Беги, иноагент, беги!

1.

Телефонный звонок разбудил Аркадия Майниса посреди ночи. Аритмичной из-за отсутствия на одной ноге тапка походкой, он прошел в коридор к аппарату — мобильную связь на ночь отключали. На стене у телефона висела в рамке его справка иноагента — на видном месте, как того и требовал закон. Он взял черную эбонитовую трубку на спиральном проводе, и приложил холодный динамик к уху.

"Да.." — произнес он, одновременно прокашливаясь.

"Привет, Аркадий, это Волков." — раздался механически придушенный голос.

Волков был постоянный партнер Аркадия Майниса по шахматам в скверике у Некрасова, где по выходным кучковались фанаты этой древней игры. Волков хорошо играл белыми. А ещё он работал следователем в СКР.

"Гена? А что ты не спишь?" — тупо спросил Майнис.

"Я на работе, — коротко ответил Волков, — На тебя завели дело, дорогой Аркадий. Я его только что видел."

"Дело?"

"Уголовное дело, — уточнил друг, — О дискредитации власти и подстрекательстве к экстремизму."

"Что!?"

"Что слышал, Аркадий. Дело об экстремизме."

Майнис еще раз прокашлялся.

"Та-ак.. И что теперь делать?"

"Как твой друг, советую валить из страны. И как можно быстрее. Прямо сейчас. Утром может быть уже поздно."

Майнис слегка поджал босую ногу. Другая — в тапке — не так мерзла на холодном полу (батареи ночью почти не грели). Наступила пауза.

 "Алло? Аркадий? Ты там живой?"

"Бля-я…" — Майнис наконец издал тихий стон, к которому с выдохом примешался сиплый присвист из нечистых легких. — "И что теперь делать, а?"

Волков снова заговорил, пытаясь что-то ему втолковать. Майнис иногда кивал лохматой головой, и приговаривал: "угу" "куда?" "это в каком смысле?".  Но это он говорил скорее машинально, на самом деле он не запоминал ничего из услышанного. Когда Волков это понял, то сказал: "Жди, короче, я сейчас  приеду. Собери пока все документы и только самое необходимое."

В трубки раздались короткие гудки. Майнис не положил её, а продолжал держать возле уха. Его фигура в полутьме коридора оставалась совершенно неподвижной.

Тихий голос его гражданской жены Анны, подошедшей сзади, напугал его пуще выстрела.

"Что случилось?" — спросила она.

"Господи, Аня, блять! Да разве можно так подкрадываться! Я чуть из тела не вышел!"

Не обидевшись на "блять", Аня Звёздочкина повторила свой вопрос дрожащими от предчувствия беды губами.

Когда он ей разъяснил, в чем дело — насколько для него самого это было ясно, она таки не удержалась, и заплакала. И вместо срочных сборов начались утешения, с соплями и салфетками.

К счастью, скоро приехал Волков, Анна немного успокоилась, и по выражению Волкова "начала сотрудничать" — то есть собирать Майнису сумку с нехитрым набором предметов.

Тем временем Волков и Майнис уединились на кухне, не включая света. За квартирой, по словам Волкова, могли уже наблюдать.

Поскольку загранпаспорта у большинства граждан (особенно у таких как Майнис — иноагентов) были в большинстве своём или изъяты или аннулированы, план Волкова был умнее. Вынимая справку иноагента из рамки, которую он по ходу снял со стены в коридоре, Волков объяснил его Майнису.

"Сейчас мы едем на вокзал. Там ты по внутреннему паспорту купишь себе билет до Калининграда. В кассе назовешь пароль который я тебе скажу, и тебе дадут купе в вагоне номер 11."

"А что это за вагон?"

"Это особый вагон. Поскольку поезд идет через Литву, на окнах там стоят решетки. Но в туалете вагона №11 решетка на окне съёмная. Понимаешь? Это специально так сделано. Тебе надо будет снять решетку в туалете, вылезти через окно, и спрыгнуть с поезда на территории Литвы. Там идешь в полицию, предъявляешь свою справочку — на вот, спрячь в карман — и просишь политического убежища."

