Одолень-трава ч. 12 Тварь у пруда

Колёса телеги мерно постукивали по разбитой дороге, уводящей на север — к Санкт-Петербургу. Мы так и ехали в телеге с Максимом Николаевичем. Рядом с нами устроился Гром, за прошедшие два дня уже окрепший и полный сил.

Максим Николаевич терзался тяжёлыми мыслями относительно наследства, всё же решился просить помощи у родного брата своей матушки, Ивана Андреевича. Поэтому мы слегка отклонились и двигались в сторону Усвят. Путь проходил через почтовые перегоны: постоялые дворы, трактиры, небольшие деревни. Дорога была долгой, ехали медленно — берегли лошадей, да и спешить особо некуда.

На третью ночь мы остановились в небольшом трактире. Расположен он был удобно - у перекрёстка трёх дорог. Бревенчатое строение выглядело ветхим, но внутри оказалось уютным: окна светились тёплым светом, из трубы шёл дым, пахло печёным хлебом и жареным мясом.

Хозяин, плотный мужчина с рыжей бородой, радушно встретил гостей:

— Добро пожаловать, господа! Комнаты есть, ужин подам мигом.

— Спасибо, любезный, — кивнул Максим Николаевич. — Распорядись, чтобы лошадей накормили и осмотрели.

Я, разобравшись с пожитками, выйдя из телеги, сразу обратил внимание на жену хозяина — худенькую женщину лет сорока. Она передвигалась медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Лицо её было бледным, под глазами залегли тёмные круги, а движения были вялыми и неуверенными.

«Что-то не так», — подумал я, вглядываясь внимательнее.

Ведуны умеют видеть ауру — тонкие цветовые оболочки, окружающие живых существ. У женщины аура была тусклой, с рваными краями, в ней преобладали серо-зелёные и бурые тона — признаки сильной порчи или тяжёлой болезни.

— Ермолай, помоги занести вещи, — обратился Максим Николаевич к вознице. — Ты идёшь? — он глянул на меня.

— Я скоро. Сначала кое-что проверю.

После чего подошёл к женщине:

— Простите, сударыня, вы неважно себя чувствуете?

Та слабо улыбнулась:

— Усталость, молодой человек. Ничего страшного.

— Позвольте я помогу. Я немного разбираюсь в травах и лечении.

Женщина колебалась, но тут подскочил хозяин, внимательно слушавший разговор, и вмешался:

— Пусть поможет, Марфа. Вижу же, что тебе с каждым днём всё хуже.

— Я сейчас соберу нужные травы. Ждите.

Я вышел за пределы трактира, вдохнул свежий вечерний воздух и сосредоточился. Я шёл по лугу в сторону небольшого леса, внимательно вглядываясь в растения — не просто глазами, а внутренним зрением. Каждая трава имела свою ауру, свою энергетику и свой цвет. Я выбирал травы не глядя на них, просто по ауре: нежно-зелёный и яркий цвет — беру! Белый с лёгкими желтоватыми нотками — беру тоже! По-иному серость из женщины не изгнать!

Вернувшись в трактир, я быстро подсушил собранные травы на печи, а после приготовил отвар, добавил немного мёда для вкуса и дал женщине выпить. Затем провёл рукой над её головой, читая заговор:

«Силы небесные, силы земные,

Исцелите, очистите, укрепите.

Пусть уйдёт болезнь, пусть уйдёт порча,

Пусть вернётся здоровье, вернётся удача.

Слово моё крепко, дело моё верно.

Да будет так».

Уже спустя пару часов женщина почувствовала облегчение: лицо порозовело, дыхание выровнялось и не смотря на поздний час появился хороший аппетит.

— Спасибо тебе, добрый человек, — обратилась она ко мне. — Думала, что не переживу эту зиму…

— Теперь всё будет хорошо, — я улыбнулся. — Кто-то навёл на вас порчу, я сделаю оберег...

Утром мы продолжили движение. Теперь наш путь лежал через глухие леса к небольшому городку, где жил дядя Максима Николаевича — Иван Андреевич, отставной военный.

