Эссе-рассказ

                Эссе-рассказ


    Написать это необычное эссе меня надоумила моя подруга Асмик Михайлова. Я уже, казалось, заканчивал очередную книгу, когда она предложила мне написать очерк о себе — своеобразную биографию.
    «Неужели ты позволишь, чтобы кто-то написал твою биографию после тебя? Ведь никто так хорошо тебя не знает, как ты сам!» — эта её фраза долго не выходила у меня из головы. И я стал представлять, с чего начну этот рассказ о себе — не похожий ни на какой другой…
    Я вспомнил панегирик Ярослава Гашека… Боже, как я тогда — да и теперь — восхищаюсь этим необычным произведением о самом себе. Но я твёрдо решил: мой рассказ должен идти своим путём, не повторяя уже сказанного.
    Я решился…


                Детство

    Подруга моей мамы, Виолетта, как-то сказала мне:
    — Когда Римма носила тебя под сердцем, ей было очень тяжело. И твой отец Левон, который любил её и не мог спокойно смотреть на её страдания, однажды предложил прервать беременность. Но Римма всё же тебя выносила…
    Вот что значит судьба. Ведь могло быть и так, что я никогда бы не появился на свет — здесь, на земле, в семье своих родителей…
    То, о чём хочу теперь рассказать, относится к той поре, когда память ещё обходит человека стороной, и всё держится на словах и воспоминаниях близких.
    Когда мама, больная, лежала в постели, а я всем существом стремился облегчить её состояние, она рассказала мне следующее:
    — Ты родился другим… светлым, лучезарным… И уже в девять месяцев бегло говорил и бегал по дому… — она замолчала, поглаживая мою голову, и продолжила уже тише: — Когда тебе был всего год, я однажды оставила ключи в двери и, выйдя из дома, захлопнула её. И только потом поняла, что ключей с собой нет. Я стояла у окна со стороны улицы, со слезами на глазах, и отчаянно звала тебя, почти теряя надежду… И вскоре, к моему удивлению, в оконном проёме появился твой силуэт. Я попросила, чтобы ты достал ключи из дверей… И кто мог подумать, что годовалый ребёнок сможет подтянуть стул к двери, достать ключи, а затем, поднявшись на диван и подоконник, бросить их мне наружу…
    После этого рассказа я долго не мог прийти в себя — настолько живо и с глубокой теплотой мама вспоминала этот случай.
    — В тебе с самого детства была заложена особая исключительность. Ты был словно отмечен светом ещё до рождения… И теперь, видя в тебе такую любовь к людям — ко мне, — я могу объяснить это только этим…
    После этих слов во мне надолго поселилось странное чувство — будто я прикоснулся к чему-то, что всегда было во мне, но о чём я прежде не задумывался.
    Я стал иначе смотреть на своё детство. Не на сами события — их почти не осталось, — а на то внутреннее состояние, которое, казалось, сопровождало меня с первых дней.
    Мне часто говорили, что я был ребёнком необычным. Но тогда я не придавал этому значения. Всё казалось естественным...
    И только теперь, оглядываясь назад, я начинаю понимать: возможно, в этих словах было нечто большее, чем просто материнская любовь…

