Первомайское путешествие. Часть 1

Вера Викторовна с некоторых пор относилась к Первомаю с тем особым, щемящим чувством неловкости, которое испытываешь, когда через много лет встречаешь свою первую любовь: вроде бы и человек хороший, и память теплая, а говорить уже не о чем, да и морщинки на лице безжалостно напоминают о количестве прожитых лет.

Проснулась Вера Викторовна в это первомайское утро, как всегда, рано. За окном небольшого тихого городка заливался скворец, солнце золотилось на молодых листьях берёзы, а со двора доносился звонкий смех – соседи уже собирались на пикник. Шашлык, шампуры, салат их овощей... Вера Викторовна вздохнула. В этом году она твердо решила, что никуда не поедет. Ноги отекли, давление подскочило, да и просто – она устала. Пусть молодые гуляют.

Но всё равно что-то тревожило её. Какая-то беспокойная мысль со вчерашнего дня застряла у неё в голове словно заноза. Вчера Вера Викторовна разбирала старые вещи на антресолях. Среди них она наткнулась на старую, обитую потертым бархатом шкатулку и открыла её. Запахло нафталином, сухими травами и ещё чем-то неуловимым, давним, памятным. Там лежали фотографии. Чёрно-белые, с зубчатыми краями, совсем уже ветхие, подклеенные сзади тонкой бумагой.

Вера Викторовна перебрала их, бережно протерла каждую сухой мягкой тряпочкой. Вот её мама, Лидия, ещё маленькая, с огромным бантом, сидит на плечах у своего отца. А это дед Матвей с лихим чубом. А вот и прадед, Иван, с суровым лицом.

Она задержала взгляд на одной из них. Фотография была плохая, смазанная, словно сделанная тайком. Группа людей в небольшом лесу, кто сидит на траве, кто стоит, обнявшись. Лица у всех серьезные, напряженные, но в глазах горит огонь. Подпись на обороте бисерным почерком: «Питер. Маёвка 1915 год».

Вера Викторовна долго смотрела на это фото, и вдруг ей стало обидно до слёз. Обидно за то, что она, их плоть и кровь, сейчас сидит в теплой кухне, пьет чай с мятой и ноет, что устала. Что огромный, многотрудный и прекрасный путь, который прошла её семья, для её внуков, Максима и Анфисы, – лишь строчка в учебнике истории и повод пожарить мясо.
— А ну-ка, поднимайся, – сказала она вслух своему отражению в зеркале шкафа. – Будем потомков учить.

Вера Викторовна достала из шкафа свою любимую шелковую блузку. Подумала и приколола к ней маленький значок с красным флагом и золотым серпом и молотом, доставшийся ей от матери. А потом набрала номер сына:
— Дима, сынок, здравствуй! План меняется. Я еду с вами. Заберите меня через час. И Максима с Анфисой тоже обязательно берите. Я им такое расскажу... Точнее покажу. Мы с ними сегодня на настоящую майскую демонстрацию отправимся.

Сын Дмитрий, давно привыкший к чудачествам матери, только вздохнул в трубку, но спорить не стал.
Наконец, все сборы были закончены. Семья собралась, подъехали на своей машине друзья, и вся компания отправилась за город. Ярко светило солнце, асфальт сменился грунтовкой, а потом и вовсе лесной дорогой. Вера Викторовна, сидевшая посередине на заднем сиденье, обняла внуков и закрыла глаза. Через минуту она открыла глаза и увидела, что машина вместе с сыном Дмитрием и его женой Ириной куда-то исчезла, а она вместе с внуками Максимом и Анфисой стоит на лесной дорожке.

— Всё. Приехали. Дальше идем пешком, – сказала Вера Викторовна.
— Бабуль, а мы куда? – Максим, студент-программист, скептически оглядывал лес вокруг. – Здесь же даже связи нет.
— А здесь её никогда и не было, – загадочно ответила бабушка. – Шагайте вперед.

Они вышли на поляну. Поляна была удивительно красивой: залитая солнцем и усыпанная желтыми одуванчиками. Но что-то в ней было не так. Воздух дрожал иначе, и пахло не выхлопными газами, а дегтем, лошадями и типографской краской. Посреди поляны, у небольшого костра, сидели люди. Мужчины в картузах и косоворотках, женщины в длинных юбках и платках.
Максим замер, Анфиса, десятиклассница, вскрикнула и вцепилась в руку брата.
— Бабушка, это... это что за ряженые? – голос у парня дрогнул.
— Тихо ты, – одернула его Вера Викторовна и шагнула вперед. – Здравствуйте, люди добрые. К костерку пустите?

От группы отделился высокий худой мужчина с бородкой клинышком. Вера Викторовна вздрогнула – всё было точь-в-точь как на той старой фотографии.
— Проходите, коли с миром, – сказал он негромко, но властно. – Только осторожней. Мы тут не просто так, не для забавы.

Это был её прадед, Иван, рабочий Путиловского завода. Вера Викторовна подтолкнула внуков вперед, к костру.
Их приняли удивительно спокойно. Для людей, живших в то время, любое чудо было либо происками жандармов, либо милостью божьей. А раз жандармов не было видно, а люди одеты странно, но по-доброму, значит, на то божья милость. Завязался разговор.

Иван рассказывал молодым людям, сидевшим рядом, о том, что в Америке, в Чикаго, рабочие восемьдесят лет назад вышли на улицу и требовали, чтобы рабочий день длился не 14-16 часов, а только 8. Что их казнили, но память о них живет.

— Мы здесь собрались, – говорил Иван, подбрасывая ветки в костер, – чтобы силу свою почувствовать. Не поодиночке мы, а вместе. Чтобы газету запрещенную почитать, новые идеи обсудить. Под видом пикника, значит. Закуска на траве, гармошка, а в головах – революция. Понимаете?

Анфиса, которая как раз готовила презентацию по истории России начала XX века, смотрела на него во все глаза.
— Это же настоящая маёвка! – ахнула она. – Про которую нам в школе рассказывали!
— Она самая, барышня, – усмехнулся Иван. – Только вы, гости дорогие, уж простите, одеты больно странно. Штаны эти... Не иначе как заграничные. И девушке в штанах ходить – не по-нашему. Но ничего, скоро всё поменяется.

Молодая девушка с твердым взглядом, которую звали Надежда, подсела к ним с пачкой листовок. Она дала одну листовку Анфисе.
— На, почитай. Тут, правда написана про нашу жизнь. Про то, как мы на заводах горбатимся, а хозяева в шелках ходят.

Анфиса прочла текст, написанный корявым почерком. Он звал к забастовке, к борьбе. Ей стало не по себе. Эти люди были такими живыми, такими отчаянными. И они совсем не знали, что ждет их впереди. Что многие из них не вернуться с Гражданской войны. Прадед Веры Викторовны Иван погибнет в 1918 году, защищая только что установленную Советскую власть, а Надежда станет партийным работником и доживет до глубокой старости.

— А вам не страшно? – спросил Максим, всё ещё пребывавший в легком шоке. – Вдруг жандармы нагрянут?
— Страшно, – просто ответил Иван. – Но если мы всё время будем бояться, то так рабами и помрем. А мы хотим, чтобы наши дети жили по-человечески. Чтобы праздник был не только у барина, но и всех нас.

Он посмотрел на Веру Викторовну, на её значок.
— Хороший знак. Правильный. Значит, не зря мы тут костры жжем.