Чужие огни - Непрошеные мысли. Карты Таро

    Если бы за родительское бессилие давали гонорар, я бы уже выкупила небольшой остров в Средиземном море и запретила там вход всем, кто младше двадцати пяти. Желательно — законодательно. Но вместо этого я стою в дверях детской, которая по плотности застройки напоминает фавелы Рио-де-Жанейро, и пытаюсь вспомнить, на каком курсе юрфака нас учили договариваться с адептами высшего разума.
    Мою дочь зовут Лиза. Ей пятнадцать. В этом возрасте дети обычно делятся на тех, кто хочет перекрасить волосы в цвет депрессивного баклажана, и тех, кто собирается захватить мир. Лиза выбрала третий путь. Она решила, что мир уже захвачен «энергиями», а она — их эксклюзивный дистрибьютор в отдельно взятой квартире.
    — Лиза, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал как решение арбитражного суда: сухо, безапелляционно и с легким привкусом неизбежности. — Носки. На полу. Их количество превысило все нормы санитарного контроля. Будь добра, перемести их в корзину. Это физический объект. Он требует физического воздействия.
    Лиза даже не повернула головы. Она сидела на ковре в позе лотоса, которая, судя по ее лицу, причиняла ей больше страданий, чем пользы. Перед ней горела ароматическая свеча с запахом «Денежного изобилия». Судя по тому, что пахла она дешевым парафином и старыми духами моей бабушки, изобилие планировалось довольно скромным.
    — Мам, — ответила она, не открывая глаз. Голос ее был полон того невыносимого спокойствия, за которое в средние века сжигали на кострах. — Ты опять вибрируешь на частоте дефицита.
    Я замерла. Частота дефицита. Это было что-то новое. Обычно я вибрировала на частоте «успеть подать иск до шести вечера».
    — Носки, Лиза. Просто носки.
    — Это не просто носки, — она наконец соизволила открыть один глаз. — Это застойные зоны. Но если я сейчас начну их трогать, я прерву поток. Я манифестирую успех. Уборка блокирует мои денежные каналы. Пылесос — это низкие вибрации. Его звук разрушает структуру пространства. Ты хочешь, чтобы я была бедной и несчастной, но с чистым полом?
    Я посмотрела на гору грязного белья. Там, где-то в глубине, кажется, зародилась новая жизнь. Возможно, она уже имела право на гражданство и первичную медицинскую помощь.
    — Я хочу, — произнесла я, тщательно взвешивая каждое слово, — чтобы в этой квартире соблюдался закон сохранения материи. Материя под названием «твоя одежда» должна находиться в шкафу. Иначе я применю санкции.
    — Твои санкции — это кармический долг, — отрезала Лиза и снова закрыла глаза.
    Я вышла из комнаты, аккуратно прикрыв дверь. Мой британский скальпель иронии затупился о железобетонную уверенность подростка в том, что вселенная заботится о ее маникюре больше, чем о чистоте в доме. В коридоре меня встретил холодильник. Он издавал звуки, похожие на предсмертные хрипы старого моржа.
    Отлично. Манифестация успеха явно работала: холодильник решил, что его «поток» окончен.
   
    Мастер пришел через час. Его звали Степаныч, но выглядел он как человек, который лично закручивал болты на первом советском спутнике и с тех пор не видел смысла в прогрессе. Сухопарый, в потертом комбинезоне цвета глубокого уныния, он нес в руках ящик с инструментами, который весил, кажется, больше самого мастера.
    — Жалуемся? — спросил он, даже не глядя на меня.
    — Жалуемся, — согласилась я. — Он издает звуки, несовместимые с понятием «бытовая техника». Кажется, он хочет в космос.
    Степаныч подошел к холодильнику, погладил его по боку, как старую лошадь, и выключил свой слуховой аппарат. Это было сделано настолько буднично, что я невольно восхитилась. Человек просто лишил мир права голоса. Настоящий юридический иммунитет в действии.
    В этот момент из комнаты выплыла Лиза. Она почуяла «чужую энергетику». В руках она держала колоду карт Таро, веером расправленную так, будто она собиралась предложить Степанычу партию в покер на его слуховой аппарат.
    — Осторожно, — пропела она, замирая у кухонного стола. — У этого агрегата пробита аура. Я чувствую, как из него утекает жизненная сила.
    Степаныч, не включая аппарат, обернулся. Он посмотрел на Лизу. Потом на карты. Потом снова на Лизу. Его лицо оставалось неподвижным, как скала в Ла-Манше, но в глазах мелькнуло что-то похожее на искру здравого смысла, затерянную в веках.
