Ретро 55. Журнал VII

. «ЛЮБОВЬЮ К РОДИНЕ ДЫША»
        к 115-летию русского писателя Н.П. Задорнова

Ведущий 1: Добрый день, дорогие друзья! 5 декабря 2024 года исполняется 115 лет со дня рождения Николая Павловича Задорнова - русского писателя, автора популярных исторических романов об освоении и заселении русскими людьми огромных просторов Сибири и Дальнего Востока: «Амур-батюшка», «Капитан Невельской», «Далёкий край», «К океану», «Война за океан» и др. Он автор трилогии «Цунами», «Симода» и «Хэда» - книг, посвященных дипломатическим связям России и Японии. Не менее известные романы «Гонконг» и «Владычица морей», повествующие об отношениях России и Великобритании.
Ведущий 2: Сейчас писатель Николай Задорнов молодому поколению известен больше по своему сыну – Михаилу – знаменитому писателю-сатирику, драматургу, юмористу, актеру, режиссеру. Внимание современных читателей переключилось на потомка и теперь мало кто  берет во внимание размах личности его отца – Николая Задорнова – писателя заслуженного, любимого многими поколениями советских читателей, отмеченного орденами Октябрьской революции, Трудового Красного Знамени, Дружбы народов, талант которого был отмечен самим Сталиным. У нас о нем почему-то позабыли.
Ведущий 1: Впрочем, талант писателя Задорнова некоторые считали спорным, и отношение к его творчеству было разным. К примеру, Британская литературная энциклопедия о нем писала: «Без исторических романов Н.Задорнова нельзя иметь полного представления о развитии истории России и российской литературы». Японская критика неоднократно отмечала русского писателя Задорнова как «неповторимого художника природы и человека». Американская литературная энциклопедия о Николае Павловиче писала, что «его роман «Амур-батюшка», ставший на его Родине классикой, переведен на многие языки».
Ведущий 2: Несмотря на то, что в произведениях Задорнова абсолютно нет партийной темы, писатель был удостоен высочайшей послевоенной награды СССР – Сталинской премии, в 1952 году. А это на самом деле было беспрецедентным случаем. Эта премия не присуждалась, когда отсутствовала «идеологическая выдержанность». Задорнов же в своих произведениях «партийного» взгляда на историю не придерживался. Нет в его романах убеждённых коммунистов, большевиков, направляющей силы партии и тому подобного. Более того, писатель очень неоднозначно относился к личности самого Сталина и проводимой им политике. Когда арестовали Берию, по воспоминаниям Михаила Задорнова, родители даже выпили вина по этому поводу.
Ведущий 1: А буквально за несколько месяцев до описанного случая умер Сталин, в виде Сталинской премии подаривший писателю 50 тысяч рублей – огромные деньги по тем временам. Но любви к вождю у Николая Задорнова после присуждения премии не прибавилось. Наоборот, Михаил Задорнов в одном из интервью рассказал о реакции отца на смерть вождя: «…Я помню день, когда умер Сталин. Я сидел на горшке в нашей рижской квартире и смотрел в окно – большое, до самого пола. По улице, за окном, шли плачущие люди: латыши и русские – все в трауре. Плакали в Риге даже латыши. Плакали, дружно и интернационально. Я помню траурную Ригу, и как плакала моя старшая сестра. Ей было одиннадцать лет. Она ничего не понимала. Она плакала, потому что плакали учителя, прохожие… Ей жалко было не Сталина, а учителей и прохожих. В нашу с ней комнату пришел отец и сказал: «Не плачь, дочка, он сделал не так много хорошего».
Ведущий 2: Однако, когда начали клеймить Сталина во всех газетах 80-х годов Николай Задорнов сказал сыну: «Ты знаешь, твой дедушка погиб в сталинской тюрьме, но все не так просто, на смену Советской власти придут люди еще более лицемерные, они разворуют Россию, у них не будет никакой совести». Этот разговор произошел, когда начались первые съезды народных депутатов. И когда отец увидел их всех в лицо, то сказал мне по поводу Сталина, и мы поссорились. У меня тогда были очень демократические взгляды.
Я верил: демократия — идеальное общество. Сейчас взгляды я совершенно поменял. И в основном благодаря влиянию отца».
Ведущий 1: Несмотря на то, что западная пресса отзывалась о творчестве писателя восторженно, некоторые советские литературоведы называли Задорнова «писателем слабым». Например, доктор филологических наук, критик, профессор Геннадий Красухин о Николае Павловиче говорил: «Дело в том, что писателем он был, мягко говоря, средним. Психологическим мастерством не владел.
Интриги его романов были довольно унылы. Видимо, он чувствовал это, раз в 1967 году отодвинул в сторону историю с освоением Сибири и взялся за историю с освоением писателем профессии секретаря обкома». Получается, что ценила литературная критика творчество Задорнова больше за границей, чем дома. Так или иначе, романы Задорнова на родине любили, его активно берут и наши читатели, правда, больше люди старшего поколения.
Ведущий 2: Неизвестно откуда появился писательский талант Задорнова. Возможно, «виноваты» гены деда - Михаила Ивановича Шестакова, священника Пензенского Кафедрального собора. Хотя отец писателя был простым ветеринаром в Чите. Судьба его трагична. Ему приписали вредительское уничтожение скота и посадили. ГУЛАГА он не выдержал, в тюрьме Павел Задорнов умер и только после смерти Сталина был реабилитирован, о чем семья долго не знала. Мать писателя – Вера Михайловна, с золотой медалью окончила женскую гимназию и высшие коммерческие курсы в Санкт-Петербурге. «Мой отец, - писал в своих воспоминаниях об отце Михаил Задорнов, -  родом из крестьян, но крестьян образованных, поскольку дед его был священником, а отец — ветеринаром. А он стал писателем. Причем самостоятельно, не обучаясь в Литинституте. По-моему, у него даже диплома об окончании средней школы не было. Но он всю жизнь изучал языки: испанский, английский, китайский, японский...»
Ведущий 1: Николай Павлович Задорнов родился в г. Пензе. Это случилось 5 декабря 1919 года. Детские и школьные годы писателя пришли в Чите, где жила семья Задорновых. Детство его сопровождали бурные исторические события. Он был очевидцем событий Гражданской войны. Ребенком он пережил японскую оккупацию и рос в городе, жизнь которому дали ссыльные декабристы. В школе увлекся театральным искусством, был организатором агитационного театра. В первые годы Советской власти это считалось революционным и очень современным. После окончания 8 класса Задорнов был отправлен отцом на родину, в Пензу. Не покидая школы, в последний учебный год Николай начал работать в профессиональном театре, где ему давали небольшие выходные роли.
Ведущий 2: В 1926 году окончив школу, он стал профессиональным актером. С театром объездил многие города Сибири и Дальнего Востока, особенно успешной была его работа во Владивостоке.
Ведущий 1: В возрасте 27 лет Задорнов пробует силы в журналистике,  в 1937 году издаёт свою первую повесть «Могусюмка и Гурьяныч». Задорнову предлагают должность заведующего литературной частью театра в Комсомольске-на-Амуре и он переезжает в город первостроителей, с которым у Николая будет связано девять лет жизни. Там, помимо основной работы в театре, он будет сотрудничать с местной городской газетой, работать на радио, руководить кружком воинов-строителей. За успешную работу над несколькими театральными постановками Задорнов даже получил благодарности от командования корпусом военно-строительных частей.
Ведущий 2: На тот момент Николай Павлович уже был женат. Как вспоминал сын Михаил: «Мама жила в Уфе, отец — в Чите, когда ему предложили стать завлитом в театре в Комсомольске-на-Амуре. В то время на отца посыпались доносы, поскольку, помимо театра, он работал еще журналистом… Как сказала мама: «Мы решили уехать сразу и подальше, чтобы на нас никто доносов не писал. Как бы сослали сами себя».
Ведущий 1: Супруга Задорнова  имела таких предков, о которых в СССР лучше было бы забыть. Ее девичья фамилия – Покорно-Матусевич. Этот старинный шляхетский род - потомки польского короля и литовского князя 16 века, полководца Стефана Батория. Сама Елена Мельхиоровна была дочерью царского офицера, получила хорошее домашнее образование, серьезно обучалась вокалу и игре на фортепьяно. У нее был хороший голос.
Николай и Елена познакомились в редакции газеты Уфы – Елена работала там корректором. На момент встречи у Елены уже был неудачный брак за спиной и сын Лоллий, рожденный в 1930 году.
Ведущий 2:  Однако этого брака могло и не быть. Дело в том, что маленькую Елену в детстве чуть не расстреляли. Рижская газета в 1998 году написала:
«В девять лет ее вели на расстрел. Вместе с мамой и отцом. Стоял шальной 1918 год. Август. Жара. Шли по высохшей траве. Она думала: «Вот трава вырастет, а меня не будет…» Вся вина девочки состояла в том, что родиться ей довелось в семье царского офицера».
Расстрел тогда чудом отменили. Сама же Елена Мельхиоровна вспоминала, как ни странно, мамино пальто, которое прислали посылкой из Варшавы в первый день начала Первой мировой войны. Она рассказывала, что «в тот день к вечеру похолодало, и мама, надев новое пальто», пошла с ней гулять.
Ведущий 1: Из воспоминаний сына Николая - Михаила Задорнова: «Я помню это серое бабушкино пальто, которое она очень любила. Бабушка часто в нем ходила, как бы  вспоминая последние счастливые годы перед войной и революцией. Ее даже хоронили в этом пальто…».
