Японский Сад

Ей было пятнадцать, когда они переехали на родину отца — в Нью-Йорк. Мать, как всегда, молчала; трудно было понять, хотела ли она этого переезда. Мизуки любила мать, но откровенничала только с отцом. Наверное, ему было нелегко в Токио: западному человеку трудно понять японца. Позже он говорил о жене:
— Я никогда не знал, о чём она думает. Мог судить лишь по покорному согласию или тихому сопротивлению.
Сначала они жили у брата отца, недалеко от Центрального парка. Мать по утрам уходила в парк, а потом открыла для себя японский сад в Метрополитен-музее и стала бывать там каждый день.
— Опять ушла в Японию вместо того, чтобы обустраиваться здесь, — полушутя говорил отец.
— Тебе нелегко, — сказала Мизуки. — Я тоже её не понимаю. Хорошо, что у меня есть ты.
Он искал квартиру. У матери было только одно условие: чтобы жильё находилось недалеко от японского сада. Наконец отец нашёл маленькую квартиру на 76-й улице, рядом с Третьей авеню.
Когда они переселились, всё внимание он переключил на дочь. Ещё в Японии её учительница музыки говорила, что Мизуки станет талантливой скрипачкой. С тех пор отец решил: она будет учиться в Джульярде.
Мизуки нравился Нью-Йорк. Каждый день в этом городе что-то происходило. Особенно она любила концерты в Центральном парке. Если позволяла погода, все выходные она проводила там, переходя от одного музыканта к другому. А в дождливые дни уходила в Метрополитен-музей — на вечерние концерты в залах.
Однажды она забрела в японское крыло и вышла в сад. На одной из скамеек сидела мать и слушала журчание воды. Лицо её словно светилось изнутри. Этот образ — мать, сад и тихая вода — Мизуки запомнила навсегда.
Потом она окончила Джульярд и увлеклась джазом. Ей нравилось всё американское.
— Это твоя любовь ко мне или протест против матери? — смеялся отец.
— Нет. Это мой собственный путь, — отвечала она.
Прошли годы. После одного из концертов в японском зале Метрополитен-музея Мизуки, вышла в сад. На той самой скамейке никого не было. Она села. Хотелось забыть обо всём в этой тишине, нарушаемой лишь журчанием воды.
И вдруг Мизуки поняла, что сидит точно так же, как когда-то сидела её мать.