    — Девочка, — сказал он гулким, неожиданно глубоким басом. — У него не аура пробита. У него реле стартовое сгорело. От пыли. И от того, что его никто не любил последние пять лет.
    — Любовь — это энергия, — парировала Лиза, принимая позу просветленного оракула. — Но сейчас ретроградный Меркурий. Техника всегда ломается, когда коммуникации нарушены. Вы же чувствуете, как пространство сопротивляется?
    Степаныч медленно включил аппарат. Щелчок был слышен даже мне. Он выпрямился, вытер руки ветошью, которая видела лучшие времена (возможно, при Хрущеве), и посмотрел на мою дочь с видом профессора, обнаружившего в аудитории говорящую морскую свинку.
    — Ретроградный, говоришь? — переспросил он. — Меркурий?
    Я прислонилась к дверному косяку. Начиналось шоу, которое явно стоило тех денег, что я отдам за ремонт. Юрист во мне требовал зафиксировать показания сторон, но ироничный наблюдатель просто хотел посмотреть, как столкнутся две фундаментальные силы: старая советская закалка и современный эзотерический бред.
    — Именно, — подтвердила Лиза, воодушевившись наличием слушателя. — Вселенная — это огромный механизм, где все связано. Каждая соринка влияет на ход планет.
    Степаныч кивнул. Он не смеялся. Он был предельно серьезен.
    — Вот тут ты в точку попала, деточка, — сказал он. — В самую точку. Только ты выводы делаешь не в ту сторону. Вселенная — она, конечно, бесконечная. Но она жутко не любит, когда в ее пространстве застаивается пыль.
    Лиза моргнула. Такой поворот сюжета в ее «потоке» предусмотрен не был.
    — В смысле? — спросила она.
    — А в прямом, — Степаныч ткнул пальцем в сторону ее комнаты, откуда сиротливо выглядывал край грязного пододеяльника. — Пыль — это же не просто грязь. Это бывшие звезды. Остатки сверхновых. Звездная пыль, понимаешь? И вот представь: они миллиарды лет летели через вакуум, сияли, взрывались, чтобы в итоге лежать у тебя под кроватью в виде серого комка вперемешку с кошачьей шерстью. Им обидно.
    Лиза замерла. На ее лице отразилась сложная мыслительная работа. Идея о том, что ее носки соседствуют с останками Сириуса, явно резонировала с ее внутренним миром куда сильнее, чем мои просьбы о гигиене.
    — Ты их пропылесось, — продолжал Степаныч, возвращаясь к мотору. — Дай им шанс снова стать частью большого цикла. Очисти пространство для новых фотонов. Это и есть твоя главная манифестация на сегодня. А холодильник я починю. У него карма такая — работать, пока я жив.
   
    Степаныч снова замолчал. Щелкнул выключатель его слухового аппарата — мир для него снова превратился в немое кино, где мы с Лизой были лишь суетливыми тенями. Он погрузился в недра холодильника с таким видом, будто производил вскрытие древнего божества.
    Лиза стояла посреди кухни, прижимая карты к груди. Знаете, в этот момент она была похожа на человека, который внезапно обнаружил, что гравитация — это не закон физики, а чье-то личное мнение. Обида на «низкие вибрации» пылесоса столкнулась с романтикой космического сиротства.
    — Мам, ты слышала? — прошептала она. — Бывшие звезды.
    — Слышала, Лиз. Слышала. Но учти: звезды в суде не котируются. Там котируется отсутствие антисанитарии.
    Я прошла мимо нее к чайнику. Мой внутренний юрист ликовал. Степаныч, сам того не зная, только что совершил идеальную подмену понятий — то, чем я занимаюсь по сорок часов в неделю, пытаясь убедить судей, что «злостное неисполнение обязательств» — это просто «альтернативный тайм-менеджмент».
    Лиза медленно побрела в свою комнату. Я слышала, как зашуршало. Как что-то упало. Кажется, это была стопка журналов о саморазвитии, которая наконец-то развилась до состояния свободного падения.
    — Знаешь, — донеслось из комнаты, — если они действительно летели миллиарды лет, то лежать под моим столом для них — это... ну, своего рода деградация.
    — Дауншифтинг вселенского масштаба, — поддакнула я, насыпая заварку.
    Я присела на табурет, глядя в спину Степанычу. Его комбинезон в районе лопаток вытерся до белизны. Наверное, он тоже был когда-то частью звезды. Или, по крайней мере, свидетелем ее остывания.