                Школа

    Что значит идти в школу для маленького мальчугана, которого многие известные на весь город учителя — и в особенности грозный директор третьей школы Христофор Петросян — знали с самого младенчества, и не просто знали, а баловали своим вниманием и любовью?.. Для кого-то подобное могло бы стать причиной, снижающей детское рвение к знаниям. Но только не для меня…
    К удивлению всей школы, я с первых же дней ввёл в нашем классе обязательное пятиминутное политическое обозрение мировых событий. И каждое утро перед началом уроков по-своему рассказывал одноклассникам о политическом климате планеты.
    Но больше всего учеников и учителей поражали мои энциклопедические знания о лидерах государств. Я знал каждого руководителя страны, состав его семьи, привычки, предпочтения. Меня могли остановить прямо на улице и спросить:
    — А ты сможешь снова повторить имя верховного правителя Малайзии?
    И моей радости не было конца, когда я вновь и вновь произносил полное имя обладателя самого длинного имени среди лидеров планеты:
    — Туанку Абдул Рахман Путра Аль-Хадж ибни Султан Абдул Хамид Халим Шах…
    У людей буквально глаза выкатывались из орбит, а я, счастливый и окрылённый произведённым впечатлением, тут же присоединялся к одноклассникам и гонял с ними в футбол…
    Какое это было время — время чистоты и сердечности. Наверное, всё это исходило из моего окружения: любви матери, преданности и бесшабашной щедрости отца, который мог получить от друзей из Баку десятки килограммов чёрной икры и осетрины, а потом раздать всё соседям, друзьям и родственникам. Видя это, и я таскал в школу банки чёрной икры, чтобы угощать своих одноклассников… Как же я радовался этому!
    Позже делиться своим с другими стало для меня естественной нормой поведения. Родители только радовались тому, что я так похож на них…
    Но их любимый сын оказался настолько чувствительным, что не смог перенести гибель первого космонавта планеты — Гагарина. Во время похорон, которые транслировали по телевидению, у меня случился сердечный приступ, и следующие четыре года вся семья жила в ожидании чего-то непоправимого…
    Но я выкарабкался. Меня вдохновляли истории выдающихся людей, боровшихся со своими недугами. И я победил.
    Что самое удивительное — все эти четыре года я почти не ходил в школу, появляясь лишь на контрольных работах по предметам. Зато мои одноклассники почти каждый день после уроков приходили ко мне домой и до самого вечера проводили время со мной. Я помогал им делать домашние задания. Мы ели, пили, смеялись… Так постепенно прошла полоса болезни, и последние два класса школы я уже почти не пропускал занятий.
    Моему счастью не было предела. Быть исключительным — и при этом не придавать этому значения, стараться не выделяться… Хотя не всегда это получалось.
    Спустя годы, оглядываясь назад, я сам диву даюсь: как такое вообще было возможно в советской школе? Я мог прямо во время урока географии раздвинуть парты и начать танцевать с одноклассниками, да ещё вовлечь в это учителя… И всё это — при директорстве грозного Христофора Петросяна.
    Такой запомнилась мне школа…

                Институт… иные возможности…

    Боже мой… Одни красавицы и красавцы, а глаза!.. Наполненные интеллектом, вдохновением, состраданием, дерзостью и любовью. Один лучше другого! Каким же был наш курс — курс продвинутых кибернетиков…
    А преподаватели?.. Нет слов. Настоящие гиганты науки и жизни. И в такой атмосфере мне довелось дышать, взрослеть и постигать азы науки.
    Когда я прогуливался по улицам Еревана — чистым, аккуратным, словно сами замыслы архитекторов, создавших этот оазис красоты на земле, — мне невольно хотелось заглядывать в лица прохожих. И снова: Боже мой… Неужели возможно, чтобы в одном городе было собрано столько умных, благородных и одухотворённых людей?..
    Я задавал себе этот вопрос почти каждый день и был счастлив оттого, что живу и учусь именно здесь — в этом удивительном городе.
    Теперь, спустя годы, многое изменилось. Ереван стал другим. Исчезла та особая атмосфера внутренней интеллигентности и благородства, которая когда-то ощущалась почти повсюду. И потому воспоминания о моих студенческих годах сегодня кажутся мне ещё более дорогими и невозвратимыми…
    А каким тогда был я!.. Молодость, красота, внутренняя свобода — всё это переполняло меня через край. Мне казалось, сама жизнь распахнулась мне навстречу. Внимание людей, дружба, симпатии, влюблённые взгляды — всё это кружило голову и заставляло буквально летать от счастья.
    Но долго упиваться собой судьба мне не позволила.
    В самом расцвете сил отец перенёс тяжелейший инсульт и в одночасье превратился в беспомощного человека. Если бы не мама, которая своей неустанной заботой и преданностью сумела вернуть ему хотя бы часть прежней жизни, он бы просто угас…
    Я не по годам повзрослел. Всё острее ощущая ответственность перед семьёй и близкими, после учёбы я вернулся на родину, в Карабах, чтобы быть рядом с ними.
    Казалось, сама жизнь ушла в подполье, словно выжидая момент, чтобы однажды вновь проявиться в полную силу…

