Осколок драмы. Глава пятая

        Оказалось, Артур привёл Ирину к ДК на час раньше: в нём на самом деле сегодня в восемь вечера состоялось мероприятие: жители решали между собой проблему заброшенного элеватора, который находился за километр от посёлка. Они хотят, чтобы администрация его снесла, а вместо него построили коровник – чтобы и молоко, и мясо были своими, а не привозными. Кто-то хотел вместо элеватора оранжерею, кто-то парк культуры, кто-то санаторий, – да что угодно, лишь бы не было этого элеватора: высокого, противного, мёртвенно-бледного, внушающего чувства тоски, истощения и безысходности, когда проезжаешь мимо него.
        Ирина вышла ко мне со спины из мощных дверей Дома Культуры. А я даже и не услышал их тяжёлый, эффектный готический скрип, привлекающий эмоцию трепета и восторга.
        Теперь мы с ней стояли друг напротив друга. Обходя нас, люди шли кто куда после собрания, обсуждая его и споря о нём, не замечая нас. И мы никого не замечали. Только глаза. Между нами протиснулась юркая дамочка, случайно задев нас и беззаботно пролепетав: «Встали мне тут!». Казалось, тащи нас двоих сейчас же в разные стороны, мы взгляд друг от друга ни за что не отведём! Этот момент казался бесконечным и трепетным, будто кроме нас никого на свете нет и не было никогда. Мы смотрели друг на друга, беседуя молча, вспоминая и глазами раздавая послания; у Ирины дрожали губы, как у маленькой девочки, и вдруг, не сдержавшись, с её глаз так больно и нечаянно скатилась по щеке слеза. А у меня заходило в горле. И безразличным мне было в этот миг и пустым то, что, считай, вся деревня теперь знает: второй редактор газеты и редакционный директор не чужие люди.
        Нас привёл в чувства Артур.
        – Ну, я пошёл, – сообщил он, выйдя за односельчанами из ДК последним. Улыбка хитрая! морда довольная!
        Ирина отвернула лицо, чтобы смахнуть слезу, а я поторопил помощника:
        – Иди уже. Завтра поговорим.
        Артур сбежал по лестнице, а я провожал его гневным взглядом. Злодей! Знал же, что сегодня в Доме Культуре сход будет, а мне не сказал!
        – Почему хмуришься? – О, этот голос! аккуратный, нежный, мягкий; этим голосом петь бы русские романсы! Голос Ирины обнимает. Особенно в долгожданной тишине. Теперь мы остались вдвоём.
        И мне снова стало страшно. Что говорить, что делать, не знаю.
        – Да так, он заголовки не исправил, о которых я просил, – неуверенно ответил я, боясь теперь посмотреть в глаза Иры. Стоял, взяв одну руку другой, и зачем-то натирал большим пальцем ладонь, мысленно куда-то глубоко провалившись.
        – Илья?
        – Зачем ты приехала? – решительно спросил я, будто вспомнив, что я стою не один у колонн.
        Ира растерялась.
        А я смотрел на неё нарочно настойчиво. Как изваяние. В голове, в сердце в эту секунду не было ничего, кроме такого же холодного, как камень, страха.
        Решительно теперь посмотрела и Ира на меня. Хотела было ответить что-то, но, видимо, передумала. Теперь её взгляд был издалека грустным, но таким же загадочным, как в молодости.
        – Глупый ты...
        Я расширил глаза, вопросительно проморгав и сдвинув брови:
        – И ты такую даль спустя столько лет кочегарила, чтобы только э'то мне сказать?!
        В стальной строгости и суровости я почувствовал какую-то доминантность в разговоре, уверенность в словах. Отвернулся, на несколько шагов отошёл в сторону и нарочно истерично, но кратко хохотнул:
        – Господи Всемогущий! Нужно было повзрослеть, постареть, устаканиться, стать человеком ну'жным кому-то, чтобы через много лет из прошлого мне пришли и сказали, что я глупый! Какая прелесть!
        Нервными руками я заходил по карманам в поисках пачки с сигаретами. Достал одну, еле донёс её до рта, положил – и почувствовал руки Иры на своём плече: я не заметил, как она подошла ближе и прикоснулась ими ко мне, приложив ладонь одной руки на плечо, а ладонью второй руки прикрыв первую, чтобы как будто усилить прикосновение и желание достучаться до меня.
        Несчастный взгляд Иры говорил мне так невыносимо «неужели я твоё прошлое?». И в этом же взгляде отчётливо читалось, как ей сложно, как она хочет высказать всё то, с чем приехала, но почему-то сейчас не может... Снова я вгляделся в её глаза. Этот карий омут с перламутровой каймой, как и прежде, ярко блестел. Эти глаза напомнили мне ту самую Иру, волевую и сильную, весёлую и благородную, манерную, но при этом такую простую, какой может быть только родная душа.