Ведущий 2: В 1942 году у супругов Задорновых появилась дочь Людмила. А в 1948 году у Николая и Елены родился второй ребенок – сын Михаил. Михаил Задорнов стал известным писателем-сатириком, юмористом, актером и режиссером. Жизнь супругов тогда только начиналась, и казалось, что все впереди.
Ведущий 1: Литературное объединение Комсомольска, решив издать сборник об истории города, поручило Задорнову написать очерк о местном селе. В Комсомольске еще жили в ту пору участники переселения, пришедшие на Амур с детьми. Их память хранила интересные сведения о прошлом. Так у писателя зародился роман «Амур-батюшка», повествующий о жизни крестьян-переселенцев в маленькой деревне на берегу Амура, где они в тяжелейших условиях не только покоряют дикую природу дальневосточного края, но и успешно налаживают отношения с местным населением – нанайцами. Патриотический роман о великом русском характере, сплотившем многонациональную империю, до сих пор выглядит современным и злободневным.
Ведущий 2: В печать это, любимое многими произведение, пробивалось достаточно тяжело. Вот как вспоминал об этом сын Михаил:
«Думаю, мы недооцениваем советское время. Действительно, когда отец принес свой роман «Амур-батюшка» в издательство, редакторы, на уровне средних и нижних, ему отказали, заметив, что в тексте нет партийных руководителей и тому подобного... Но! Один из редакторов ...понял, что роман достоин публикации, но проблема партийности все же существовала. Обратились к тогдашнему руководителю советских писателей Александру Фадееву. Ему роман понравился, и он решил обратиться на самый верх, понимая, что иначе публикации не добиться. В конце концов, одобрение было получено. Причем на самом высоком уровне...»
Первая часть произведения, напечатанная в 1941 году, восхитила Сталина. Роман был в нескольких частях, писатель закончил его уже при Брежневе, так что концовку Иосиф Виссарионович так и не узнал.
Это произведение было отмечено Сталинской премией, а спустя три года после публикации, в 1944 году Задорнов был принят в Союз писателей России.
Ведущий 1: Во время войны Задорнов жил и работал в Комсомольске-на-Амуре, он стал автором 200 очерков о героях трудового фронта для краевого Радиокомитета.
Осенью 1945г, когда начался освободительный поход Советской Армии против японских милитаристов, Задорнов попросился на фронт. Всех дальневосточных писателей не стали зачислять в армию, а оформили как корреспондентов Хабаровского краевого отделения ТАСС и перебросили в Китай. Задорнов много колесил по Маньчжурии, разговаривал с пленными японскими полковниками и генералами. Увиденное и пережитое во время войны позднее нашло отражение в исторических романах об экспедиции адмирала Путятина в Японию. Все эти годы он изучал жизнь местных народностей, работал в архивах и писал продолжение первой части романа «Амур-батюшка». В 1946 году вторая книга романа увидела свет. Ее переиздали в Москве и Ленинграде, затем перевели на многие европейские языки. Писатель продолжил роман.
; Амур ; древняя наша река, ; рассказывал низкорослый, кривоногий казак Маркел. ; Мои деды на этом Амуре жили. Ведь в древнее время тут русских много жило. Издревле этой реке и название ; Амур-батюшка! Волга ; Руси матушка, а Амур-то батюшка! Были тут и города, заимки. Пашни пахали. А потом русские ушли ; так и земля заглохла, стала Азия и Азия! А нынче вот опять к Рассее вернулись,…
                Отрывок из романа «Амур-батюшка»
Ведущий 2: В 1948 году Николай Павлович Задорнов вместе с детьми переехал на постоянное место жительства в Ригу. Сын Михаил вспоминал: «После войны Александр Фадеев как руководитель советских писателей предложил моему отцу отправиться в Латвию. Фадеев рекомендовал его на место секретаря Союза писателей Латвии, это должно было способствовать укреплению дружбы между писателями двух дружественных республик. Но для того чтобы стать секретарем Союза писателей, моему отцу было предложено вступить в партию. Он этого не сделал, а потому, как тогда говорили, оказанное доверие не оправдал. Отношения у отца с латышскими писателями первое время были хорошими. Многие из них у нас часто бывали в гостях. Кроме того, в наш дом приходили Астафьев, Марков, Шолохов, Фадеев, Леонов... А Луговской, Луконин. Это были великие поэты, которые сегодня незаслуженно забыты Я помню, как Луговской читал стихи у нас, а я, еще сидя на горшке, слушал его... Помимо писателей, у нас бывали такие гости, как первый секретарь ЦК Латвии Ян Эдуардович Калнберзин — очень честный человек. Впоследствии я женился на его дочери».
Ведущий 1: Николай Павлович постарался сполна дать детям то, чего был лишен сам. Достаток и счастье, спокойствие и тепло семейного очага.
Маленького Мишу растили в особой атмосфере: ему читали сказки, сам он очень рано научился читать, все его детство было пропитано литературой, фантазиями, вдохновением. Он учился в элитном рижском учебном заведении, играл в гандбол за юношескую сборную Латвии. И даже хотел поступать в Рижский институт инженеров гражданской авиации, потому что там была отличная команда. Но на одной из тренировок Михаил упал и получил серьезную травму. Со спортом пришлось завязать, поступать Задорнов уехал в столицу, в Московский авиационный институт.
Дочь Людмила связала свою жизнь с образовательной деятельностью, стала преподавателем английского языка в Балтийской международной академии. В 2009 году женщина написала книгу о своей семье – «Задорновы. История рода».
Ведущий 2: Позже Михаил Задорнов вспоминал: «Родители воспитывали нас с сестрой как бы исподтишка, чтобы мы не догадались, что нас воспитывают. Отец говорил, что хочет видеть меня инженером, а не писателем. Он считал, что наша интеллигенция — не подходящая для вызревания талантливого человека атмосфера. Может быть, отец хитрил — он же знал, что дети часто идут наперекор родителям.
После ухода отца из жизни я стал его послушным сыном. Как бы я хотел, чтобы сегодня отец слышал, что я все-таки начал прислушиваться к его словам.
Отец говорил мне: «Ты тогда сможешь стать настоящим писателем, когда поймешь, что простой народ умнее и мудрее и писателей, и режиссеров, и актеров». Не прошло и 60 лет, как я это понял».
Ведущий 1: Перед тем как осесть в Юрмале и родить детей, жизнь помотала Николая. Многое из того, что видел и пережил, легло в основу его романов. Жизнь Николая Задорнова скорее напоминала жизнь путешественника, чем кабинетного писателя. Вот как сам он говорил о своей молодости: «Ходил я по тайге пешком, и на лодках, и на катерах, сам по себе и от редакции городской газеты, для которой писал очерки. Научился править парусом в нанайской лодке, ходить на берестяной оморочке. Зимой и летом я бывал в нанайских стойбищах. Видел шаманство».
Ведущий 2:  Рижский период жизни Задорнова был самым длительным и плодотворным. По его инициативе в Союзе писателей Латвии была создана секция русских писателей, которую он возглавил. Он собирал и привлекал талантливую молодёжь, читал лекции о литературе, был первым редактором литературно-публицистического журнала «Парус», в котором публиковали произведения латвийских авторов на русском языке. Занимался переводами своих романов на латышский язык.
Ведущий 1: В конце шестидесятых - в семидесятые годы Н.Задорнов написал знаменитую трилогию - «Цунами», «Симода» и «Хэда». Действие этих исторических романов происходит в середине прошлого века. Крымская война. Юг России в огне. А в это время адмирал Путятин идёт к берегам Японии, чтобы установить с ней торговые, экономические, дипломатические отношения, участники экспедиции попадают в драматическую ситуацию: сокрушительные удары цунами разрушают русское судно «Диана». Русские моряки остаются в Японии, начинают строить новый корабль, чтобы вернуться на Родину...
Ведущий 2: В поисках материала для своего произведения Николай Павлович дважды побывал в Японии, жил в деревне Хэда, на рыбацком корабле ходил по морю к подножию горы Фудзияма, где погиб адмирал Путятин, плавал на корабле в Гонконг. К японским архивным документам Задорнов допущен не был. Но интересные сведения об исторических лицах, интересовавших писателя, ему сообщил господин Кавада - молодой учёный архива императорского двора. Трилогия «Хэда», «Цунами» и «Симода», объединённая позднее под общим названием «Сага о русских аргонавтах», была принята с огромным интересом не только российскими читателями, но и мастерами японской литературы.
Ведущий 1: Эта сага заслуживает отдельного внимания в связи с тем, что до начала двадцатого века Япония более двухсот лет была полностью «закрытой» страной. Попасть иностранцу туда было невозможно. Там даже своего флота не было, чтобы не уплыл никто.
Михаил Задорнов в предисловиях к романам своего отца пишет, что «японским рыбакам разрешалось иметь небольшие лодки и уходить от берега лишь в пределах видимости. А любого иностранца, чья нога ступит на землю Японии без разрешения, должны были казнить». И как вышло, что восьмистам русским морякам после кораблекрушения японцы почти год позволили жить в прибрежных деревушках, – до сих пор загадка.