"Выпрыгнуть в окно на ходу?"

"Да, Аркадий. Выпрыгнуть в окно на ходу. Иначе за границу нынче не попасть. Да не ссы ты, сейчас все так делают."

"Кто все?"

"Кто в тюрьму не хочет."

В кухню вошла Анна с сумкой в руках.

"Поехали, Аркаша. Время не ждет." — сказал Волков, взял сумку у Анны, и протянул её Майнису.

Анна тоже хотела ехать на вокзал, но Волков запретил, сказав, что она сейчас им будет только мешать.

Майнис и Анна не поняли, но послушались, и попрощались в коридоре. Волков при этом деликатно вышел из квартиры на площадку.

В лифте Майнис потянулся к нижней кнопке, но Волков его остановил.

"Нет, Аркадий, простые пути сегодня не для нас", — он нажал на кнопку последнего этажа.

Там они подошли к подсобной двери ведущей на крышу дома. Волков открыл её своей табельной отмычкой, и они оказались на крыше.

Дом был из восьми подъездов. Из каждого был выход на крышу в виде небольшой будки. Они пересекли крышу до последнего подъезда, где Волков ещё раз блеснул отмычкой в лунном свете — буднично, как ключом от собственной квартиры, и вскрыл будку. Они тихо проникли в подъезд, спустились на лифте на первый этаж, тихо вышли во двор, и сели в машину Волкова, которую он там оставил заранее.
Через минуту они уже ехали по пустым улицам ночного Питера. Им по пути встречались редкие снегоуборочные машины, да еще мелькнули пара автобусов непонятных маршрутов и совершенно пустые. За ними никто не ехал. Колеса машины спокойно и деловито месили питерскую слякоть до самого Московского вокзала.

Там Волков припарковался напротив гостиницы "Октябрьская", где когда-то стояли маршрутки, возившие питерцев в однодневные "шоп-туры" в Финляндию. Он извлек с полочки под бардачком черную фуражку СКР, и положил её на торпедо кокардой к лобовому стеклу.

После этого они вышли из машины, и быстро пошли через площадь Восстания с высоким острым обелиском в центре к зданию Московского вокзала, от которого сильно несло угольным дымом.

Подойдя к кассе Майнис сказал, что ему до Калининграда на Балтийскую Стрелу. Пароль незнакомому человеку ему было говорить непривычно и странно, но он все-таки выдавил его из себя: "Сталинград", —  просовывая кассирше в окошко паспорт вместе с деньгами

Та слегка вздрогнула, словно вышла из дрёмы, бросила на него быстрый взгляд (один глаз у неё был немного выше другого), но вопросов задавать не стала. "7-я платформа, 11-й вагон" — сказала она кладя перед Майнисом его билет и паспорт вместе со сдачей.

На перроне они с Волковым пожали друг другу руки и попрощались. Майнис отдал билет проводнице, пока она сверяла его билет с паспортом, Волков поднял воротник, и пошел обратно к зданию вокзала. Майнис с тоской посмотрел ему вслед, чувствуя острое одиночество, потом прошел в вагон. Поезд тронулся, как только за ним закрылась дверь.

Состав набрал скорость и ехал довольно бодро. Каждый фонарь за решетчатым окном быстро освещал, будто сканировал, нарезая на клеточки Майниса сидящего за маленьким столиком с нетронутым стаканом чая и всё двухместное купе, в котором он ехал совершенно один.

Незадолго до этого мирного оцепенения у окна, Майнис прошел все степени отчаяния и ярости, когда решил заранее проверить решетку на окне туалета. Сначала он пошел не в тот туалет. И решетка там была приварена намертво, сколько он не тряс ее, шепча страшные матюки в адрес Волкова. Потом он вспомнил, что в вагонах обычно два туалета — в начале и в конце.

Отдышавшись немного перед зеркалом, он вышел, быстро пересек весь вагон, но прочитал на замке второго туалета красное слово "занято".

