Вонючая наука

Часть первая. Идиллия

Я тебе дарила цветы.

Не те жалкие, обёрнутые в целлофан герберы с придорожной заправки, которые дарят на бегу, чтобы просто отвязаться. Не стандартный букет «для галочки» из магазина у дома, где продавщица уже не помнит, как пахнут свежие розы.

Я привозила тебе белые пионы.

Тяжёлые, влажные, почти неприлично пышные. Такие, от которых кружится голова ещё до того, как развяжешь ленту. Я знала, что ты любишь именно их — белые пионы. Не за красоту даже — хотя какая в них красота, в этих неуклюжих, торопливо распускающихся комьях? Они ведь держатся всего три дня, а потом осыпаются, оставляя на скатерти пыльцу, которую ничем не оттереть.

Ты любила их за запах.

За то, что он пахнет детством — тем самым, бабушкиным, когда всё было медленно и правильно. И ещё — чем-то запретным. Тем, о чём не говорят вслух, но что помнит тело. Густой, сладковатый, чуть приторный аромат, который проникает в поры и остаётся там навсегда. Как и ты.

Я любила тебя отчаянно.

До рези в глазах, когда смотришь на человека и физически чувствуешь, как что-то внутри переворачивается, сжимается, замирает. До состояния, когда перестаёшь отличать свой пульс от чужого — просто потому, что они бьются в унисон, как два сердца, подстроенные под одну частоту.

Как в романах, да. Тех самых, старых, где героини теряли сознание от одного прикосновения и писали письма по сто страниц. Беззаветно. То есть — без завета, без условия, без обещания получить что-то взамен. Просто — отдавая.

Даже больше.

Я боготворила тебя.

Это страшное слово. В нём есть что-то языческое, жертвенное. Боготворить — значит ставить на алтарь. Значит — соглашаться, что тебя могут не услышать. Что твои молитвы — всего лишь молитвы, а не приказ и не договор. Я боготворила и не ждала ответа. Ответ был не нужен. Нужно было, чтобы ты была. Чтобы существовала. Дышала. Смеялась тем своим смехом, от которого у меня подкашивались колени.

По ночам я строчила стихи.

Дурацкие. Сбивчивые. С нарушенным ритмом и кривыми рифмами. Такие, которые никогда не покажешь ни одному редактору. Но они были честными. До кости честными. До того самого слоя, где слова уже не нужны, потому что они всё равно не вмещают.

Там были строки про твои руки. Про то, как ты поправляешь волосы. Про твоё молчание в трубке, когда я звонила слишком поздно, а ты уже спала, но всё равно отвечала. Про то, как мы шли по набережной, и ветер путал наши волосы, делая их почти одного цвета.

Все мои песни были о тебе.

Каждая нота. Каждая пауза между нотами. Каждый выдох, когда я пела в пустую комнату, представляя, что ты рядом. Все рифмы, все метафоры, все «я тебя люблю», спрятанные в подтекст, потому что в лоб — слишком страшно. Слишком похоже на правду. А правда пугала даже меня.

Все мысли — о нашей общей судьбе.

О том, как мы состаримся. О том, как будем пить чай на кухне, и ты снова будешь поправлять мои седые волосы. О том, что наши морщины лягут похоже — потому что мы слишком долго смеялись одним и тем же шуткам. О том, что где-то в параллельной вселенной мы уже есть. Уже живём. Уже дышим друг другом.

Я тебе дарила цветы. Не герберы с заправки. Не букет по акции. Я дарила тебе белые пионы, которые ты любила. И каждый раз, когда я покупала их, я выбирала самые пышные. Самые тяжёлые. Те, что пахнут детством, запретным плодом и той самой любовью, которую в книгах называют «беззаветной», а в жизни — просто не называют никак.

Потому что для неё нет названия. Есть только запах пионов в закрытой комнате. И ты. И я. И наш пульс, который уже не различить.

---

Часть вторая. Тело

И вот однажды, в объятиях жаркого лета...

Того самого, когда воздух становится густым, как сироп, и липнет к коже ещё до рассвета. Когда даже тени не спасают, а единственное спасение — это ты. Твои руки, твои бёдра, твоё дыхание, которое я чувствую на своей шее, даже когда мы не касаемся.