Ведущий 2:  Рассказав эту историю в своих романах «Цунами», «Симода», «Хеда» Николай Павлович стал любимцем японцев, которые неоднократно его книги впоследствии публиковали. Вопреки американской версии «открытия Японии», сами японцы именно Россию считают первой страной, которую они допустили к своим берегам. Говорят, что и по сей день в рыбацких японских деревнях можно встретить веснушчатых голубоглазых жителей с русскими чертами лица.
Сам Николай Задорнов Японию любил искренне. Любил бывать там. Да и не только. Весь Дальний Восток стал для писателя неиссякаемым источником вдохновения, основным местом действия его исторических романов.
 Ведущий 1: На страницах книг Николая Павловича мы встречаем сотни исторических лиц. Рядом с Невельским и Муравьевым — губернатор Камчатки Завойко, английский адмирал Прайс, адмирал Путятин, писатель Гончаров, канцлер Нессельроде, император Николай I, известный мореплаватель Воин Андреевич Римский-Корсаков, японский дипломат Кавадзи и многие другие.
 Ведущий 2: Сын Михаил вспоминал об отце: «Отец считал, что многие русские ученые и путешественники, сделавшие в истории величайшие открытия, несправедливо забыты. Он высоко ценил тех людей, которые обладали державным мышлением, любовью к Отечеству и благородством поведения. К таким принадлежали адмирал Путятин, капитан Невельской, о котором никто ничего не знает, потому что о нем не любят вспоминать на Западе… Зачем им какие-то русские первооткрыватели? Они вот сейчас празднуют победу — захват Севастополя. Отец всегда говорил: нашли чем хвастать — три страны несколько месяцев не могли один город одолеть! Англичане в то же время хотели еще и Камчатку своей колонией сделать. Туда пришла их военная эскадра. Под руководством <нашего> Завойко горстка бывших там казаков-камчадалов разгромила с утра, с похмелья, всю английскую эскадру. С тех пор они на Дальний Восток не совались. Вот таким людям, как Завойко, считал отец, надо подражать.
Ему хотелось привлечь внимание своими романами к тем событиям в российской истории, о которых не любят теперь упоминать на Западе, где историки считают, что все главное в мире происходило по европейской указке».
Ведущий 1: Историческая проза Николая Павловича гуманистична:  писатель уделяет много внимания мужеству русских путешественников и землепроходцев, пишет об истории малых народов, населявших территорию Сибири и Дальнего Востока, красочно изображая их быт, рассказывает о нравах, привычках, семейных спорах и житейских неурядицах. Чтобы добиться таких красок в повествовании писатель много и напряженно работал. Многие критики, исследователи и биографы Задорнова отмечали его взыскательность по отношению к самому себе. Николай Павлович никогда не удовлетворялся первой редакцией. Он правил, дописывал, вычёркивал, переправлял, появлялись новые эпизоды, шлифовались диалоги.... Работа начиналась сызнова.
Ведущий 2: Задорнов много путешествовал, общался с людьми. В те годы он был удостоен звания «Заслуженный деятель искусств Латвийской ССР».
Им был задуман цикл романов о Владивостоке. Были написаны и изданы его романы «Гонконг», «Владычица морей», «Ветер плодородия». Велась работа над романом «Богатая грива». В последнем завершенном романе «Ветер плодородия» он поднял историческую тему взаимоотношений России и Китая. С глубоким знанием он раскрыл дипломатические, торговые, экономические, культурные и бытовые связи двух стран.
Ведущий 1: С новым, попавшим под западное влияние, поколением латышских писателей, отношения у отца не сложились. В конце 80-¬х латышские журналисты называли его выжившим из ума, сумасшедшим.  В этой атмосфере он ощущал себя подавленно. Вероятнее всего, это ускорило его уход из жизни. Николай Павлович Задорнов скончался 18 июня 1992 года в возрасте 83 лет. Тело писателя похоронили на кладбище в Юрмале.
Ведущий 2: На доме в Пензе, где жил Николай Задорнов, установлена мемориальная доска. Также доска была на доме в Риге, где он жил  с 1948 по 1992 годы. И еще одна мемориальная доска Николаю Павловичу установлена на фасаде драматического театра в городе Комсомольск-на-Амуре.
В Хабаровске на набережной Амура есть памятник писателю Николаю Задорнову.
Ведущий 1: Как вспоминал позднее Михаил Задорнов: «Из того дома, в котором проживала наша семья, нас в конце концов выселили. Квартиру вернули прежнему владельцу, который, как выяснилось, оказался фальшивым. Но поделать ничего уже было нельзя — тот человек расселил весь дом и успел его перепродать.
Я забрал в Москву библиотеку отца. Купил для книг однокомнатную квартиру и устроил в ней его кабинет. Иногда прихожу туда работать, ощущая творческую энергию и его поддержку.
Не так давно среди отцовского архива я обнаружил старый чемодан, в котором случайно наткнулся на свои детские рисунки. Когда-то я любил рисовать, занимался этим часами. Однажды, когда мне было лет 12, отец пришел домой уставший и нервный. Я попался ему под горячую руку: он растоптал мои краски, мольберт, накричал на меня за то, что я разбросал вещи. Не знаю, что на него нашло. Я ответил: «Больше никогда не буду рисовать! Но это несправедливо!» И с тех пор действительно не брал в руки кисти. А отец, оказывается, собрал все мои рисунки в папку и хранил долгие годы...
Сейчас, когда отца нет, я все чаще вспоминаю наши ссоры. Прежде всего, я благодарен ему за то, что он не был обывателем. Ни коммунисты, ни «демократы», ни журналисты, ни политики, ни Запад, ни писательская тусовка не могли заставить его думать так, как принято. Он никогда не был коммунистом, но и под влияние диссидентов не под¬падал.
Только мы, его самые близкие, знали, что он верит в Бога. Хотя в храм он не ходил, в тайнике у него была иконка, оставшаяся от его мамы. И ее крестик. Незадолго до смерти, понимая, что скоро уйдет из жизни, он перекрестил меня, некрещеного, давая этим понять, что когда-нибудь мне надо креститься».
Уже после смерти отца Михаил Задорнов попытался возродить память о творчестве своего отца. Это ему удалось: книги Н.П.Задорнова вновь стали выпускаться небольшими тиражами в российских издательствах. Издают их и сейчас. Например, в 2024 году в издательстве «Вече» вышли романы писателя «Война за океан» и «Капитан Невельской».
Ведущий 2: Писателя любят, читают, переиздают.
               