    — Чай будете? — спросила я громко, надеясь, что вибрации моего голоса пробьют броню его аппарата.
    Степаныч не обернулся. Он достал из ящика нечто, напоминающее ржавый хирургический зажим.
    — Сахар не кладите, — бросил он, не оборачиваясь. — От сахара нейроны слипаются. А мне еще ваш компрессор уговаривать.
    Он работал методично. Никакой спешки. Никакой суеты. Каждое движение выверено, как пункты в контракте на поглощение корпорации. В этом была своя эстетика. Знаете, такая суровая эстетика выживания вещей в мире, где все одноразовое.
    Через десять минут из детской донесся звук. Гул. Натужный, тяжелый, предсмертный хрип старого «Витязя», который мы хранили в кладовке на случай, если современный бесшумный пылесос внезапно осознает свою хрупкость и откажется работать.
    Лиза начала манифестацию чистоты.
    Я сделала глоток чая. Горько. Но правильно.
    — Степаныч, — позвала я, когда он наконец выпрямился, вытирая лоб замасленной рукой. — А вы всегда так... с клиентами? Про звезды?
    Он посмотрел на меня. Взгляд был ясный, чуть насмешливый. В нем было столько жизненного опыта, что им можно было бы заасфальтировать небольшую федеральную трассу.
    — А как с ними еще? — он пожал плечами. — Если я ей скажу, что пыль забивает радиатор и мотор сгорает от перегрева, она меня услышит? Нет. Ей скучно. Ей нужно, чтобы все было... — он покрутил пальцами в воздухе, — трансцендентно. Ну, я и выдал ей трансцендентность. Пятнадцать лет — это же не возраст. Это диагноз. Временный, слава богу.
    — Вы мудрец, Степаныч. Вам бы в медиаторы. Цены бы не было.
    — Я в холодке работаю, хозяйка. Там мудрость быстро наступает. Если ты полдня проведешь лицом в морозильнике, лишние мысли как-то сами собой вымораживаются.
    Он снова выключил аппарат. Видимо, лимит общения на сегодня был исчерпан.
    А из комнаты Лизы продолжал доноситься грохот. Казалось, она не просто пылесосит, она штурмует Бастилию. Пыль летела во все стороны, звезды возвращались в круговорот, а я чувствовала, как в моей квартире медленно, со скрипом, восстанавливается конституционный порядок.
   
    Когда Степаныч ушел, оставив после себя запах машинного масла и работающий, как швейцарские часы (ну, или как очень здоровый морж), холодильник, в квартире воцарилась странная тишина. Это была не та напряженная тишина, когда подросток копит обиду, чтобы выплеснуть ее за ужином. Это была тишина завершенного процесса.
    Я подошла к двери Лизиной комнаты.
    Порог был чист. Настолько чист, что я засомневалась, не подменили ли мне дочь в процессе ремонта бытовой техники.
    Лиза сидела на полу. Пылесос стоял рядом, как верный пес, выполнивший команду «апорт». Она смотрела на него с некоторым сомнением, как смотрят на внезапно заговоривший кухонный комбайн.
    — Мам, — сказала она, не оборачиваясь. — Я подумала.
    — Это всегда похвально, — заметила я. — Юридическая практика показывает, что размышления до совершения действия экономят кучу денег на адвокатах.
    — Если пыль — это звезды, — она наконец повернулась ко мне, — то мусоропровод — это черная дыра?
    Я замерла. Мой мозг, привыкший к четким определениям и ссылкам на Гражданский кодекс, на мгновение забуксовал.
    — Технически — да. Все, что туда попадает, исчезает из нашего горизонта событий навсегда.
    — Круто, — выдохнула она. — Я отправила в черную дыру три пакета. Мои вибрации сейчас просто зашкаливают. Я чувствую такую легкость, будто я сама... ну, вакуум.
    — Вакуум — это отсутствие материи, — напомнила я. — А ты — это восемьдесят процентов воды и не помытая тарелка на столе.
    Лиза не обиделась. Она лишь загадочно улыбнулась.
    — Тарелка — это следующий этап. Для нее нужна энергия воды. Я сейчас в процессе настройки.
    Она потянулась к столу и взяла свою колоду. Карты Таро в ее руках летали с быстротой, которой позавидовал бы любой крупье в Монте-Карло. Лиза умела создавать интригу из ничего. Это качество, кстати, очень пригодилось бы ей в прокуратуре, но я молчала. Нельзя пугать ребенка раньше времени.