Как любой нормальный россиянин, Майнис все равно подергал ручку. За дверью раздался громкий пердёж, и Майнис тут же отдернул руку. Оглядываясь вернулся к себе в купе, но оставил дверь немного приоткрытой, чтобы наблюдать, когда туалет освободится.

Наконец оттуда вышла проводница, поправляя красный берет.

"Ну и сигнал у тетки, — подумал театровед Майнис, — Просто моё почтение."

Сразу он предусмотрительно в туалет заходить не стал.

Выждав четверть часа, он наконец прошел туда снова, с опаской понюхал воздух, и только потом скользнул за дверь, закрылся на защелку, и взялся за решетку на окне.

"Прижать к стене и сдвинуть вверх. Потом дернуть на себя," — повторил про себя Майнис инструкцию Волкова.

Он так и сделал. Решетка снялась на удивление легко. Он даже захихикал от радости и облегчения. Но тут кто-то покрутил дверную ручку снаружи. Настойчиво так покрутил.

"Санитарная зона! — раздался за дверью голос проводницы, — освобождайте туалет." Майнис попытался вернуть решетку на место, но не тут-то было. Проклятая решетка не хотела вставать в свои пазы. В дверь раздался стук.

"Вы меня там слышите?"

Майнис замер. В его мозгу извилины судорожно сплетались и расплетались, словно клубок перепуганных змей. Он набрал в легкие как можно больше воздуху, и изобразил губами — на сколько только смог, реалистично — тот громоподобный звук, который он ранее услышал, стоя по другую сторону этой же двери.

"Батюшки святы" — услышал он голос проводницы, и тут же поезд начал так резко снижать скорость, что Майнису под силой инерции пришлось упереться в стену туалета головой, так как руки были все еще заняты решеткой. Он услышал, как где-то внизу под железным полом протяжно скрежетал металл о металл, и в воображении сами собой засверкали искры летящие из-под тяжелых колес.

Когда законы физики наконец позволили, и Майнис выпрямился, он услышал, что проводница торопливо топает прочь от туалета. Из-за окна раздавались какие-то короткие свистки, шум локомотива и мерный металлический лязг, будто вколачивали сваю. Медленно проплывали пульсирующие красным и желтым светом предупредительные сигналы. На железной дороге шел ремонт. Майнис понял, что скоро может вернуться проводница.

Он посмотрел на решетку в своих руках, выдохнул, как делал иногда перед решающим ходом, и каким-то необъяснимым образом поставил её на место без единого лишнего движения.

Вернувшись в купе никем не замеченный, он опустился на кушетку без сил. Проводница постучала в купе минут через пять, вызвав у него очередной приступ паники, и спросила не хочет ли он чаю? Майнис чаю не хотел, но почему-то сказал, что хочет.

Теперь он сидел и смотрел из окна в ночь, которую ритмично рассекали своим светом мелькающие фонари на высоченных столбах. В паузах между этими вспышками за окном угадывался лес, слившийся в единую темную массу бесконечно несущуюся вправо. Неподвижным оставался лишь взгляд Майниса, отражавшийся в темном ночном стекле. Так смотрят на шахматную доску в безнадёжной позиции.

По образованию он был театровед. Заработки всю жизнь имел странные и нерегулярные: какие-то публикации, какие-то выступления, работа то там, то сям. Анна перебралась в Питер из Тюмени раньше него — сам-то он приехал из уральского городка Пряный Луг — и поэтому вела себя с ним как коренная петербурженка. Про приезжих говаривала снисходительно: «Заплевали тут семечками всё вокруг, деревенщина». Влюбилась же она в него когда-то за то, что он мог блестяще найти нужную цитату из классики под любую ситуацию. В то время он как раз занимался исследованием сжатия времени в пьесе «Отелло» и блистал перед ней во всей своей интеллектуальной красе и неотразимости.