                Писатель Валентин Сорокин
                «Век поэта – грозное мерило. то есть в душе, не утаю.
                Мне Россия сердце подарила, я её России отдаю!»      
               
 
                Валентин Сорокин


 С Валентином Сорокиным я познакомился в 2002 году после прочтения его патриотических книг  «Обида и боль» и «Отстаньте от нас», купивших в латке у метро «Арбатская». Потом Валентин Васильевич познакомил меня и с Куняевым. К первому я как-то прикипел душой. Он привлёк меня необычным вниманием и откровенностью. Я часто его навещал то в Доме литераторов, то в Литературном институте им. А.М. Горького. С ним всегда было интересно беседовать. Как-то я ему поведал один эпизод из своей рабочей жизни, на что он сказал: «Это хороший материал для полноценного рассказа». На эту оценку я тогда не обратил особого внимания, а спустя несколько лет эти слова воодушевили меня на творческий путь, и я сам начал писать....
Однажды он сообщил мне, что написал очень интересную книгу с необычным названием «Биллы и дебилы», а издать её наверно не смогу из отсутствия средств. И я решил ему помочь в выходе в свет этой книги. А к его 70-летнему юбилею постарался устроить ему большой праздник, найти хорошего спонсора, чтобы опубликовать все его произведения в юбилейном издании.  С большим трудом мне удалось это сделать. И московская типография в подарочном виде на глянцевой бумаге и с твёрдой обложкой напечатала пять книг: «Крест поэта», «Где твой меч?», «За одну тебя», «Первая леди», «Сувенир»…
Валентин Сорокин-уникальная личность.  Она, мне кажется, неподвластна эпохам. Вызывая огонь на себя, ведя борьбу с правящей элитой за справедливость и интересы трудящихся, он как былинный богатырь предстаёт перед народом: мужественное лицо, умный орлиный взгляд, волевой подбородок, нос с горбинкой, как у горного орла, парящего высоко в небе над бескрайними горными и таёжными просторами. Это, прежде всего, уральский самородок, сибирский самоцвет, горный кристалл, выросший среди вольной природы, потомок гордых, бесстрашных и таёжных людей.
Он мощными корнями врос глубоко в русскую землю, питаясь живительными соками своих предков.
Маленький горный хутор обосновался в горах, прилепясь на берегу порожистой речушке, бегущей по небольшой долине и по ущелью, где подножья гор образовали как бы круглую чашу, полянку, вот на ней и стояла Ивашла. На косогорах, на скалах, весной молодой паренёк собирал дикий чеснок, летом ягоды. «Дикая вишня или дикая малина не сравнимы с выращенными на огороде! Вкус – истомнее, пронзительнее, а уж полезнее-то – во много раз! Заберёшься на камень, выпятившийся из горы, – часто вспоминал Валентин Сорокин, проживавший уже долгие годы в столице, – у вершины её, возникшей тысячу, а может, десять тысяч лет назад, может, и миллион. А белоголовые орлы, беркуты, кругами – над Ивашлой, задевая крыльями седые скалы, чертя крыльями по много думным лбам гор. А ты сидишь. Лучи достигают твоих ног,  босых белых ступней, снегов в оврагах редеющих, донёсших тебя к вершине главной горы, древнему камню. Здесь природа сохранилась в первозданном виде. Трудное военное детство. В пять лет лошадью правишь. Копны возишь. Всем сам запрягаешь. Супонь, до хомута не доставая, натягиваешь, забравшись на пень. А лошади были? Красивые, умные, работящие. Понимали хозяина с полуслова. А наш хутор, Ивашла, часто в глазах стоит до сих пор. В окно глянь – горы, с крыльца глянь – горы. На крышу залезь и глянь – кругом горы. Снега большие, обильные, таять начинали поздно. Но там, к вершинам скал поближе, и в марте закипали ущельные ручьи. Сверху – наст, а копни – вода на дне, чистая, хрустальная».
У него дед, прадед и прапрадед были охранниками леса и хозяевами тайги, охотниками и пчеловодами; знали все повадки зверей, смело вступали с ними в единоборство и побеждали. Были жизнерадостными, весёлыми, знали много частушек и сами их сочиняли, прекрасно пели и играли на гармошке. Всё это в лучшем виде передалось их правнуку Валентину, который с лихвой оправдал и превзошёл своих предков. Его дедушка, Александр Александрович Сорокин, был смелым, отважным и никогда не терялся в экстремальных ситуациях.   
            – Медведь притаился и начал ждать. Ждал, ждал и так заждался, как бы и стоя вздремнул. А дедушка в этот миг усомнился в чём-то и неловко повернулся на плоско вытесанных сучьях, заскользил и челяком, с дымарём и ножом в сетке, упал на медведя. Медведь прыгнул метра на четыре в сторону от лиственницы и на себе пронёс туда Александра Александровича, пока тот не свалился со зверя и нечаянно не махнул ему по физиономии присвистнувшим дымарём. Медведь сильно перепугался от грохнувшей над ним беды, затрясся, попытался вскочить, распрямиться, но обмякли у него мохнатые ноги, потом он сел и, как обиженный ребёнок, завыл, таращя сверкающие зрачки в сторону пчеловода. Тем временем дед успел сориентироваться на местности, и сознательно хватил гостя второй раз по морде дымарём. Медведь закачался, заорал и спрятался за лиственницу. Спрятавшись, начал ещё беззащитней орать и оттуда выглядывать. Тогда дедушка под покровом ночи подполз по-пластунски к лиственнице, выбрал момент и дёрнул с таким отчаянием зверя за короткий хвост, что тот, обхватив башку передними лапами, со стоном прыгнул в бездну. А утром дед отправился пораньше по следу разбойника. След кружил у ближней тайги. Потом свернул к пасеке, ломая молоденькие рябинки и берёзки, чётко побежал к лиственнице, но, не достигнув её шагов на двадцать-тридцать, запнулся. Медведь рухнул и скончался. Сердце разорвалось. Зверь лежал потрясённый, обхватив голову передними лапами. А дедушка спасся.   
Большой сноровкой и бесстрашием обладал и его отец. О нём сын потом напишет с откровенной гордостью.
 – А папа, молодой, перед войною, огромного волка гнал по ковыльному снегу в аккурат застелившему степь, догнал, прыгнул из седла и поднял зверя разгорячённого, скрутил ему кушаком сурно и привёз в дом, кинул зверя под кровать. А я лежал, корью хворал на кровати и сильно испугался, а папа захохотал: «А, Нюра, Валька-то наш молодец, ни хрена не заробел!» И потрепал меня за волосы. А перед самой войною папа занял первое место на смотрах народной самодеятельности России, играл на тальянке – завораживал.
Мама поэта по своей природе была тоже необыкновенной женщиной, знала много сказок и народных песен. По вечерам часто рассказывала детям сказки, иногда декламировала стихи. Она родила отцу восемь детей: четыре сына и четыре дочери. Из самых одарённых детей оказался Валя. Так, по-видимому, распорядился Бог, чтобы хоть кто-то смог сохранить их род. А род, как видно из выше сказанного, удалой на Урале, весьма авторитетный: Сорокиных на Урале уважали за игру на гармошке, за открытость, порывистость, звёздность и усадебный шовинизм – дома и калитки, заборы и сараи у них лучшие, убористее и компактнее…
Родился Сорокин 25 июля 1936 года в таёжном башкирском посёлке с дивным и певучим  названием Ивашла. Ива шла! В ущелье лесных гор, на каменистой реке Ивашла, где несколько веков назад, со времён Куликовской битвы и поселились свободолюбивые, отважные, гордые, независимые и честные люди. Здесь природа сохранилась в первозданном виде.
Стихотворному ремеслу Валя научился от своего брата  Анатолия, который пописывал и читал стихи своей подружке. Младший брат в 14 лет уехал из дома, чтобы приобрести рабочую профессию. В Челябинске окончил школу ФЗО № 5, выучился на крановщика мартена. Около 10 лет он проработал в первом мартене Челябинского металлургического завода.
Когда Валентин работал в мартеновском цехе, он часто читал стихи своим товарищам по работе, а однажды по их совету он отправил письмо поэту Василию Фёдорову. В нём – юные стихи и просьбы: «...Если я бездарен – бездарен, если что во мне есть – есть, но прошу – сказать честно, а если я графоман – не отвечайте, Но, если я талантливый поэт и Вы мне не ответите, я Вам этого никогда не прощу!»
С трепетом в душе он вспоминает: «Потянулись мучительные дни ожидания. Прошёл месяц, Ждать, в общем, было уже нечего. И вдруг седьмого ноября не письмо – телеграмма: «Дорогой Валентин, поздравляю Вас с великим праздником, прекрасная книга стихов, которая в ближайшее время выйдет в издательстве «Советский писатель». Вы такой поэт, что ничего вас не перешибёт. Я жду вас в Москве». Это был один из счастливейших мигов в его жизни – получить слова признания от поэта, которого он уважал безмерно, уважение не пошатнулось и потом, в пору их близкого и долгого знакомства.
Первая книга стихов вышла в 1960 году. В тот же год по рекомендации Леонида Соболева, который был председателем Союза писателей, Бориса Ручьёва и Василия Фёдорова молодой поэт Валентин Сорокин стал членом Союза писателей СССР. Потом учёба в Высших литературных курсах в Москве. После их окончания в 1965 году был направлен на работу в отдел поэзии саратовского журнала «Волга». По истечении двух лет трудился в отделе публицистики журнала «Молодая гвардия». Затем десять лет с 1970 по 1980 годы руководил издательством «Современник». 31 год с 1983 по 2014 год до ухода на заслуженный отдых вёл Высшие литературные курсы...
  Вершинным своим поэтическим произведением Валентин Васильевич Сорокин считает поэму «Бессмертный маршал», которая была завершена в 1977 году, а напечатана через тринадцать лет. Поэма «Бессмертный маршал» многоплановая. Только перечень действующих лиц: (Жуков, Иван Кузнецов – сын Ивана Кузнецова, танкист, Берия, Гитлер, Паулюс, Ева Браун и другие) говорит о масштабности, грандиозности, смелости поэта, «замахнувшегося» на отображение великой исторической эпопеи.
           В поэме удачно показаны образы замечательных и героических людей. И, в первую очередь, Жукова, человека всеохватывающего, смелого, полководческого ума.
         
