Зелёная тетрадь N4. 7

Регина потянулась, чтобы закинуть последние влажные ползунки на верёвку. И вдруг в правую грудь впилась слепая, раскалённая клешня. Боль была настолько внезапной и яростной, что она ахнула и пригнулась, будто от удара. Внутри что-то рвануло. Поползло вниз. Густым, расплавленным свинцом.

Она добежала до комнаты, держась за стены. В зеркале мелькнуло перекошенное лицо. Правая грудь под хлопковой блузкой была неестественно увеличена, тугая, как барабан, и отливала синюшным, мраморным оттенком. Она сжала сосок пальцами — ничего. Ни капли. Только пульсирующая, нарастающая боль и дикий страх, знакомый всем матерям: «А ребёнок?»

 Лена, заглянувшая в обеденный перерыв, замерла на пороге.
— У тебя лицо... как пепел. И губы синие.
— Мастит, — прошептала Регина. Голос её был сухим и чужим. — Температура под сорок. Кажется, я сейчас лопну. Вызывай «скорую». Серёжу... — она не договорила, глотая ком в горле.

Врач «скорой», молодая женщина с усталыми глазами, одним касанием подтвердила диагноз.
— Госпитализация. Немедленно. И ребёнка — с вами, в детское отделение. Есть, кто может помочь?
—Я, — Лена стиснула сумку. — Я отпрошусь.

Длинный больничный коридор, выложенный кафелем, казался туннелем в никуда. Лена несла свёрток с Серёжей, и слёзы текли по её щекам сами, тихо и беспрестанно. Одна упала на бархатистую кожу малыша, оставив крошечное мокрое пятнышко.
— Держись, солнышко, — шептала она, прижимая его к себе. — Это ненадолго. Мама скоро...

А в это время над Региной, уже на операционном столе, хрустнули ножницы. Холодный металл скользнул по коже, разрезая рубашку. Она лежала, уставившись в ослепительный белый свет ламп, и в её широко открытых глазах была не боль, а тихая, бездонная тоска. Потом свет растворился, глаза закрылись сами. Где-то из далёкого колодца донёсся голос:
— Просыпайтесь! —  Её хлопали по щеке. —  Открывайте глаза! Перекатывайтесь на кровать!

Она попыталась понять, где верх, где низ. Вся правая верхняя половина туловища была закована в тугие, давящие бинты. Потом её снова накрыла чёрная, густая мгла.

Трое суток температура не спускалась, отдаваясь в висках и костях лихорадочным молотом. Уколы тетрациклина в мышцу были настоящей пыткой — каждый раз казалось, что в тело вводят не лекарство, а раскалённый металл. Мир сузился до размеров больничной койки, до сухого пожара во рту, до полного безразличия. Есть, пить, двигаться — не хотелось. Проще было раствориться в этом жаре. Лежать неподвижно с закрытыми глазами.