"Он ведь задушил её на вторые сутки пребывания на Кипре! У Шекспира это не заметно, потому что растянуто на целых четыре акта,— объяснял он ей, — но от первых намеков Яго на неверность Дездемоны до её убийства проходит менее суток!".
Она смотрела на него и восхищенно хлопала ресницами.

Потом внезапно случилось это иноагентство. Он так и не смог выяснить в чем, собственно, дело. Какой-то платеж пришел от каких-то иностранцев. Вот и все объяснения. В общем, какая-то несусветная чушь, но тем не менее жить стало труднее. Теперь его вообще никуда не звали, и банковский счет его был заморожен.
Но тут Майнис вспомнил, что он разрядник по шахматам, которые давно забросил (как только умер его отец, известный в своё время на Урале гроссмейстер). Он стряхнул с шахмат пыль, и начал поигрывать на деньги в скверике у памятника Некрасову. Полицейский летающий дрон реагировал только на нарды и карты, а шахматистов и шашечников не трогал.

Там он и познакомился с Волковым. Не сразу, но признался ему, что он иноагент — закон требовал сообщать это каждому новому знакомому и напоминать потом раз в 60 дней в течении года. Тем более сам Волков сразу сообщил ему, что работает в СКР следователем. К иноагентству Майниса Волков отнёсся спокойно: дурацкий закон, как и многое другое в этом государстве.

Однажды Волков пришёл в сквер сам не свой. Оказалось, что он овдовел. Жена его, с которой они прожили бог знает сколько лет, слегла внезапно и сгорела буквально за месяц. Чувствительный Майнис пригласил его домой на корюшку.

Волков пришел в субботу, принёс гитару и белое вино, спел для Анны что-то по-испански. Анна тогда так на него смотрела — с такой тихой серьёзностью, как смотрят на человека, которому по-настоящему больно и которого хочется хоть немного отвлечь от этой боли. Аркадий ей просто гордился в тот вечер.
— Траур не бывает вечным, — вздыхал Волков, наливая вино по бокалам. Анна и Аркадий молча и понимающе кивали.

Анна… Сегодня ночью, когда Майнис запинаясь пытался объяснить ей, в чём дело, она заплакала. И лишь сейчас, в покачивающемся купе, с остывшим стаканом чая на столике, он вдруг сообразил, что за все их совместные годы это случилось впервые. Обычно нытиком и ворчуном был он. Анна же — нет. На её зарплате преподавателя акробатического танца в ДК им. Дзержинского, что на Полтавской улице, они, собственно, и жили всё это время — квартира тоже была её. Она раньше никогда не плакала. При нём.

А Гена Волков, надо отдать ему должное, оказался настоящим другом. И профессионалом. Как он быстро успокоил Анну, помог собрать сумку, и каким-то образом — Майнис даже не понял каким — убедил его, что всё получится. Слава богу, еще есть на свете дружба.

Фонари за окном мелькали и мелькали, нарезая купе на светлые и тёмные полосы.
Поезд снова замедлил ход. Майнис посмотрел на запястье. Он был в дороге уже три с половиной часа. По расчетам Волкова он уже должен был ехать по территории Литвы. Майнис посмотрел за окно, вглядываясь в темноту, но там была только ночь непроглядная. Еще раз посмотрев на часы, он приоткрыл дверь, и выглянул в коридор. Никого. Он быстро вышел держа сумку подмышкой и прошмыгнул в уже знакомый туалет. Закрывшись, он быстро снял решетку с окна и опустил вниз оконную раму. В туалет сразу ворвался шум колес вместе с холодным ветром.

Майнис повесил сумку через плечо, сдвинул её назад, перекрестился, и полез в окно.
Холодный воздух ударил сразу и хлестко — в лицо, в грудь, в руки вцепившиеся в раму. Внизу в темноте грохотали колёса и мелькала щебёнка насыпи. Он просунул голову, плечи, перебросил одну ногу, потом вторую, на секунду завис снаружи, держась за раму обеими руками, как гимнаст на турнике. Сумка колотилась о борт вагона с кровавой надписью "РЖД".