         «У карты Жуков,       
          Грезит ураганом
          Земля, и возмущаются моря;
           - Вот тут! –
          И над Мамаевым курганом
          Флажок взметнулся,
          Искрою горя.
          Волоколамски,
          Горловки Орши
          Сомкнутся здесь – и,
          Русской кровью пьян,
          Стальной немецкий
          Каркающий коршун,
          Ломая перья, скатится
          В бурьян!»

               Образ Жукова поэт даёт масштабно.  возвеличивает героический подвиг русского солдата. Он ярко и крупно, величественно и правдиво показывает огненный накал предстоящего решающего сражения двух воюющих сторон под Сталинградом:    
 
«Со всех концов Руси бойцы                Над синим плесом небо рассекли!
Костры горят по берегам предзимним.        И сенева рассвета разлилась
Но Сталинград, кольцом не отразимым      На синие холмы, по синим рощам.
Затянутый, - сыны здесь и отцы                По синим далям, перелескам тощим
Сошлись на пир – грядет гигантский бой,   Рассвет свою навязывает власть
Сражение держав не преклонённых.            Рассвет -  он нам самой природой дан
И в тех, и в тех знамёнах пропылённых       Рассвет в кремле, рассвет в Москве, в России –
Запутался едуче мрак степной.                Где с танками увяз Гудериан,
               
               

 
 
  Два берега, две стали, две души,                Над ним теперь дожди отморосили.
   Два мира – наш родной и тот, зловещий!    Рассвет на Волге! Волга мать – река,
   У переправы гневно Волга плещет,             Легенда русской непокорной славы
   Снаряды в ней – что камни голыши.           Две армии, две броненосной лавы
   О, Волга! Волга - улица земли                Затихли над тобою для броска
   Заглавного народа – исполина!                Планета в ожидании трепещет
   Вот журавли последним острым клином     Рождается возмездия огонь!»

Позже, чуть ли ни во всех журналах и газетах России и СССР, Сорокин стал известен во всём мире и подобно Челябинскому метеориту, как великое чудо, упавшее с неба, с необыкновенным успехом и резонансом разошёлся по всему свету. Его замечательные стихи и поэмы, отдельно переведены на болгарский, французский, английский, монгольский, украинский, белорусский, арабский, башкирский, чешский, словацкий, туркменский, немецкий, японский и другие языки.
— У меня получилось так, что я очень рано стал профессиональным литератором. Публиковаться начал с пятого-шестого класса средней школы — в районной газете. Жил я на Урале, в Башкирии. Мой отец вернулся с Великой Отечественной войны инвалидом. Семья большая, восемь детей. Первые порывы к творчеству ощутил ещё в детстве. Всё, считаю, благодаря тому, что природа у нас богатая! Я всегда говорю: «Если поэт не слышит, как поёт соловей или не видит, как плачет ива над речкой, не замечает простора, который рвётся в душу твою и несёт за собой к звёздам ... Он не будет поэтом! Недаром Пушкин, Лермонтов, хотя и родились в Москве, всё детство провели на природе.   Лермонтовские дни. Слева: Пётр Проскурин, справа Валентин Сорокин, Егор Исаев. Тарханы, 1998 г.  Природа лепит нас! Даёт нам характер, даёт волю, даёт любовь, красоту и полёт души.
Я много пережил трудностей, но не люблю об этом рассказывать. Вот, например,
за поэму «Дмитрий Донской» меня не пустили на праздник 600-летия Куликовской битвы,
А потом тоже дали за неё премию! Я был главным редактором издательства «Современник». Мы, знаете, сколько могли бы наделать себе врагов, если бы глупо подходили к делу? К примеру, роман «Мужики и бабы» Бориса Можаева объявили антисоветским. Четыре года рукопись лежала, все журналы отказывались её печатать... А я взял и «запустил» её в набор. Мне звонит министр культуры Фурцева, член ЦК компартии:
— Это вы отдали в набор роман Можаева?
— Я!
— А вы знаете, что я запретила постановку по его роману в театре на Таганке? Что, не понимаете, чем это может кончиться?
Я в ответ пытаюсь возражать:
— Между романом и постановкой может быть большая разница. Там — режиссёр, у него своё видение, своя трактовка. А я просто печатаю роман Можаева.
— Вы можете изъять роман из типографии?
— Нет, не могу. Потому что уже вышел «сигнальный» номер. Практически, это означает, что произведение пошло в магазины...
Она говорит:
– Ну ладно! — и бросает трубку.
Дальше мне звонит председатель комитета по печати Николай Васильевич Свиридов:
— Что у тебя было с Фурцевой?
— Ничего не было. Она лет на 20 меня старше, что между нами может быть?
— Ах, хулиган, ещё хохмит! Садись в машину, приезжай!
Я приехал к нему. Он мужчина был благородный, войну прошёл. Умел понять человека, найти подход.
– Что ты натворил? — восклицает. — Мне без конца из ЦК звонят!
Я говорю:
– Ничего не будет! Я договорюсь, и мы сразу дадим рецензию, чтобы нейтрализовать возникшее напряжение.
Так и сделали. Борис Можаев плакал от радости:
       Валентин Васильевич Сорокин подлинно гениальный русский поэт современности!
                СЛЫШУ ГУЛ
Это ль человеческая милость,                Обезьяны пляшут на экране
Где искать опору и ответ:                И трясут хвостами средь людей.
Верили в судьбу, а получилось –             То продажа, то перепродажа
Мать, не защищенная от бед.                Рыночник твою ломает дверь
Это кто играет с нами в прятки,                Некому пожаловаться даже
Это кто улыбчиво и зло                И Москва — сплошной Содом теперь
Продаёт избу её и грядки,                Землю деды кровью оросили,
Братские могилы и село?                А враги за вилловый уют
Разве я в мартене, на Урале,                Заменяют жителей России
Мог подумать, укрощая сталь,                Славу и молитву продают
Что кремлёвцы острова продали,            Слышу гул грядущей непогоды,
Синеву славянскую и даль.                Встаньте, встаньте у ворот страны
Будто бы в мистическом тумане              Иоанна Грозного народы
Вместо белокрылых лебедей                Века двадцать первого сыны!
             Такие люди рождаются один раз в сто лет. Это не просто высокопарные слова. Это действительно так. Он автор сотен стихотворений, сорока трёх баллад и сорока двух поэм, множества басен, публицистики, рассказов и одного романа. «Руководить «Современником» трудно, ибо каждый день я натыкаюсь на стрелы, пущенные в меня сионистами». «О себе, чаще всего, думаю грустно. КПК меня не разрушил, хотя и ранил, но, выздоравливая, теперь я более твёрд и неодолим».
        «Но в КПК я понял: быть русским человеком – великий труд, быть русским поэтом – бессмертный подвиг». «Странное дело: проходя через ужасные доносы, обиды, горе, я становлюсь ещё возвышеннее, трезвее и чище».
Из дневниковых записей Валентина:
– Самое главное и святое – любовь к Родине! Только это делает жизнь – Жизнью!
 «Поэт без поэмы – царь без короны».   
      Валентин Сорокин автор многих эпических поэм — «Дмитрий Донской», «Евпатий Коловрат», «Бессмертный маршал» (о Георгии Жукове), «Красный волгарь» (о Степане Разине), «Бунт» (о Емельяне Пугачёве), «Палестинец» и другие
Валентин Сорокин в течение многих лет работал проректором Московского литературного института им. А.М. Горького и сопредседателем Международного сообщества писательских союзов (МСПС).
  В рейтинге современных поэтов он занимает первое почетное место. (Журналы «Поэзия»). Валентин Сорокин и замечательный прозаик. Московское издательство «Алгоритм» выпустило в свет его шести томное собрание сочинений. В Челябинском издательстве «Танкоград» вышла новая книга рассказов: «Три круга».  «Советский писатель» издал сборник сочинений в одном томе – крупноформатную книгу «Восхождение».  В этот том вошли очерки, статьи, стихи, поэмы, баллады, басни и стихи для детей, ранее не публиковавшиеся.
Валентин Сорокин – лауреат премии Ленинского комсомола за 1974 год — за книгу поэм «Огонь», Государственной премии РСФСР имени А.М. Горького за 1986 год — за книгу стихов «Хочу быть ветром», Международной премии имени М.А. Шолохова за 2000 год в области литературы и искусства — за поэму «Бессмертный маршал», премий имени В. Д. Фёдорова, В. К. Тредиаковского, А. Т. Твардовского, всероссийской литературной премии имени Д. Н. Мамина-Сибиряка, Сергея Есенина и Н. Гумилёва,.Он также награждён орденом «Знак Почёта» и орденом «Дружбы народов».
               
