Исповедь про нормального человека

В работе любого философа, открывателя очень важный момент для понимания открытия — иметь значение путь, каким это открытие происходило. Часто бывает, что результат открытия не очевиден, не явен, не имеет чёткого представления. Но когда мы узнаем путь, которым прошёл человек и пришёл к этому какому то своему открытию, нам становится понятнее и само откровение, взгляд человека на то, что он увидел.

Мы в его словах можем услышать не только знаки, но и глубокие смыслы в рамках его мировоззрения. Увидеть его глазами то, что увидел он, и чем он восторжен, что для него ценно, что для него важно, что даёт ему понимание своей роли в этом мире — как Творца, как Созидателя своего мира, который в какой то момент расширяется до всеобщего мира, пусть не в действии, но хотя бы в мысли, хотя бы в слове.

Выстраивание того идеала, описание его, создание образа того идеала, который лежит в основе твоего идеального мира.

Конечно, на это влияет мировоззрение человека, как оно устроено. И сколько людей — столько мировоззрений, столько нюансов мировоззрения, хотя их можно разделить на какое то конечное количество групп, подгрупп. Группы сопрягаются, перетекают, но это уже динамика этих групп, и это можно наблюдать и описывать.

При этом есть нечто общее в мировоззрениях людей, то, что у всех, и это принято в человеке. Это — кто я? Не кто вы, не кто общество, а кто конкретно я, Евдокимов Вадим Генрихович. 77 килограммов мяса на данный момент. Глаза, руки и что то ещё большее. Мои мысли, мои чувства, мои знания, моё видение мира, моя приближённость к истине. Как оно произошло? И произошло ли оно вообще? В чём я могу себя назвать уникальным?

Наверное, это прежде всего два события в моей жизни.

Это то, что я стал командиром городского штаба ЮДПД. И когда там всё было в развале, там три человека было, поэтому выбирать командира было очень легко — кто повыше ростом.

И когда через год мы с 14 го места поднялись на четвёртое по пожарно прикладному спорту.

Это было моё усилие, которое произошло от обиды. Мне не хотелось свой мир видеть таким.

Как я мог привлечь людей? Только словом. Только нарисованием того мира в их сознании, который мы можем построить. И апеллировал я к этому в них во имя города Зеленограда.

Словами. Я обращался к каким то ценностям в 14 лет. Или там в 13 даже.

И другое — это театральная студия. Когда мальчишек в театральных студиях было раз два и обчёлся, то на тебе и декорации, и свет, и магнитофон, и вся помощь режиссёру. Это студия при заводе. «Микрон» была. Отец там работал — инженер электронщик.

Его образ мысли, который он закладывал. Когда я надолго оставался дома, он мне давал 10 томов Малой советской энциклопедии. И если есть какое то у меня знание об эротике, то оно было воспитано на шедеврах.

Вот эти два момента. Театральная студия — это, наверное, первая школа такого умного созерцания человека: его чувств, его поведения.
Усмотрение закономерности поведения и последствий. Мы ставили сказки, это были всегда аллегории, притчи. Тем более это сказки Шварца были.

И важный момент, когда пожарно прикладным спортом занимался. Я бежал не за медалью, не за рекордом, не за победой. Я бежал спасать человека.
Я закидывал «штуромовку» на окно и бежал. Вот я бегу к человеку. Может, поэтому какие то успехи были.

И вот это чувство, что ты спасатель, оно осталось до конца жизни. И в армии я был, считай, спасателем. И потом в туризме, в скалолазании, в спелеологии я выполнял роль или спасателя, или того, кто обеспечивает дисциплину, порядок, безопасность.

То есть по нужде приходилось брать на себя руководящую роль, а инструмент руководителя — это слово. И слово может быть произнесено по разному. И разные слова.

Но у меня есть жёсткое убеждение, что всегда есть какое то слово, которое произведёт в человеке нужную работу с его мировоззрением. И его естественное поведение станет праведным. Оно для него естественно, и оно правильно.

А если есть понятие правильного поведения, то возникает вопрос правил. Откуда они берутся? Они берутся из опыта. И знание — это прежде всего передача опыта.

Поэтому — настоящий философ — это не тот, кто описывает чужой опыт, а тот, кто этот опыт рассказывает, даёт материал для описания. И уже учёный, который вооружён огромным энциклопедическим знанием, сложной системой анализа и понимания, может этот материал рассмотреть с разных сторон. И как психиатр, и как богослов, и как учитель аскетики.