— Надеюсь, дядя Иван поможет нам разобраться с наследством, — задумчиво произнёс Максим Николаевич. — Он человек опытный, да и родственник.

— Главное, чтобы он был на нашей стороне, — осторожно отметил я. — Врагов у нас и так хватает.

Дорога становилась всё более глухой. Лес сгущался, ветви деревьев переплетались над дорогой, создавая мрачный свод. Гром настороженно принюхивался, иногда глухо рычал.

— Чувствуешь что-то? — спросил я у пса.

Гром гавкнул один раз — коротко и утвердительно.

К вечеру четвертого дня мы добрались до Усвят. Дом Ивана Андреевича стоял на первой улице городка. Был он менее основательным, чем у Елизаветы Андреевны, но все равно, добротный, с резными наличниками и высокой деревянной оградой.

Наконец мы подъехали к воротам. Спустя несколько мгновений нас встречал сам хозяин. Иван Андреевич оказался крепким мужчиной лет пятидесяти, с лихими усами и пронзительным взглядом. Он сразу узнал племянника:

— Максимка? — удивлённо воскликнул он. — Какими судьбами?

— Дядя Иван! — Максим Николаевич спрыгнул с телеги и подбежал к нему. — Нам нужна ваша помощь.

После того, как всех накормил Иван Андреевич внимательно выслушал рассказ племянника о наследстве, заговоре и преследователях. По ходу рассказа лицо его становилось всё более хмурым.

— Так, — произнёс он наконец. — Значит, не только жена твоего дяди замешана, но и купец Григорий Семёнович, и чиновник из управы… Недурная компания.

— Мы уже столкнулись с их людьми, — добавил я. — Они готовы на всё: и убивать, и поджигать...

— Вижу, что не шутите, — кивнул Иван Андреевич. — Оставайтесь у меня на пару дней. Отдохнёте, приведёте себя в порядок. А я тем временем разузнаю, что к чему и соберусь в дорогу.

На следующий день мы столкнулись с Иваном Андреевичем во дворе. Тот хмуро посмотрел на меня:

— Ты ведь ведун, Василь, — произнёс он. — Помоги разобраться с бедой нашей. В Усвятах люди пропадают. То женщина за водой пойдёт — и нет её. То ребёнок возле пруда играл — и след простыл.

— Да и моя родственница далекая седьмого дня как пропала...

— Давно это началось? — спросил я.

— Месяца два уже, — вздохнул Иван Андреевич. — Сначала думали — заблудились где-то. Потом поп приходил, святил берега от нечистой силы — а всё равно пропадают. Народ шепчется: мол, русалки виноваты. Теперь вечерами к воде никто не ходит, бабы из колодца воду носят, дети у домов сидят. Страх по округе...

— Пойду посмотрю, — кивнул я. — Сегодня же ночью.

Вышли в ночь на пару с Громом.

— Слушай и ищи всё подозрительное, — наставлял я, гладя его по голове. За пару часов мы обошли большую часть берега реки, однако, кроме шума, камышей, кваканья лягушек и редких всплесков крупной рыбы, ничего не заметили. После чего пошли осматривать пруд.

Пруд в Усвятах был тихим, тёмным, окружённым густыми зарослями камыша. Над водой висел лёгкий туман, а луна отражалась в чёрной глади, будто серебряная монета. Я шёл осторожно, ступая по мягкой траве, прислушиваясь к каждому звуку: шороху камыша, далёкому крику ночной птицы.

Наконец, устав ходить, я выбрал место на небольшом холмике у берега, расстелил плащ, достал горсть соли и очертил круг защиты. Рядом разложил травы: полынь, зверобой, чертополох — для защиты. В маленьком бронзовом фонаре горела специальная заговоренная восковая свеча. Чтобы не привлекать внимания, я укутал его платком. Гром, верный пёс, устроился рядом, настороженно принюхиваясь.

Час шёл за часом. Луна поднялась выше, туман стал гуще. Я уже начал думать, что слухи преувеличены или ищем мы не там, как вдруг из камышей донёсся плеск, затем тихий смех — детский, но какой-то нечеловеческий. Гром зарычал низким горловым звуком, шерсть на загривке встала дыбом.