        Но я ей об этом не сказал. Ни за что не скажу.
        А решил действовать. Развернулся аккуратно к ней лицом и нежно взял её руки в свои. Она невинно подняла на меня глаза, готовая расплакаться в любую секунду. И я ей улыбнулся. Улыбнулся своей фирменной улыбкой, обезоруживающей, милой, тонкой, доброй, – только ей я дарил эту улыбку; и со дня дня моей казни в том парке я никому никогда так не улыбался. Только ей. Только ей одной, моей Ирине.
        И она сдалась. Потекли слёзы.
        – Милая, моя милая Ирина. – Я так произнес эти слова, от которых у неё слезы потекли ещё быстрее.
        Аккуратно смахивая их с щёк, я, словно она была сделана из хрупкого фарфора, произнёс:
        – А ты помнишь, как мы встретились? Как мы полюбили? Как жалели друг друга, будто два лебедя?
        Словно пропел эти слова. Искренне пропел. Слеза одна без стыда упала и у меня.
        – Помнишь, Ира, этот день?
        Она на меня смотрела, как заколдованная.
        А я продолжал; и не столько для неё или для себя, а сколько для нас обоих. И вновь вместе с вспыхнувшим чувством в груди. И уже вытирал слёзы не только её, а и свои:
        – Осень нас встречала, Ир, ты помнишь? Только нас. Миру она нас принесла в колыбели. Нас вдвоём. Тогда мы и родились. Двенадцать лет назад... Долгих двенадцать лет! – вся жизнь, считай...
        Я смахнул последнюю слезу со своей щеки, убрал руки от Ирины и механическим голосом произнёс – повторил:
        – Зачем ты приехала, Ирина Михайловна? Мы с тобой уже не молодые, не ранние, как тогда. Нам не по восемнадцать лет, а обоим за тридцать. Разве можно начинать сначала? Вот я не могу и хочу... Для меня была, есть и будет только одна Ира – весёлая и милая Ира из Пролетарской улицы; – она одна в моём сердце и памяти и осталась. И останется. – Кто сейчас передо мной? Ты ли?.. Передо мной успешная женщина, достигшая всего, чего хотела. Уверен, и муж тебя любит, и дети, уверен, замечательные есть.
        Ира подняла снова на меня глаза, тоже вытирая последние слёзы. А я как будто бы упрекнул её:
        – Хотя бы обручальное кольцо сняла, если пришла на встречу с прежними чувствами. И они у меня есть, не скрою. До сих пор они живы – это я понял сразу, как увидел тебя считанные минуты назад. Они ожили! Но... О них впору мемуары только писать.
        Я опустил глаза.
        – Как ты меня нашла, спрашивать не стану, – сейчас людей найти не проблема. Как смогла так быстро приехать, тоже знаю: раньше вылетела. И зачем так выкрутилась, чтобы тебя назначили сотрудницей нашей редакции, не знаю, и знать не очень хочется. И…
        Я остановился, поняв, что несу чепуху. Закурил, повернувшись лицом к проезжей части, что напротив Дома Культуры. И выдохнул, словно выплюнул гирю. – Человек, которому был бы безразличен тот, который стоит рядом, не задавал бы ни единого бестолкового вопроса, не говорил бы о таких глупых мелочах: ни о чём о том, о чём наплёл сейчас Ирине я. Но мне всё хотелось знать о ней, абсолютно всё. Как живёт, счастлива ли, всё ли у неё есть для этого... Хочу знать всё, потому что люблю!
        – Илья... – промурлыкала Ира.
        Запахло маем. Маем, который готов встречать лето. Смешанные вечерние ароматы трогали воображение. Послышался ощутимо запах хвои, грибов и преющей листвы, создавая атмосферу спокойствия и единения с природой; и вместе с этим ароматом почувствовался тоненький, металлический и свежий, привкус озона, будто после дождя. Такие запахи создавал лес, который рядом, который живёт своей жизнью, своей природой. От него веяло ароматами влажной земли, горьковато-пропечённым запахом древесной коры, давно увядшими прошлогодними травами; но глубже всего и ощутимей – мощным ароматом влажной, словно к ночи пробуждающейся земли, готовой выращивать новые цветы и травы.
        Наверно, так же пахнут и чувства, которые готовы взрастить снова ту утраченную любовь, о которой наши потомки слагали бы легенды, и о которой не смог бы спеть ни один голос, потому что невозможно было бы выразить её именно такой, какой она живёт в груди дыханием, а в сердце биением.
        Чище слёз только душа.
        И я зачитал вполголоса так грустно, но одновременно спокойно, мою уставшую память – зачитал боль, которую когда-то заточил в слова, как в клетку:

                «Скрипят усталые качели,
                Стонут грустно под дождём.
                Песнь свою мы не допели,
                Не надышались мы вдвоём.

                Затихла роща золотая,
                Сном сомлела шёлк-листва.
                Любовь, судьбою отгорая,
                Не дала сердцам слова. –

                Непокорной тлеет та'йной
                Восковая чувств свеча:
                Повстречались мы случайно –
                И расстались сгоряча...»

        Ирина бесшумно зарыдала, закрыв ладонями лицо. Я выпустил куда-то ввысь сигаретный дым, выбросил в урну окурок и молча, опустошенно стал спускаться по лестнице, что шла от колонн Дома Культуры.
        – Илья! – догоняя меня негромким голосом, произнесла сквозь слёзы Ира, словно мольбу.
        В эту секунду я хотел провалиться, исчезнуть! Я ненавидел себя за то, что сейчас моё же сердце за спиной так беспомощно и печально взывает меня. Я оставил своё сердце Ирине в тот день – чтобы оно билось и за меня в её груди; за нас двоих. Эгоист! Ничтожество! Взвалил на хрупкие плечи дорогой мне женщины груз и больные шрамы с этим увядшим сердцем!
        Что же мне сейчас делать? Остановиться? Уйти?.. О небо! За что же так сложно? В чём моя вина, скажи мне? – Как я могу даже думать о том, чтобы из руин выстраивать новое чувство, которое хотел оставить для воспоминаний? Возможно ли такое, чтобы я своими же руками разрушал семью человека в угоду собственным чувствам, желаниям, мечтам, памяти?.. Совесть, не покидай меня! У Ирины муж, дети – целая жизнь! А я кто для неё? Продолжительная гульба, да и только...
        Но люблю же. Люблю! Господи, дай сил хотя бы дышать.

                Чёрный купол небес в брызгах золота,
                Опираясь на груды гор,
                Говорит мне о том, что молодость –
                Не гульба, не заезжий двор.
                Что дорогу назад в юность-местность
                Замело снегом ранних седин;
                Что её золотая окрестность
                Огорожена сетью морщин.

                – Я не верю! Нет, нет! Эта ложь
                Серповидной холодной лунности
                Замахнулась, как острый нож,
                На мою, на седую юность. –
                Посуди, виноват ли я,
                Что на той, на передней линии,
                В двадцать лет голова моя
                В знойный полдень покрылась инеем...

                Коли пишешь свой звёздный закон,
                То черкни на полях исключение:
                Ведь желтеет под грозами клён
                И седеют юнцы в сражениях.
                А не то – я твои эти сети
                И сугробы с дороги смету!
                Не отдам я на белом свете
                Моей юности в смелом цвету!
                http://stihi.ru/2019/09/01/5685

        Я почувствовал на спине лёгкое прикосновение тёплой ладони Иры. Это меня остановило.
        Так мы простояли с минуту, молча и невыносимо несчастно. Две расколотые половинки, которым суждено либо вновь соединиться, либо вовсе осыпаться песком всех тех надежд, с которыми нас когда-то друг другу подарила жизнь. Одно лишь небо знает...
        Прикосновение Иры остановило не только меня, а и все мои мысли. И я развернулся к ней.
        – Ира, – аккуратно и устало произнёс я.
        Она зачем-то стала поправлять мой галстук... Вспомнил! Так она делала, когда я пришёл в тот злосчастный парк делать ей предложение. Что же сейчас она готовится сказать? С чем же сейчас она борется? Ира моя...
        – Илья, – произнесла она. – Ты мой брат.

        Ночь я не спал. Сидел в темноте. Помню, когда Ирина отвергла меня в том парке, и мир мой рухнул. Но всё же можно было что-то да исправить тогда; или же наоборот испортить, – всё равно же это чувства были не одного человека; каждому чувству можно найти своё место, до каждого чувства можно достучаться; только смелой любви путь открыт в будущее. Но я тогда не стал, подчинился своей доле отвергнутого человека. Я поверил Ирине тогда, её словам, и уважал её решение - хоть и было так больно, так плохо, так тяжело и ядовито... Но сейчас ничего и никак не исправить. «Я брат Ирины», – это приговор, бесповоротный.
        А ведь могла же она и скрыть, оставить и не приезжать. Забыть. Но приехала. Значит, любит? Но кого?.. Значит, ей нужен брат? И отчего так долго она возвращалась ко мне, как сестра? Что не давало ей хотя бы связаться со мной?..
        Больше вопросов, больше чувств. Но других чувств. Куда от себя деться, когда себя не хватает ни на что? Люблю её, но теперь по-другому. Но в первую очередь гневаюсь – настолько, что готов на глупости. Теперь Ира моя семья... Она и до этого дня была ею для меня, в памяти. А сейчас... Ну вот как объяснить даже самому себе, что всё равно бережно жалеешь этого человека, ни смотря ни на что, и одновременно ненавидишь, и не знаешь, почему?
        Завтра же всё и прояснится. Иначе жить не смогу, ничего не зная; не зная, как вообще такое могло произойти. – За что же, за какую такую вину спрашивает жизнь, умея так изощрённо издеваться над людьми?
        Несмешная шутка, грубая и жестокая.