Моя задача как философа, как просто человека, который думает о себе, думает об устройстве мира вокруг себя, думает о том, как действовать правильно в этом мире.

Для меня, для философа, важно понимать, и становится просто очевидным, что ложь в моей голове создаёт ложный мир. Ложное видение этого мира. И я начинаю, действуя нормально вроде бы для себя, действовать ложно. Это как сбитая стрелка на компасе в «Пятнадцатилетнем капитане». Ему то кажется, что всё правильно, и всё очевидно, а результат — плохой.

Потому что стрелка компаса сбита. Хорошо было нашим отцам и дедам, которые искренне принимали учение Христа о человеке, в том числе и о человеке. У них была опора, знание правильного.

Вот Христос в Своём человечестве, в Своей земной жизни даёт образцы поведения, образцы осмысления поведения. Могу я, как практик, с человеком, не принимающим Христа, говорить о Христе как о литературном герое? Говорить о Священном Писании как об историческом источнике, литературном, который повлиял на формирование всего христианского мира и тех, кто теперь знает христианский мир? Все знают, что такое Христос. Кто такой Христос, не знает никто практически. Как рассказать человеку о Христе как о человеке?

Я вынужден убрать имя Христа и говорить просто о нормальном человеке, потому что Христос в Своём человечестве и есть Нормальный Человек. Но мы говорим о нормальном человеке сразу после познания им разницы между добром и злом.

Мы не можем познавать этой разницы, если в нас этого нет. Нет образца добра, нет образца зла. И оно действует в каждом человеке, не только в христианине.

И моя задача как человека, как спасателя — используя все свои знания о Христе, пересказывать их на общее для всех людей, для нормального человека. И если говорить о себе как о русском человеке, описывая себя как русского человека, я говорю, что определяет моё «русскоговорение» и моя система понимания человека, моё видение человека, моё понимание нормальности человека — при том, что он уже познал зло.

Покаяться — это не просто доложить, что было сделано, а проанализировать всё: откуда оно началось, какое настроение, какой неправильный поступок был совершён, и что человек развился в то, что естественным для него поступить было грешно, а по другому не мог. На тот момент не мог. Но прошло время, он вырос, и он может на себя посмотреть, как на ребёнка. Проанализировать, что было, и простить ему, этому ребёнку, его поступок.

И увидев, как он пришёл к этому поступку, не допустить этого для себя. А узнав это, как не допустить для себя, имею ли право я не научить других не допускать, рассказывая о том радостном осознании, которое приходит, когда ты прощаешься с этим. А потом можно забыть о грехе, оставив опыт.

Забыть, что можно пить алкоголь. Ну ты же не пьёшь керосин- он тоже вроде как не совсем вредный. Ну как то странно. Ты выпил, и всё — начинаешь лгать сам себе.

Тебе вроде хорошо, а тебе может не хорошо, и наоборот. Культура алкоголя пришла оттуда, где алкоголь был консервантом.

Ну ты будешь пить консервант голый? Ну это то же самое. И перестать быть алкоголиком — это значит не замечать, что такое возможно. Кто то, что то пьёт.

Оно не цепляет внимание. Раньше цепляло. Смотришь, кто пил, что пил, как.

Или борьба с алкоголизмом. Клубы бывших алкоголиков. Они себе напоминают, что они алкоголики. Да, мы бывшие, но акоголики- и сколько срывов... Люди не могут это забыть. Типа они помогают…

Помогает одно два слова, один два мотива. Помогает жена. Вот ей помочь надо, чтобы она нашла эти два слова. Нашла правильные отношения с человеком. Выстроила их как старшая сестра. Как человек, который тоже свой мир строит.

И так уж Господь устроил, что в её мире появился этот человек. И появились такие события, которые вот привели к тому, что он пьёт. Когда, как произошло, как вылечить? Алкоголь пьют всегда, когда больно. Но не всякую боль человек может отследить через чувство. Как желудочная боль. Или какая нибудь там почечная. Не почечная, это печень, когда болеет. У человека мрачное настроение по жизни. Или, когда долгое время в темноте изношен организм. Или в секте. Потому, что там целенаправленно приводят человека в эмоционально мобильное состояние, чтобы потом его сбить.

И они шахидов делают за месяц. Что я могу этому противопоставить? Имея инженерное знание. Имея богословское знание. Опыт огромный. Мне 62 года. Григорий Богослов к этому времени уже умер, к сожалению. И многие святые умерли. Многие писатели, прославленные своими трудами о человеке, тоже умерли. А я ещё жив. Но я понимаю, что жизнь очень неизвестно когда кончится. А я сейчас отвечаю за дело, которое мы начинали вместе с моей женой, которая ушла. И если я это не доделаю, то, возможно, это и погибнет совсем.