                Карабахское движение…

    Вначале было какое-то озарение в образе Музы… Я стал писать стихи в вольном стиле. Поначалу никому их не показывал… Подолгу вчитывался в каждое слово и удивлялся:
«Неужели это написал я?..»
    Так продолжалось несколько месяцев. Я стеснялся показывать свои стихи другим. Только мама беспокоилась и призывала меня лечь спать.
    — Да я же творю, мама! — так я реагировал на её тревогу.
    А она, декларируя: «Приди ко мне, весна любви!..» —
прикрывала дверь моей спальни и уходила спать.
    Потом она ещё долго читала наизусть это моё стихотворение. Теперь, когда мамы не стало, у меня становится светло на душе, когда я вспоминаю то время — время моего становления как поэта и писателя…
    Но я не намерен был оставаться поэтом лишь для себя. И вот однажды вечером решил проверить силу своего письма.
    Я позвонил своей подруге Маргарите Карапетян — женщине, которая была старше меня на тридцать лет и считалась интеллектуалом номер один Карабаха. Я называл её «тятя». Мне хотелось увидеть её реакцию, не выдавая, что автор стихотворения «Ненавижу тебя» — я сам.
    Когда она взяла трубку, я сказал:
    — Тятя, мне в руки попало какое-то стихотворение, но автор не указан. У меня подозрение, что это стихи Артюра Рембо…
    И я начал выразительно читать своё творение.
    Когда закончил, телефон замолчал вместе со мной… И только через несколько секунд я услышал голос «тяти»:
    — Ну конечно… Рембо!
    Это и была оценка уровня моего творения.
    В те годы советские эрудиты считались почти энциклопедистами, и в обществе за ними закреплялось реноме «всезнающих». «Тятя» не могла позволить себе сказать: «Я не знаю». Она рисковала утратить образ самой образованной женщины Карабаха.
    Зато я получил то, что окрылило меня. После этого удержать меня было уже невозможно…
    И когда 13 февраля 1988 года — в поздней истории Советского Союза — прошёл первый многотысячный митинг, ставший началом карабахского движения, на руках у тысяч митингующих были переписанные от руки мои стихи:
    «Встань, мой предок, встань, так надо!»
    Первого марта 1988 года, сразу после резни армян в Сумгаите, Баку, Кировабаде и других городах советского Азербайджана — в отместку за стремление карабахцев восстановить историческую справедливость, — поздно вечером на главной площади Степанакерта, где в режиме non-stop продолжался многотысячный митинг, было решено избрать руководящий орган карабахского движения.
    Надо было видеть реальную демократию в действии!
    Каждый взрослый человек на клочке бумаги записывал своё имя и имя своего избранника. На одной из самых длинных площадей Советского Союза, возле костров и палаток, люди обсуждали кандидатов. Я находился в самой гуще людского моря, которое в тот момент было способно своей волной смести любого, кто осмелился бы задушить всенародное движение…
    И вот ближе к полуночи к главной народной трибуне подходит кумир народа Аркадий Манучаров и начинает зачитывать список людей, вошедших в руководящий орган карабахского движения — орган, де-факто ставший новой властью в регионе. Наверное, именно тогда началось крушение Советского Союза. С этим потом со мной согласится и Михаил Горбачёв…
    Комитет должен был состоять из пятидесяти пяти человек.
    Когда Манучаров произнёс моё имя, я почему-то пропустил это мимо сознания. И только после того, как стоящие рядом женщины и мужчины начали обнимать меня и восклицать:
    «Вот кто достоин!» — я стал понимать, что и меня избрали.
    Мне даже было неловко переспросить, что это означает…
И только тогда, когда меня вместе с другими избранными гражданами пригласили в здание редакции «Советский Карабах» для участия в первом заседании комитета «Крунк», я по-настоящему осознал всю ответственность этого выбора…
    И началось…
    Интервенция советской политической и военной мощи в маленький, но гордый край… Затем — предательство Горбачёвым собственных принципов гласности и демократии. Потом приход к власти Ельцина, крушение Советского Союза и военное вторжение Азербайджана в Нагорный Карабах — с последующим позорным поражением страны, до зубов вооружённой армией, в состав которой по воле коммунистов был включён и армянский Карабах…
    Быть частью народа, в которого вселился Дух Справедливости и Гуманизма, было сродни божественному озарению. И это окрыляло меня на, казалось бы, безумные поступки: идти через минные поля и под миномётным обстрелом — в сторону азербайджанских позиций, чтобы освобождать военнопленных и заложников, среди которых были и новорождённые дети.
    Помню, как во время одного из миномётных обстрелов и взрывов старушка-азербайджанка, которой я дал подержать младенца Бабека, после его плача вдруг обратилась ко мне:
    — Твой сын плачет…
    Это была одна из самых высоких наград, которых я когда-либо удостаивался.
    Бедная старушка даже не могла предположить, что держит на руках азербайджанского малыша, мать которого убило бомбой…
    Освободить более пятисот военнопленных и заложников — не каждому было дано. Но я это сделал. Нет смысла описывать, чего это стоило мне и моим родным. Я шёл на это осознанно.
    Я надеялся, что Господь сохранит и мой народ…
    Но…
    Пришёл конец счастливой жизни… Хотя до второй и третьей карабахских войн было ещё далеко, и мы, упиваясь лаврами победителей, продолжали строить своё государство — с тем особым человеческим шармом, который так завораживал гостей Нагорного Карабаха.
    Но в этой почти сказочной атмосфере уже витал вестник будущих бед.
    Нам казалось, что построенное нами за два с половиной десятилетия общество всеобщего благоденствия будет вечным. И именно тогда мы начали сворачивать не туда…
    Не хочу подробно описывать грехи, свойственные любому человеческому обществу, — особенно такому хрупкому, как карабахское. Они были сродни тем, через которые проходили Римская империя, Византия и многие другие государства. Разница заключалась лишь в масштабе…
    Остановить процесс внутреннего разложения государственности становилось всё труднее. Это было не только велением времени, но и внутренним «заказом» самого общества, которое уже не могло или не хотело сдерживать алчные аппетиты правящей верхушки…
    И началось… Началось то, чего мы боялись больше всего, — разложение общества и разрушение самих понятий справедливости и гуманизма.
    До конца было ещё далеко, но первые проблески надвигающейся катастрофы уже не давали спокойно жить ни простому человеку, ни правителю…
    Я долго размышлял над этими процессами — ещё задолго до их открытого проявления и до конца нашего существования на собственной земле. И почему-то всё чаще возвращался мыслями к 2001 году, когда собрал группу из десяти отважных людей, также озабоченных будущим, как и я, и отправился в Баку с миротворческой миссией.
    Как же воинственно встретило нас азербайджанское общество…
    Митинги и протесты, организованные экстремистами с подачи властей Азербайджана, были направлены на срыв нашей поездки. И если бы не Соединённые Штаты, официально приветствовавшие наш визит, нас могли бы просто уничтожить.
    Тем более что уже перед самым отъездом — совпавшим с периодом террористических атак 11 сентября 2001 года в США — в аэропорту Бина я подвергся жестокому избиению, а сопровождавшая нас охрана внезапно исчезла из поля зрения.
    Но даже в той ситуации я продемонстрировал силу и дух карабахца, что, кажется, надолго повергло организаторов нападения в шок.
    Именно тогда я впервые вплотную подошёл к мучительному вопросу:
    «Что дальше?.. Если этот народ настолько пропитан ненавистью к нам? Мы же соседи… Если они так относятся к человеку, который сделал для азербайджанцев в гуманитарном плане больше, чем их собственный президент, — то что ждёт мой народ, который уже не мыслит совместного существования с этим агрессивным миром?..»
    И в этом вопросе притаилось и безразличие к будущей катастрофе со стороны международного сообщества и с этой интригой мой народ просто был не способен бороться… Но это потом…