Тогда пот смешивался с потом, и уже невозможно было понять, где кончаюсь я и начинаешься ты. Мы были единым существом — влажным, горячим, почти неприличным в своей наготе. Простыни сбились в комок, намокли, прилипли к спинам. Они напоминали карту неведомой страны — с морщинами-реками, с впадинами-озёрами, с горами, которые вздымались и опадали в такт нашему дыханию. И мы были единственными жителями этой страны. Её первооткрывателями. Её рабами.

Я целовала твою грудь.

Маленькую. Упрямую. Такую, что помещается в ладонь, но заполняет собой всё пространство мира. С торчащими сосками, которые твердели от каждого моего выдоха. Я чувствовала это кожей губ — как они наливаются, как становятся острыми, почти болезненными. Ты вздрагивала, когда я касалась их кончиком языка. Вздрагивала, но не отстранялась. Только сильнее вжималась в меня, будто хотела стать ещё ближе, хотя ближе уже некуда.

Мой язык спускался всё ниже.

По рёбрам — каждое я изучила наизусть. По животу — мягкому, чуть влажному, с едва заметной дорожкой от пупка вниз. По той тонкой линии, где кожа становится особенно нежной. Где она тоньше, чем на запястье. Где просвечивают вены, и если прижаться губами, можно почувствовать, как под ними бьётся твоя кровь. Твоя жизнь. Твоё сердце, которое сейчас колотится где-то в горле, потому что ты знаешь, что будет дальше.

Я дошла до самого сокровенного.

До того места, о котором не говорят вслух. Которое в романах называют эвфемизмами, а в жизни — просто «там». Но «там» — это не про тебя. У тебя это было влажным. Горячим. Пахнущим тобой и этим летом — той смесью пота, возбуждения и ещё чего-то неуловимого, что невозможно описать, но можно запомнить навсегда. Как запах пионов, который ты любила. Только этот запах был запретнее. И честнее.

Я ласкала тебя языком.

Медленно сначала. Пробуя. Привыкая. Чувствуя, как твои мышцы напрягаются и расслабляются в ответ на каждое движение. Как ты выгибаешься дугой, когда я нахожу то самое место — там, где тебя нельзя трогать, потому что ты сразу кончаешь. Но я трогала. Снова и снова. И ты выгибалась. И твои пальцы впивались в мои волосы, сжимали их так сильно, что глаза застилали слёзы — то ли от боли, то ли от того, что слишком хорошо.

Ты стонала.

Тихо. Придушенно. Будто боялась, что кто-то услышит. Будто в целом мире ещё остались люди, которые могли бы нас услышать. Но в тот момент не было никого. Только мы. Только комната, пропахшая потом и любовью. Только простыни-карты, по которым мы путешествовали, открывая друг друга заново.

Я помню вкус тебя на своём языке. Солёный. Чуть сладковатый. Такой, который не спутаешь ни с чем. Я помню, как ты вскрикнула в финале — резко, отрывисто, будто кто-то выстрелил. И потом долго не могла отдышаться, лежала рядом, прижимаясь всем телом, и твои ноги дрожали.

Я обнимала тебя и думала: это и есть счастье. Не то, о котором пишут в книгах. Не то, которое обещают в фильмах. А это — мокрые простыни, спутанные волосы, солёный вкус на губах и твоё дыхание, которое постепенно выравнивается, возвращая тебя из того места, куда я тебя унесла.

Я целовала твой лоб, мокрый от пота. Твои закрытые глаза. Твои губы — припухшие, чуть прикушенные, ещё помнящие, как ты сдерживала крик.

— Я люблю тебя, — сказала я. Впервые вслух. Без стихов. Без песен. Без намёков.

Ты не ответила. Ты просто взяла мою руку и положила себе на сердце. Оно всё ещё колотилось — часто, сбивчиво, как после забега. И я поняла: это и есть ответ. Без слов. На языке, которому не нужны слова.

Я тебе дарила цветы. Белые пионы, которые ты любила.

Но в ту ночь я подарила тебе себя. Не тело — тело было и так твоим. Я подарила тебе тот звук, который ты издала, когда я впервые сказала «люблю». Тот вздох. Ту дрожь.

Всё, что у меня было.
Всё, что я умела.
Всё, чем я была.

И ты взяла. Не потому, что я просила. А потому, что это был твой язык. Тот самый, на котором мы говорили без слов — языком кожи, губ, языком влажных простыней и спутанных волос. Языком, на котором не врут.