А есть там чему погибать? Есть о чём сожалеть? Я сам судить не могу. Для этого я и пишу, и публикую. Я хочу услышать ответ на это. Или хотя бы реакцию — почему не хочет человек отвечать. Ведь я же ищу истину, а в одиночку ты не можешь её найти.

Даже человеку даны два глаза, чтобы одновременно с двух точек смотреть. И часто чем более разнесены глаза, тем лучше виден объём. Я придумал эффект ромашки. У нас есть единое целое и единое общее, что нас всех связывает.

Мы люди, прежде всего. И каждый может со своей точки рассказать своё видение ситуации. И тут уже моя задача, как кабинетного философа, — объединить эти мнения в единое изображение. Определить расстояние до истины. Увидеть чуть больше. И приблизить нас обоих ближе к истине. А истина — это всегда радость. Это как инженерное дело. Сделал ты истинно — у всех всё получилось. И полетело... Так же и во всех других делах.

А когда люди сливаются в одном действии и от этого приобретают больше — ну нельзя носилки в одиночку носить. Ну не получается. Есть такие вещи, где нужны многие. И сейчас, когда я с Нинкой могу общаться только на наши личные дела, она мне советует: мне нужны люди, которым я могу оставить это для критики, для посмеяться. Но главное — прочесть и среагировать. Мне совершенно без разницы, какой краской будет покрашена эта реакция. Главное, что она есть. Главное, что читатель имеет своё мнение. И главное, что он хочет ответить на это.

У него есть время. А стимул для ответа… Я же пишу о людях, о человеке, как он есть. Ищу этого. И чем больше мне в этом вопросе помощи технической вот такой — рассказать со своей стороны, тем быстрее я расскажу вам, что увиделось, что получилось в результате. Здесь совершенно не важно, кто ты. Важно, что ты говоришь на русском, имеешь своё мировоззрение и хочешь рассказать, кто ты как человек. Как ты видишь правильность и что ты видишь в общем во всех. Общее во всех. Вот что есть у каждого человека и что у нас одинаково. Это же не просто слова.

Как инженер я всегда стремлюсь создать систему, которая будет работать без меня. Автоматически. Авторегенерирующуюся систему. Возрождающуюся, развивающуюся. И принцип один. Если это система людей, то там должно быть место для творчества. Для личного творчества. Для своего профессионального творчества.
Тема нормального человека даёт ему эту возможность. Он видит в себе прежде всего нормального человека, который профессионал, творец, лентяй или ещё что. Но он живёт, он мыслит себя, и он может о себе рассказывать. И общее в нас — это вот этот нормальный человек. Как только у нас появляется, пусть даже гипотетически, описание нормального человека, мы начинаем себя с ним сравнивать. И мы уточняем свою правильность и правильность модели. Одновременно. Раз запустив этот процесс, этот процесс должен продолжаться. Должен по своим свойствам.
Это правильное описание человека. Как он есть. Его творчество, его радости, его свобода воли. Вот прям самый самый безответственный — со свободой воли. Он ни чем не скован: ни моралью, ни нравственностью, ничем. Это он онтологически такой. Но родители через слово, через язык, через понятия, через образцы поведения дают ему систему, в которой появляется правильное и неправильное применение своей свободы воли. Подчинение частичное своей свободы воли общей свободе воли. Это не просто подчинение, это слияние свобод.

Да, в чём то разница, но в чём то — слияние. Вот мы вытаскиваем лодку на берег.

Вот оно, слияние. А потом разошлись по своим делам. Но был вот этот момент.

У меня интересный случай в Вьетнаме был. Я вышел на утреннюю съёмку — море снимать. И пришлось долго ждать, а в этот момент на берег стали вытаскивать сеть.

Поутру же на берег вышло огромное количество всяких местных жителей, которые вдоль берега ходили, спортом занимались. И вот каждый второй заглядывал в фотоаппарат. Он у меня был на большой выдержке — и, конечно, кадр ломался. А потом каждый второй попытался помочь вытянуть сеть. Каждый подходил и тянул какое то время. Потом уходил, уступая место другому. А рыбаки вместе потихоньку тянули. Вот так вот люди подходили. Вот такое тоже синергетическое действие.

Ну вьетнамские рассказы — это отдельная песня.