                Михаил Коробов
               
                Мои Воспоминания               
                Продолжение, начало в шестом номере
          Лето, сколько я помню, всегда было жаркое. Днем палило солнце, затихали птички, в воздухе еле заметно колыхалось марево, казалось, что воздух звенит. Ночью в избе спать было душно. Мама брала меня, как самую младшую, мы выходили во двор. Посреди двора мама ставила тот самый «возок», который служил для перевозки, клала в него сухого сена, простилала рядно, и мы ложились с ней туда спать. Возле дома, со двора, рос ясень. Там пела птичка. Мама сказала, что это соловей. А небо было чистое-чистое, на нем было так много звезд.
           Мама говорила мне: «Видишь вон ту белую дорогу на небе (Млечный путь)? Это она отсюда кажется не широкой. Она далеко-далеко и большая-большая. По ней ездит Бог на колеснице. Бог тоже большой и добрый-добрый. Он всем помогает. Он и тебе поможет. Он все видит и все знает. Вот мы с тобой сейчас лежим здесь, а Он нас видит и знает, о чем мы говорим. Он даже знает, о чем ты думаешь. А вон на луне (у нас называли «месяц») посмотри внизу темные пятна. Это Каин убивает вилами своего брата Авеля. Когда-то давным-давно жили два брата Авель и Каин. Однажды они поссорились, и Каин убил своего братика. С тех пор на луне и, видно, как он его убивает, чтобы все знали, как плохо он поступил».
           Мне было очень жалко Авеля. Как же мог братик так сделать? А мама продолжала:             
«Вон там, посмотри – звездочки, такая кружка с длинной ручкой (ковшик, Большая Медведица). Вот расстояние от предпоследней звездочки до последней, как твоя ладошка. Отмерь семь таких ладошек вон туда (показывала рукой) и там тоже звездочка. Ну, отмерила?»
           Я отмеряла «семь ладошек» (считать меня научили рано – старшие все уже ходили в школу) и действительно там была звездочка.
           - Нашла!
           - Эта звездочка показывает, что там находится середина земли (Северный полюс).
           Было совсем непонятно – что такое «середина земли», да и звездочка высоко на небе, а почему-то показывает «середину земли».
           То и дело с неба «падали» звезды. От страха я дрожала, а мама говорила: «Не бойся, они сюда не долетят. Видишь сколько звездочек на небе?  Это столько людей живет на земле. У каждого на небе есть своя звездочка. Есть и твоя звездочка на небе. А когда человек умирает, то его звездочка падает. Это его душа летит».
           Делалось еще страшней – вот мы с мамой сейчас лежим здесь, а кто-то в это время умер, и его звездочка упала. А вдруг и моя мама умрет? Я поплотней прижималась к маме, она гладила меня, и я засыпала. Просыпалась я утром, когда светило солнышко, пели птички. Я слазила по колесу с «возка» и шла в дом…               
… Летом этот «гной» делили между дворами – на каждую ли душу, или на трудодни – не знаю. Знаю, что нам доставалось по 4-5 подвод. Возили его по очереди. Каждый двор знал свою очередь. В этот день выделялась от колхоза семье подвода, запряженная волами. Навоз сами нагружали у фермы, привозили во двор, выгружали. Затем начинали «лепить гной» – так называлась у нас эта процедура. Лепили «гной» всей семьей. В каждой семье для этого были специальные «станочки» – четыре неширокие деревянные досочки, сбитые в виде продолговатого прямоугольника (без дна). На одной стороне была ручка для переноса. Этот «станочек» ложился на землю, в него накладывался навоз. Вся процедура состояла в том, чтобы поплотней утоптать этот навоз. «Лепила» этот навоз и я. Работа тяжелая, ноги устают быстро, да еще мама часто просила: «Тая, не спеши, утаптывай получше, особенно углы, старайся пяточками». Таскать утоптанный «станок» мне было еще тяжело, и мне помогали старшие. Они оттаскивали его на свободное место и аккуратно выбивали этот утоптанный навоз рядами на землю. Там эти «брикеты» подсыхали на солнце, затем их ставили «в рядки», затем «в пятки», затем  в своеобразные кучки (полые внутри). В результате чего навоз за лето подсыхал, делался легким. Его убирали на зиму в сарай, а зимой им топили Приходилось рассчитывать количество сжигаемого навоза, чтобы дотянуть снова до лета. Помню, родители считали сколько штучек его надо сжечь утром, когда готовилась основная еда на день и совсем малое количество на ночь – чтоб не замерзнуть. Родители просили нас побыстрей проходить в дверь и поплотнее ее закрывать, «чтоб не напустить холоду».         
Лето, сколько я помню, всегда было жаркое. Днем палило солнце, затихали птички, в воздухе еле заметно колыхалось марево, казалось, что воздух звенит. Ночью в избе спать было душно. Мама брала меня, как самую младшую, мы выходили во двор. Посреди двора мама ставила тот самый «возок», который служил для перевозки, клала в него сухого сена, простилала рядно, и мы ложились с ней туда спать. Возле дома, со двора, рос ясень. Там пела птичка. Мама сказала, что это соловей. А небо было чистое-чистое, на нем было так много звезд.
           Мама говорила мне: «Видишь вон ту белую дорогу на небе (Млечный путь)? Это она отсюда кажется не широкой. Она далеко-далеко и большая-большая. По ней ездит Бог на колеснице. Бог тоже большой и добрый-добрый. Он всем помогает. Он и тебе поможет. Он все видит и все знает. Вот мы с тобой сейчас лежим здесь, а Он нас видит и знает, о чем мы говорим. Он даже знает, о чем ты думаешь. А вон на луне (у нас называли «месяц») посмотри внизу темные пятна. Это Каин убивает вилами своего брата Авеля. Когда-то давным-давно жили два брата Авель и Каин. Однажды они поссорились, и Каин убил своего братика. С тех пор на луне и, видно, как он его убивает, чтобы все знали, как плохо он поступил».
           Мне было очень жалко Авеля. Как же мог братик так сделать? А мама продолжала:             
«Вон там, посмотри – звездочки, такая кружка с длинной ручкой (ковшик, Большая Медведица). Вот расстояние от предпоследней звездочки до последней, как твоя ладошка. Отмерь семь таких ладошек вон туда (показывала рукой) и там тоже звездочка. Ну, отмерила?»
           Я отмеряла «семь ладошек» (считать меня научили рано – старшие все уже ходили в школу) и действительно там была звездочка.
           - Нашла!
           - Эта звездочка показывает, что там находится середина земли (Северный полюс).
           Было совсем непонятно – что такое «середина земли», да и звездочка высоко на небе, а почему-то показывает «середину земли».
           То и дело с неба «падали» звезды. От страха я дрожала, а мама говорила: «Не бойся, они сюда не долетят. Видишь сколько звездочек на небе?  Это столько людей живет на земле. У каждого на небе есть своя звездочка. Есть и твоя звездочка на небе. А когда человек умирает, то его звездочка падает. Это его душа летит».
           Делалось еще страшней – вот мы с мамой сейчас лежим здесь, а кто-то в это время умер, и его звездочка упала. А вдруг и моя мама умрет? Я поплотней прижималась к маме, она гладила меня, и я засыпала.
           Просыпалась я утром, когда светило солнышко, пели птички. Я слазила по колесу с «возка» и шла в дом…               
Запомнилось много эпизодов из моего самого раннего детства. Самый ранний, пожалуй, этот:
– Был теплый солнечный день – было ли это лето, или теплая осень (в Черноземье очень долго держится тепло) – я не знаю, Но был, наверное, какой-то большой праздник, потому что женщины не занимались своими домашними делами, а несколько человек собралось возле соседнего дома на завалинке. Туда, к ним, пошла и моя мама. Меня она держала на руках. Когда она тоже села на завалинку, я стала стараться сползти с ее рук вниз. Мама подтянет меня вверх, а я опять стараюсь сползти.
           - Да куда ты ползешь? – сказала мама.
           - Да может она уже хочет встать на ноги? – сказали женщины и рассмеялись. Я от этого заплакала и уткнулась носом маме в бок.
           - Да она уже все понимает – сказали они. Не плачь, Тая, мы не о тебе говорим. 
           Я еще сильней разревелась. Я уже действительно понимала происходящее вокруг меня и даже запомнила эту сцену на всю жизнь.