Аркадий разжал руки.

Первые полсекунды был только ветер, темнота и чувство парения, гравитация казалось исчезла. Потом что-то твёрдое врезалось ему в плечо — столб мелькнул и пропал — Майниса крутануло, перевернуло в воздухе, швырнуло куда-то в сторону от насыпи, и белая стена снега метнулась ему навстречу с чудовищной скоростью.
Он вошёл в неё головой.

Мгновенно стало тихо. И очень темно. Ничего, кроме тишины и темноты — всё остальное исчезло. Майнис провалился в эту кромешную мглу, и тоже как-будто исчез, утратив разом все пять чувств, а также контакт с пространством, временем, и собственной личностью.

2.
Майор КГБ Белоруси Максим Стриж вошел в палату своей размашистой походкой.
"Как наш подснежник, доктор?" — спросил майор врача травматолога гродненской больницы Леонида Плискина.
Плискин посмотрел на Майниса, который лежал на койке у окна с закрытыми глазами, трубочкой во рту и капельницами с обеих сторон кровати. В экране небольшого монитора подвижные извилистые линии отображали пульс Майниса и частоту его дыхания.

"Будет жить, — сказал Плискин, — удивительно, но у него нет переломов."


"Надо же. Так шарахнуться о столб и ничего не сломать. Он сейчас в сознании?"

"Мы ему вкололи ночью морфотропил. Так что он еще спит. Опасность комы миновала."

"Морфотропил, это хорошо", — задумчиво почесал подбородок Стриж.  В руке он вертел паспорт Майниса с вложенной в него справкой иноагента.

В это время в палату вошел лейтенант Развалов.

"Я его пробил по базе, товарищ майор…"

"Погоди, — оборвал его Стриж и глянул на Плискина, — Док, вы нас извините?"

"Конечно", — Плискин вышел из палаты.

"Завалов, тебя учили как докладывать оперативную информацию?"

"Я — Развалов, товарищ майор…"
"Завали хлебало, Завалов! Тебя учили, что при посторонних оперативную информацию старшим не докладывают?"

"Так точно, товарищ майор!"

"Так какого хрена?"

"От излишнего рвения, и энтузиазма от обнаруженной истины, поиск коей есть смысл нашей жизни, Максим Палыч."

"Вот дурак-то, прости господи, — вздохнул Стриж. — Докладывай, что там?"

"Ничего, Максим Палыч! Ровным счетом ничего. По нашей базе он не проходит — я и пальчики его проверил — нет его в базах."

"А в российской базе?"

"Тоже нет, Максим Палыч. Чисто как в водах Байкала. Ни уголовки, ни алиментов, ничего такого."

"Развалов, зная тебя как законченного идиота, я еще раз спрошу: в российской базе ты хорошо смотрел?"

"Я и по месту его прописки звонил даже — в уральское УВД, и по общей ихней базе смотрел; я и запросы по части Интерпола проверил. На него ничего нет, на этого Майниса. Числится в списке иноагентов, и всё. Но за это мы его посадить не можем."

"Можем, Развалов. Мы кого угодно, за что угодно можем посадить. Запомни это, иначе служба у тебя не пойдет. Просто нам это не упёрлось ни как — с их иноагентами возиться. Валюты при нем не было?"

"Никак нет, только рубли."

"Хм.. Странно. Чего-то запрещенного?"

"Ничего."

Если бы доктор Плискин был в палате, то он наверняка бы заметил, что пульс Майниса на приборах изменился и стал чаще и сильнее, а дыхание — глубже. Но белорусским ментам было про это невдомёк. Они стояли спиной к Майнису и обсуждали свои дела.

"На перебежчика не похож… Наверное в командировку в Калининград ехал — справка ему для регистрации нужна."

"Как пить дать. Хорошо ремонтники ноги из сугроба заметили, иначе ему хана."

"Ладно, оставим его нашей медицине. Штраф ему ему вышлешь по адресу прописки."

"Есть!"