Я тебе дарила цветы.
А ты дарила мне себя.
И это было честнее любых признаний.

---

Часть третья. ЗВУК

И вот я добралась до твоей задней дырочки.

Провела языком по краю.
Поцеловала.
Прикусила — легонько, играючи.
Твои бёдра дрожали.
Твои пальцы вцепились в мои волосы.
Ты вся была — ожидание.
Такое сладкое, такое тягучее, что время остановилось.
Замерло.
Затаило дыхание вместе с нами.

И тут.

НЕТ.
НЕ ТАК.

ПУК.

Громкий.
Предательский.
Прямо мне в лицо.

---

ВСЁ.
СТОП.
МИР КОНЧИЛСЯ.

---

Запах ударил в нос — серный, тухлый, невыносимый.
Я замерла.
Ты замерла.

— Прости, — прошептала ты, заливаясь краской. — Я не хотела. Я не знаю, как это…

Но было поздно.

---

Часть четвёртая. Трещина

Я смотрела на тебя.

На твои виноватые глаза.
На твои разведённые бёдра.
На твою попку, которая только что обгадила всё, что между нами было.

И я не узнавала тебя.

Не тебя — я не узнавала нас.

Кто эта женщина, которая лежит передо мной с вонючим задом и дрожащими губами? Кто эта женщина, которая только что целовала её ноги и молилась на каждый её выдох?

Мы стали чужими за одну секунду.

ПУК.
И всё разлетелось.

Как карточный домик.
Как мыльный пузырь.
Как дерьмо — которое, как известно, случается.

---

— Ты… — голос мой был чужим. — Ты…

Я не могла закончить.

Потому что не знала, что сказать.

«Ты посмела»?
«Ты разрушила»?
«Ты убила»?

Нет.

Она просто пукнула.
Она не хотела.
Она не виновата.

Но внутри меня что-то умерло.

Та, которая писала стихи. Та, которая привозила пионы. Та, которая боготворила.

Она умерла.

А на её месте стояла я.
Голая.
Злая.
С этим вонючим запахом в носу.

---

Часть пятая. Ярость

Я вскочила с постели.

Ты что-то лепетала, оправдывалась, тянула ко мне руки — но я уже не слышала. Я смотрела на скакалку, висящую на дверной ручке. Мы купили её для дурацких игр, растяжек, утренней зарядки. А теперь…

— Ложись, — сказала я.

— Что?

— ЛОЖИСЬ, СУКА.

Ты легла.

---

Я отстегала тебя скакалкой.

Не сильно сначала — пробуя, примеряясь.
Красные полосы проступили на твоей заднице, как утренняя заря.

— Считай, — сказала я.

— Один… два… три…

Ты сбилась на пятом. Заплакала. Я не остановилась.

— ШЕСТЬ. СЕМЬ. ВОСЕМЬ.

Я била в ритм. В тот самый ритм, которым дышала твоя грудь минуту назад. Которым мы были единым существом. Теперь он стал ритмом наказания.

Потом я взяла лыжную палку.
Ту самую, что стояла в углу на балконе с прошлой зимы.
Тяжёлую.
Надёжную.

— Десять.

Ты вскрикнула.
Громко.
По-настоящему.

— ОДИННАДЦАТЬ.

Я била. По ягодицам. По бёдрам. По тем местам, которые только что целовала. Где ещё оставались следы моих губ. Теперь там были следы палки.

Красное на красном.

Любовь на боли.

---

Ты плакала.

Сначала от боли.
Потом от стыда.
Потом — непонятно от чего.

А потом вдруг затихла.

И я увидела в твоих глазах не страх. Не ненависть. Не обиду.

Мольбу.

Такую отчаянную, такую жадную, что у меня перехватило дыхание.

— Ещё, — прошептала ты. — Пожалуйста. ЕЩЁ.

---

Часть шестая. Прощение

Я смилостивилась.

Отвязала.
Погладила красные полосы, целуя каждую, зализывая, успокаивая.
Ты дрожала — мелко, по-щенячьи.

Я обняла тебя.
Прижала к себе.
Мы лежали в тишине, слушая, как наши сердца постепенно возвращаются к нормальному ритму.

— Прости, — прошептала ты.

— За что?

— За то, что разрушила.

— Ты не разрушила, — сказала я. — Ты открыла.