Мне около двух лет. Днем меня еще ложили спать. Помню – было уже тепло (повидимому это был теплый апрель 1941 г.). Прсыпаюсь. Я лежу в комнатке на полу. Лежу на дерюжке, под головой подушка. Ставни на окнах закрыты, чтобы на меня не падали прямые солнечные лучи. Тишина. Дверь из комнаты на кухню закрыта. Потихоньку встаю, иду на кухню, думала, что там мама. Мамы на кухне нет. Начинаю хныкать. Выбигаю во двор. Двор пустой, никого нет. Начинаю звать маму, кричать. Мамы нет. Меня обуял страх – мне показалось, что я потеряла маму навсегда. Я разревелась и стала кричать так громко, как у нас в Пироговом в таких случаях говорят – орала как резанная. Страх потери мамы, ужас, что я ее больше никогда не увижу. Сначала я металась по двору, затем выбежала со двора и с криком побежала по выгону вверх (тогда мне казалось, что я уже хорошо бегала).
Услашав мой крик, навстречу мне выбежала наша соседка Сашуня, которая в это время почему-то была дома.
–Тая, Тая, подожди, мама сейчас придет, она пока ты спала пошла к соседке, к тетке Марфе (Максименко) за большой гирей, она сейчас придет.
Эту большую гирю я хорошо помню, мы ее брали еще раз, когда я уже подросла. Весила она пуд, т.е. 16 кг. Брали эту гирю мы и все наши соседи в случае, если весной заканчивалось сено для овец, а зеленая трава еще не совсем отрасла, чтобы нарвать свежей травы, тогда покупали сено у тех людей, у которых этот год его были излишки, взвешивая сено этой гирей. Сейчас иногда такую гирю можно видеть по телевизору, когда показывают какого-либо спорсмена, сколько раз он может поднять такую гирю.
Я остановилась, продолжая кричать. Сашуня уже добежала до меня, стала успокаивать. Страх потери еще оставался, но мне говорят, что мама скоро придет и я увижу ее.
В это время из-за поворота улицы показалась мама. Она несла эту гирю.
Я с плачем и криком побежала к ней. Но это уже были крик и слезы радости.
С тех пор прошло много десятилетий, но вский раз, когда по телевизору показывают кого-то из детей, кто остался без мамы или детей из детдома, которые все время ждут и надеются, что к ним обязательно придет мама – у меня невольно текут слезы. Я понимаю этих детей, я снова чувствую эту боль утрары, перед глазами снова встает вышеописанная картина происшедшего со мной. Не приведи, Господи, никому остаться в детстве без мамы, без родителей!
Еще с того самого описанного мною случая, во мне остался страх смерти. Если кто-то умирал из наших соседей, то мама ходила посмотреть и проститься, она брала меня с собой, чтобы не оставлять меня одну, пока я маленькая. Тогда я, стоя у гроба умершего, дрожала всем телом, в полном смысле этого слова. Я очень боялась, что так может умереть и моя мама. Я уже в том возрасте понимала, что «оттуда» больше не возвращаются и что такого чуда, когда я снова увидела маму, идущую с гирей – больше не будет.
…Ивана в этот год колхоз послал учиться в школу ФЗУ, в город Воронеж. Остались мы дома вчетвером – родители, брат Николай и я. Николай окончил семилетку и уже работал в колхозе. Училась теперь одна я. В школе взяли сведения из правления колхоза о том, где работал летом каждый школьник и сколько он заработал трудодней.
Об этом рассказывалось и на школьных линейках, и на общих школьных собраниях. Таким путем нас приобщали к колхозной жизни.
           Получалось, что некоторые ученики заработали немного трудодней, а у некоторых было более ста трудодней. И одна я заработала, работая водоносом, аж триста тридцать трудодней. Я не знаю, как насчитывали эти трудодни, и почему у других оказалось меньше, а у меня больше всех. Может они работали не на постоянной работе, а поэтому, может и не от зари до зари. А может быть у кого-то было и побольше таких дней, какой выпал мне в последний день перед школой – факт оставался фактом – я «была впереди паровоза». Меня ставили в пример, показывая, как надо работать. А я, вспоминая как таскала это тяжеленное ведро, что казалось все внутри обрывается, никому не желала такой работы.
           В этот год дали на эти самые трудодни по 200 граммов зерна на трудодень и по нескольку копеек. И получилось, что я заработала за лето 66 килограммов зерна, думаю, что это где-то около мешка. А денег, полученных на мои трудодни и брата Николая, хватило на то, чтобы купить «рубчику» (так у нас называли черную ткань х/б) на брюки Николаю. Он у нас уже был «парубок». Папа уже не работал, он с трудом делал что-нибудь по дому – он начинал все сильней и сильней болеть. Как говорили родители – сказывалась Первая мировая война, которую всю «прошел» папа солдатом. У мамы здоровье было получше, но ее возраст к тому времени (она родила меня в 45 лет) и всю жизнь непосильная работа, сделали свое – она тоже не могла постоянно работать в колхозе. Из-за возраста ее уже не заставляли насильно работать. Помню, попозже, когда жизнь уже будет немного получше, она одно лето работала «кашеваром» – летом, в жатву, варила тем, кто работал на поле кулеш.
Приближался праздник 7-го ноября, у нас его называли просто – Октябрьская. В этот день в школе не учились. За несколько дней до праздника мы были в избе – было уже холодно, промозгло. Мама суетилась по хозяйству, а я сидела на скамеечке у русской печки. Была такая совсем маленькая скамеечка, для того, чтобы, встав на нее, можно было залезть на русскую печку. И вдруг я сказала:
           - На Октябрьскую Иван приедет!
           - Что ты городишь, – сказала мама. Кто его отпустит, да и на что он сможет приехать?
           Ехать действительно надо было от Воронежа до Калача поездом, а от Калача до нас 40 километров, тоже в распутицу не доберешься, машин тогда еще у нас не было, а подводы ездили редко. Я сама удивилась, почему это я вдруг так сказала, но подумав, и как бы не по моей воле, я твердо подтвердила:
           - Все равно приедет!
           И на Октябрьскую он действительно приехал. У него была забинтована голова, через бинты проступала запекшаяся кровь. Одет он был в ФЗУшную форму. Оказывается, он не выдержал в училище голодной жизни и дисциплины, решил вернуться, а попросту сбежать с училища домой. А ехать действительно было не на что. Он решил до железнодорожного вокзала по Воронежу проехать на трамвае, прицепившись к нему сзади, а от Воронежа до Калача на крыше «теплушки» – так тогда делали многие. И вот, когда он ехал на трамвае, прицепившись к нему сзади, то руки его не выдержали, и он упал, ударившись головой об рельсы. Где-то в больнице ему забинтовали голову, и он решил все-таки продолжить задуманное. До Калача он ехал на крыше вагона, а от Калача шел пешком все сорок километров.
           Но с ФЗУ сообщили в район, приехали и забрали его. Сказали, что будут судить – все еще действовали суровые послевоенные законы.
Ему действительно присудили что-то «условно». А ФЗУ он закончил, вернулся в колхоз и руководил посадкой лесных полос. Поскольку у нас не было лесов, то в то время практиковалось повсеместное насаждение лесных полос – для снегозадержания. Сажал он березки, тополя и какие-то еще деревья. Много он посадил этих полос, они и сейчас растут, как бы густыми лесами, только не очень широкой полосой. Поскольку у нас там не было белоствольных берез, то он выпросил у председателя три саженца для себя и посадил их возле нашего дома. Со временем они разрослись и стали затенять дом, тогда мама одну (среднюю) березу срубила, а две так и остались расти. Росли они и много лет спустя, когда мы с мужем в отпуске приезжали на несколько дней в Пирогово к родственникам. Так Иван оставил о себе память на родине. Затем его взяли в армию (в то время в армию брали с 20-ти лет). Служить он попал на Северный флот. После армии, заехав на немного домой, он уехал к сестре Лиде на Дальний Восток. Поступил и закончил там мореходное училище и работал механиком на корабле дальнего плавания. Затем женился, жене не нравилась его «морская жизнь», и они переехали в город Арсеньев Приморского края, который находится недалеко от того места, где жила
сестра Лида. Там он и прожил до конца своих дней. Последнее письмо, которое он мне прислал после предпоследнего инфаркта, я подарила его сыну Юре. Не помню точно, но примерно тогда, когда я была в четвертом классе, нас, школьников, заставляли «выливать сусликов». Суслики – это что-то типа полевых крыс. Их тогда развелось так много, что колхоз на борьбу с ними привлек школьников. По-видимому, они как-то вредили посевам, может быть они запасали себе на зиму зерно, таская его с колхозных полей. Вот этих самых сусликов мы и «выливали». Водились суслики не на паханом поле, а вдоль полей по непаханой, твердой земле.