    — Хочешь, я тебе разложу? — предложила она.
    — На что? На исход дела о разделе имущества в арбитраже?
    — На твое внутреннее состояние. Ты слишком заземлена, мам. Тебе не хватает... воздуха.
    Я вздохнула и села на край кровати. Воздуха мне хватало. Мне не хватало тишины, и чтобы кто-нибудь другой решал, что мы будем есть на ужин.
    Она разложила карты. Красивые картинки с золотым тиснением. Шут, Повешенный, Башня. Весь набор стандартных человеческих катастроф, упакованный в картон.
    — О, — Лиза ткнула пальцем в карту в центре. — Колесо Фортуны.
    — И что это значит на языке вселенной? — поинтересовалась я. — Что мне завтра повысят зарплату или что у нас снова прорвет трубу?
    — Оно крутится, мам. Циклы. То, что было внизу, станет наверху. Понимаешь?
    Я посмотрела на карту. Колесо. Круг.
    — Похоже на барабан стиральной машины, — заметила я. — Очень прозрачный намек, Лиза. Прямо-таки манифестация от чистого сердца.
    Лиза посмотрела на карту. Потом на гору вещей в углу, которая все еще ждала своей очереди. Ее глаза округлились.
    — Ого. Ты видишь смыслы! Мам, ты начинаешь пробуждаться!
    — Я пробудилась еще в семь утра, — парировала я, вставая. — И с тех пор мечтаю только об одном: чтобы Колесо Фортуны докрутило нас до момента, когда в доме закончится грязное белье.
    — Я сделаю это, — торжественно произнесла она. — Но только под музыку. Музыка — это...
    — ...это вибрации, я знаю. Главное, чтобы эти вибрации не заставили соседей вызвать полицию.
    Я вышла на кухню. Холодильник мерно гудел. На душе было странно спокойно. Знаете, в юридической практике есть такое понятие — «мировое соглашение». Это когда обе стороны остаются слегка недовольны, но процесс прекращается. Кажется, сегодня мы со вселенной заключили именно такую сделку.
    — Мам! — крикнула она из комнаты. — А пицца будет считаться подношением духу дома?
    — Пицца будет считаться ужином, — ответила я. — И не забудь: у курьера тоже есть аура. Будь с ним вежлива.
    Я достала телефон. Энергия радости в этом доме действительно начала расти.
    Примерно на триста процентов. Или, по крайней мере, на стоимость одной большой «Маргариты».
   
    Знаете, в юриспруденции есть такое понятие — «финальное решение, не подлежащее обжалованию». Это тот сладкий миг, когда молоток судьи опускается, и ты понимаешь: все, дебаты окончены, истина (или то, что мы за нее выдали) зацементирована.
    Мы с Лизой сидели на полу, в этом прямоугольнике света от роутера, который мигал синим, как маленький полицейский маячок в океане бытового хаоса. Пицца прибыла. Она пахла базиликом, чесноком и чем-то неуловимо итальянским, что в наших широтах обычно означает «избыток майонеза», но сегодня... сегодня это была амброзия.
    Лиза жевала корочку с таким видом, будто совершала причастие.
    — Мам, — пробормотала она, вытирая пальцы о салфетку, — а ведь Степаныч прав. Про циклы. Мы же сейчас буквально поглощаем солнечную энергию, законсервированную в тесте и помидорах.
    Я посмотрела на нее. В темноте ее глаза светились тем самым подростковым фанатизмом, который через десять лет превращается либо в гениальность, либо в ипотеку.
    — Лиза, — сказала я, и мой голос, обычно острый, как канцелярский нож, вдруг стал мягким, как старый кашемировый свитер. — Давай просто признаем: энергия радости — это когда в холодильнике ничего не хрипит, в комнате не живут привидения из пыли, а у твоей матери не дергается левый глаз при взгляде на квитанцию.
    Она кивнула. Серьезно. Почти торжественно.
    — Это и есть баланс, — согласилась она. — Твой юридический прагматизм и мой космический поток. Мы как... как инь и ян. Только в джинсах.
    Я усмехнулась.
    Холодильник на кухне довольно урчал. Роутер мигал. Звезды, упакованные в мусорные мешки, ждали своего часа в баке на улице. Жизнь, вопреки всем прогнозам карт Таро и параграфам кодекса, продолжалась. И, честно говоря, в этом не было никакой логики.
    Только чистая, ничем не обоснованная манифестация счастья.