                Мама…

    Я не знаю, как другие, но я часто задумывался над тем, что для меня важнее: жизнь со всеми её завораживающими проявлениями или счастливая жизнь моей мамы, подарившей мне ту самую жизнь, которую я с небывалой страстью познавал и созерцал.
    Любить маму — один из смыслов земной жизни. У каждого любовь к самому дорогому существу — своя. Моя любовь к маме была отражением её любви ко мне. Я не испытывал более трепетного, нежного и сочувственного отношения к себе, чем отношение моей мамы.
    И когда мама заболела и стала беспомощной, жизнь в одночасье утратила свои краски. Я словно ушёл в монастырь, посвятив себя матери и стараясь хоть немного облегчить её страдания…
    Три года я окружал её своей сыновьей любовью и был счастлив от того, что она светилась солнцем в своей хрустящей от чистоты постели… И несмотря на болезнь Альцгеймера, продолжала струиться любовью и щедростью своей божественной души ко всем, кто заходил её проведать…
    За два дня до смерти мама рассказала мне и моей подруге Асмик, что с ней происходят странные вещи. Был вечер. Я усадил её в кресло… Она посмотрела на меня и тихо произнесла:
    — Я поражаюсь тому, как простая смертная женщина смогла обычным путём родить такого человека, как ты…
    Мы с Асмик переглянулись, и я спросил:
    — Мама, ты о чём?
    После тихого выдоха она призналась:
    — С недавних пор я перемещаюсь на другие планеты… И на одной из них я увидела тебя. Там ты самый почитаемый гражданин. Я не обозналась. И с тех пор думаю о том, как я могла, простая смертная женщина, родить такого Человека на Земле…
    Когда мама умерла и мы подняли на руки гроб с её телом, люди, пришедшие проститься с моей мамой, рассказывали, что в этот самый миг от неё стал исходить столб света, мирно устремившийся в небо…
    Не стало самого близкого мне человека. На душе была щемящая пустота… Но жизнь продолжилась. Моя жизнь — уже без мамы…

Продолжение следует