— Что?

— Что я люблю не идеал. А тебя.

---

А потом были такие бурные поцелуи и ласки, словно мы оказались в волшебной сказке.

Только сказка эта была странной — с кнутами и пряниками, с болью и нежностью, с унижением и прощением.

Мы нашли новую форму наслаждения.
Ту, где наказание и прощение неразрывны, как вдох и выдох.
Где удар — это тоже ласка.
А боль — это высшая степень доверия.

---

Часть седьмая. Новая дисциплина

С тех пор ты стала следить за собой.

Не ради диет из глянцевых журналов. Не потому, что кто-то сказал «ты растолстела». А потому, что мы нашли то, что нас соединяет. И это оказалось хрупче, чем я думала. И требовательнее.

Теперь перед каждой нашей встречей — клизма.
Ты делаешь её сама. Тихо. В ванной. Я не смотрю — это твой ритуал, твоё очищение. Ты выходишь оттуда с покрасневшими глазами и лёгкой улыбкой. «Готова», — говоришь ты. И я знаю, что это значит: сегодня можно всё. Без страха. Без «вдруг». Без того самого ЗВУКА, который однажды разрушил наш мир, чтобы собрать его заново.

Ты перестала есть бобовые. Хлеб. Всё, что бродит в животе и предаёт. За день до нашей ночи — голод. Ты говоришь, что это не трудно. Что ты привыкла. Что голод напоминает тебе о том, как сильно ты хочешь быть со мной. Я верю. Потому что сама теперь делаю то же самое.

Анальные ласки стали нашим обязательным ритуалом.

Не «твоими» или «моими». Нашим. Мы меняемся. То ты сверху, то я. То ты даришь, то я принимаю. В этом нет больше стыда. Нет неловкости. Есть только доверие — такое глубокое, что оно не требует слов. Только языка. И пальцев. И той самой лыжной палки, которая теперь стоит у кровати не как оружие, а как напоминание.

Мы проложили этот путь. От нежности к боли. От боли к прощению. От прощения к дисциплине. И теперь, когда я целую тебя туда, где когда-то случилось предательство, я не думаю о том ЗВУКЕ. Я думаю о том, как сильно ты меня любишь. Потому что только любовь заставляет голодать. Только любовь заставляет делать клизму в ванной и выходить с улыбкой.

Только любовь принимает всё это — и называет это не «стыдом», а заботой.

Мы — королевы БДСМ, говоришь ты.
А я думаю: мы — королевы дисциплины.
Мы — те, кто прошёл через дерьмо (буквально) и не разлюбил друг друга.
Мы — те, кто знает: настоящая близость начинается там, где заканчивается стыд.
И начинается клизма.

---

Часть восьмая. Вонючая наука

Теперь в нашем арсенале — плётки, верёвки, наручники, зажимы, ошейники, цепи.

Мы — две девушки в латексе и коже. Королевы БДСМ.

Но дело не в коже и не в железе.

Дело в том, что после того, как ты выдала этот ПУК мне в лицо, я поняла главное:

Любовь — это не только розовые сопли и стихи по ночам.
Любовь — это когда ты можешь быть настоящей.
Со всей своей вонючей, неудобной, человеческой правдой.

Ты пукнула, дура.
И я тебя выпорола.
И ты мне за это благодарна.

Потому что только так, пройдя сквозь унижение и боль, сквозь гнев и прощение, сквозь клизму и голод, мы стали по-настоящему близкими. Не романтическими дурочками из книжек, а живыми женщинами, которые знают друг о друге всё.

Даже то, что обычно прячут.

---

Часть девятая. Пионы (финал)

Сегодня я снова купила пионы.

Белые. Тяжёлые. Влажные.

Я поставила их в вазу на тумбочку — рядом с хромированными наручниками и лыжной палкой.

Ты засмеялась, когда увидела.

— Опять?

— Опять.

— Зачем?

— Чтобы помнить.

Ты подошла, взяла меня за руку, положила мою ладонь себе на сердце.

Оно билось ровно.
Спокойно.
В унисон с моим.

— Я люблю тебя, — сказала ты.

Впервые вслух.

Я не ответила.
Я просто взяла твою руку и положила себе на сердце.

Это и есть ответ.
Это и есть «я тоже».
На языке, которому не нужны слова.

На языке пионов, плёток, клизм и вонючей правды.