы после льда и невыносимо захотелось попробовать их на вкус. «Знаешь, в чем мудрость этого дня? – он улыбнулся тихо, едва заметно, словно бы посвящая ее в какую-то важную тайну. – Когда ты снимаешь очки, становишься как будто обезоружена. И такая родная». И пока она целовала его губы, которые оказались очень мягкими и действительно чуть холодными, все казалось ей, что парят они сейчас над площадью и городом и миром в этих теплых объятиях летнего вечера под музыку, где что-то от скрипки, что-то от арфы, что-то от бубна и периодически треугольничек делает такое радостное «бздынь!».

Не врал в общем Шагал. Любовь действительно такая и есть: легкая и парящая над землей против всех земных законов и правил.



———-
* Вера Полозкова «И катись бутылкой по автостраде»