Стриж бросил паспорт с вложенной справкой на прикроватную тумбочку Майниса.

После этого оба вышли из палаты.

Майнис открыл глаза.

Он слышал весь разговор, и ему стоило немалых усилий, чтобы не вскочить и не пуститься по палате вприсядку. На него ничего нет. Чисто как в водах Байкала — сказал этот Развалов. Никакого дела об экстремизме, никакой дискредитации. Ничего. Тело ныло от боли, но он этого не замечал. Значит он спрыгнул с поезда раньше времени! Он в поезде все время смотрел на часы, но не учёл ремонтные работы на путях. Часы шли, а поезд-то еле плёлся.

Глядя в потолок, он пытался удержать мысли, разбегавшиеся в россыпную словно тараканы при свете. Значит, получается, что Волков ошибся? Или не ошибся, а успел что-то сделать? Волков работал в СКР — может, увидел дело ещё сырое, незакрытое, и среагировал на опережение? А потом оно само рассыпалось от отсутствия состава преступления? Или Волков его сам и прикрыл? Майнис не находил ответа.
Потом он вспомнил о разговоре про валюту. Развалов сказал — только рубли. Но у Ани были припрятаны евро, он точно знал. Тысяча, или две — она держала их на самый крайний случай в старой коробке из-под чая. Неужели он их потерял? Он покосился вниз — его сумка стояла под кроватью. Или Аня забыла положить второпях? Он смутно помнил, как сумка билась о борт вагона, когда он висел, вцепившись за раму. Может и правда выпали тогда? Или это Развалов их спёр?

Ладно. Это сейчас не так важно.

Он осторожно, почти не двигая головой, скосил глаза на коридор за стеклянной дверью. Пусто. Где-то далеко бредил телевизор, катилась каталка по линолеуму. Во рту у Майниса была изогнутая трубочка. Капельницы тихо отсчитывали капли с обеих сторон кровати.

Медленно, он вытолкал языком изо рта трубочку. Сел. Голова немного поплыла, но не укатилась в пропасть, а оставалась на плечах, и даже пыталась руководить остальным телом.

Он посмотрел на иглы в обеих руках, скривился, и начал методично от них избавляться — сначала с левой, потом с правой, зажав каждую ранку пальцем на несколько секунд.

На тумбочке лежал его паспорт. Майнис потянулся к нему и убрал в карман своей куртки, висевшей здесь же, на стуле.

Потом он спустил ноги на холодный пол.

Врач мог вернуться в любой момент, и Майнис, кряхтя и превозмогая возвращающуюся боль, начал одеваться.

3.
Как Майнис добрался до дома — отдельная история, достойная отдельного рассказа, который он никогда не напишет. Скажем только, что добрался.

В Питере стояла глубокая ночь. Он вышел из такси за квартал до дома — на всякий случай. Шёл он медленно, закинув сумку за спину как мешок. Она теперь казалась совершенно не нужной и даже тяжелее, чем была. Майнис очень устал за эти дни.
Машину Волкова он увидел издалека.

Она стояла прямо у его парадной, прямо напротив пандуса для инвалидов, с фуражкой СКР под лобовым стеклом. Кокарда тускло отсвечивала в ночи. Майнис остановился рядом. Постоял. Потрогал капот машины. Холодный. Поднял взгляд на окна своей квартиры на пятом этаже — темно. Он снова посмотрел на машину. В животе будто что-то сжалось, да так и не разжалось.

Он звонил Анне из Гродно. Из какого-то придорожного кафе. Потом ещё раз — уже с вокзала в Минске. Но он не брала трубку. Потом ещё с какой-то станции, озираясь на поезд, чтобы не ушел без него. Безрезультатно. Волкову он тоже звонил — тот тоже не брал. Майнис объяснял себе это по-разному, но ни одно объяснение его не успокаивало, а только добавляло лишнюю тревогу к невероятной усталости.