— Тихо, друг, — шепнул Василь, гладя пса по голове. — Вижу.

Из тумана, прямо из воды, выбралось странное существо. Маленькое, горбатое, с длинными тонкими руками и спутанными волосами, свисающими до земли. Кожа у него была сероватая, блестящая, как у жабы, а глаза — большие, круглые, жёлтые, как у совы. Шишига!

Она заметила меня и зашипела, обнажив мелкие острые зубы:

— Чего пришёл, ведун? Не твоё это дело! Уходи, пока цел!

— Верни тех, кого забрала, — твёрдо сказал я. — И больше не трогай людей.

— Ха! — скрипуче рассмеялась шишига. — Они мои! Я их заманила, я их и держу! А ты… ты будешь следующим!

Шишига бросилась вперёд с неожиданной скоростью, сделав огромный прыжок в пять саженей. Её длинные пальцы царапнули воздух в пяди от моего лица. Я отпрыгнул, бросил горсть соли прямо в морду твари. Соль вспыхнула голубым огнём, шишига взвизгнула и отпрянула.

— Не на того напала! — крикнул я.

После начал читать заговор, слова лились плавно, уверенно:

Силы земли, силы воды,

Отступи, нечисть, от моей свободы!

Круг мой крепок, слово моё твёрдо,

Уходи туда, где темно и холодно!

Не тронешь больше ни дитя, ни мать,

Назад в трясину — и не восставать!

Шишига завизжала, запрыгала на месте, топчась и размахивая руками:

— Не выйдет! Не выйдет! Я сильнее!

Она бросилась снова, на этот раз целясь мне в ноги. Я отпрыгнул, но тварь успела зацепить длинным ногтем — на голени осталась царапина, которую тут же люто защипало. Гром коротко рыкнул и прыгнул вперёд, вцепившись шишиге в руку. Та взвизгнула, тонко и резко, от её визга заложило уши, а перед глазами пошли тёмные круги. Она отшвырнула пса в воду, но это замедлило её движения.

Я быстро схватил веточку полыни, поджёг её от фонарной свечи и очертил круг вокруг шишиги:

— Повинуйся! — громко и властно произнёс я. — Ты связана словом и огнём. Верни людей и уходи навсегда!

Шишига замерла, зашипела, заскрежетала зубами, но силы заговора были сильнее. Она согнулась, затряслась, а затем из её груди вырвался туманный клубок. В нём проступили очертания — женщина, ребёнок, ещё кто-то… Тени медленно поплыли к берегу, растворяясь в воздухе, будто возвращаясь туда, где им положено быть.

— Свободны, — тихо сказал я.

Шишига, обессилевшая, упала на колени:

— Ты победил… ведун. Но помни: вода помнит, вода зовёт…

— Уходи, — повторил Василь. — И не возвращайся.

Тварь кивнула, скользнула в камыш и исчезла в глубине пруда. Вода всколыхнулась и снова стала спокойной.

Я постоял, подумал, а после, поддаваясь наитию, развязал узелок, достал одну из серебряных монет, что дал мне Прохор, и бросил в пруд вслед за шишигой. На мгновение показалось, как вся вода в пруду резко посветлела, а затем приняла свой обычный цвет.

На рассвете я вернулся в дом Ивана Андреевича. Тот встретил меня встревоженным взглядом:

— Ну?

— Больше пропаж не будет, — устало, но уверенно ответил я ему. — Это Шишига, и больше она не тронет людей.

— Ты её… убил?

— Нет, но лишил её сил, без них она ничто, — покачал я головой. — Я заставил вернуть всех тех, кого она заманила. Они теперь в мире духов, обрели покой.

Иван Андреевич перекрестился:

— Спасибо тебе, Василь. Все Усвяты тебе благодарны будут.

— Пусть люди теперь ходят к воде без страха, — улыбнулся я. — Пойду отдохну. Ночь была долгой.

Гром, идущий рядом, тихо гавкнул, будто соглашаясь. Солнце поднималось, рассеивая остатки ночного тумана. В Усвятах снова наступал мир и покой.