Он простоял так подле машины, наверное, минуты три. Потом прошёл к двери подъезда.
На свой этаж он поднимался пешком, не вызывая лифт, чтобы не шуметь. За одну площадку до своей, он остановился, прислушиваясь. В подъезде стояла гробовая тишина. Перед дверью № 38 он остановился и простоял особенно долго, держа ключ в руке. Потом он снял ботинки, и открыл дверь в квартиру — так медленно, что замок щёлкнул почти беззвучно.

В коридоре было темно. Из кухни тянуло едой — чем-то рыбным. Майнис первым делом прошёл туда.

На столе стояли тарелки, недопитый бокал белого вина. У стены, прислонённая к холодильнику, стояла гитара. Майнис смотрел на неё довольно долго — её он тоже узнал. Волков с ней уже приходил, на корюшку. Потом Майнис перевёл взгляд на недопитый бокал. Потом на другой — допитый, с губной помадой на краешке. Потом снова на гитару.

Из спальни сквозь приоткрытую дверь сочился слабый зеленоватый свет аквариума.

Он бесшумно прошёл по коридору, и заглянул в щель.

Волков спал на его стороне кровати. Аня — на своей. Оба спали крепко как дети. Майнис смотрел на них долго, в зеленоватом свете, в котором неспешно плавали рыбки.

На спинке стула висели штаны Волкова, и кобура с пистолетом.

Майнис снял кобуру со стула и вынул револьвер. Наган — семизарядный, воронёный, без предохранителя. Волков как-то уже показывал его Майнису и хвастался, что купил его на закрытом аукционе из краевого музея МВД. "Таких больше не делают," — говорил он.

Майнис удивился, насколько револьвер тяжелый.

Он навёл его на голову Волкова.

Тот спал посапывая.

Майнис сдвинул ствол влево — на Звёздочкину.

Она тоже спала.

Аркадий стоял так, целясь то в одного то в другого, и рыбки плавали в аквариуме, и тикали на кухне часы, и ничего не происходило. Рука начала уставать, а ствол дрожал. Наконец он опустил наган, и устало сунул его в карман куртки. Постояв ещё секунду, и глядя на спящих, он вышел на кухню.

Там он осторожно взял гитару за гриф, и взвесил её в руке. "Нормально будет" — подумал он, и вернулся в спальню.

Аккорд, который раздался вслед за этим из спальни, не имел названия ни в одной системе нотации. Это был аккорд никем неслыханной доселе насыщенности. Что-то среднее между крушением поезда и ядерным взрывом. Потом ещё раз что-то грохнуло, потом ещё — из тридцать восьмой квартиры доносился такой шум и грохот, что один сосед со второго этажа клялся потом, что слышал даже выстрелы. Может, и слышал.
Продолжалось это около получаса. Свет в разных окнах дома зажигался и гас. Но, удивительное дело, никто никуда так и не позвонил. В тридцать восьмой квартире завёлся следак из СКР — это знал весь подъезд. С такими людьми лучше не связываться. Сами разберутся.

Примерно через час, на том же самом месте у гостиницы "Октябрьская" снова припарковалась машина Волкова. За рулём сидел Майнис. Он взял с торпедо машины фуражку СКР, и повертел в руках.

Когда в спальне прогремела эта музыка сфер, Анна резко села на кровати с выпученными в зеленоватый полумрак глазами, как-будто внутри нее сработала давно сжимавшаяся и только ждавшая своего часа пружина.

Волков не сел.

Майнис положил фуражку обратно под лобовое стекло, вышел из  машины, оставив ключ в зажигании, и пошёл через площадь к вокзалу. Под обелиском Победы гулял холодный питерский ветер. От здания Московского вокзала всё так же несло угольным дымом.
Знакомая кассирша дремала на своём посту. Майнис просунул в окошко паспорт с деньгами и наклонился к стеклу.

— Ким Ир Сен, — сказал он низким голосом. Волков отдал ему пароль даже не пикнув.
Кассирша вздрогнула, бросила на него асимметричный взгляд, и без лишних вопросов положила перед ним билет.

— Седьмая платформа, одиннадцатый вагон.