               
                Брат Иван. г. Невельск.         
               Брат Иван. г. Владивосток
     «Выливали» мы их так: ходили в поле по два человека, искали норы сусликов – это довольно широкие круглые отверстия в земле. Найдя одну нору, мы ходили неподалеку, ища вторую нору – одна нора у них служила входом, другая выходом. Нор этих было полно, да и зачастую сами суслики пробегали перед нами, ловко прячась в своих норах. Затем мы шли в близлежащий овраг, набирали в ведра воды. Один человек становился у одного входа в нору, и потихоньку лил в него воду из ведра, а другой человек стоял у другой норы. Суслик не выдерживал, когда вода наполняла «его хозяйство» и обязательно, весь мокрый, вылезал из противоположной норы. Вот здесь-то, изловчившись, второй человек должен был убить суслика. Получалось это у всех довольно ловко. Сколько кто «вылил» сусликов, учитывала школа.
           Но запомнились они мне не этим. Чтобы школьник не смог слукавить и приписать себе большее количество уничтоженных сусликов, мы должны были отрезать у каждого суслика хвост и этими хвостами отчитываться в школе. Но учителя-то не будут собирать хвосты, поэтому собирать их у школьников поручили мне. Мне дали тетрадь, где я учитывала, кто сколько сдаст мне хвостов от уничтоженных сусликов. Полиэтиленовых пакетиков тогда еще и в помине не было, поэтому я таскала эти хвосты, завернутыми в газетку. Таскала я их в своем деревянном чемоданчике вместе с книгами и тетрадями. Затем я отдавала их учительнице, показав в тетради записи, кто сколько мне сдал хвостов.
           Не знаю, считала ли учительница после меня эти хвосты или нет, но думаю, скорее всего нет, доверяла мне. А вот я, вспоминая эту историю, думала – как это я, такая брезгливая от природы, могла возиться с хвостами этих вредителей? По-видимому, действовало слово «надо», а слово «надо» в то время было равносильно приказу. Позже я узнаю, что такая борьба с сусликами была по всей стране.
С хронологической точностью не могу сказать в каком году это случилось, может даже этот маленький раздел моих воспоминаний надо было бы написать попозже, но факт от этого не изменится. Мне хочется сказать о том, что однажды мои односельчене, а вместе с ними и наша семья, узнаем, что обязательный налог отменен. Тот самый, натурой и деньгами, о котором я так монотонно написала в начале моих воспоминаний, как сухие газетные сводки тех лет.
           Кто не пережил того времени, думаю до конца не поймет, какое это было событие в судьбе моих односельчан. Теперь не надо уже ничего сдавать, а все, что выращивали, можно употреблять на нужды семьи. По-прежнему можно было сдавать в сельпо яйца, но теперь за них немного платили, и за эти деньги можно было брать в Сельмаге хозяйственное мыло, настоящие спички и даже, если хватало денег, то можно было здесь же в Сельмаге купить бутылку разливного нерафинированного подсолнечного масла. Яйца эти и спустя много лет, когда мы с мужем приезжали в село, все так же свободно принимались и продавались тем, у кого их не было.
           Теперь мы мылись настоящим хозяйственным мылом и пользовались настоящими спичками. До этого стирали и мылись «щелоком» – т.е. заваренной кипятком, настоянной и процеженной золой. У нас было деревянное корыто, которое сделал папа – в нем мама стирала и мыла нас. А вместо спичек до этого было «крысало» – т.е. два камушка какой-то твердой породы, при ударе которых друг о друга сыпались искры, под них подставляли «трут» – что-то типа пакли, который от искр начинал тлеть – вот им-то и разжигали все. Можно было купить и побольше керосина и по вечерам немного дольше пользоваться керосиновой лампой.
           Принимали по-прежнему и кроликов «на живой вес», т.е. сдавали мы их живыми. У нас в семье растили их, но ни разу не резали для себя. Попозже, когда я буду жить уже в Подмосковье, то увижу, что в мясных отделах магазинов продавались и тушки кроликов, может быть таких же самых, как сдавали и мы. По просьбе мужа я несколько раз покупала такие тушки и готовила, но сама не ела – брезговала, т.к. они напоминали мне ободранную кошку. По этой причине мы их больше брать не стали. Потом они исчезли с прилавков магазинов.
           А запомнились мне эти кролики очень прожорливыми. Им надо было три раза в день нарвать свежей травы. Рвали мы ее и в огороде, и в саду. Любили они молочай. Когда рвешь молочай, то руки мазались выступающим от него «молочком», затем делались черными, трудно отмываемыми. Но на это никто не обращал внимания. Трудность была в другом – кроме всех дел, надо было нарвать и свежей травы овцам, пока они придут с пастбища, да еще тем самым «возком» надо было привезти нарванной где-нибудь в поле травы и рассыпать во дворе для просушки на зимний корм овцам. В поле рос в основном осот, мелкие колючки от которого постоянно были на руках. Вот поэтому-то кролики и запомнились мне прожорливыми – не успеешь что-нибудь сделать, как им опять надо рвать траву.          
           Помню, что кролики у нас частенько убегали. Держали мы их в одном сарае – может они что-то прогрызали, а может подкапывали земляной пол – не помню. Но далеко они не убегали. Их ловили соседи и приносили обратно нам. В то время никто не мог и помыслить присвоить что- то чужое.
           До изобилия, конечно, было еще далеко, но в «Сельмаг» стали завозить кое-что из продуктов, ткани и даже какую-то посуду. У кого была поменьше и позажиточней семья, то уже могли что-то купить.
           Помню, один раз привезли в «Сельмаг» хамсу в больших бочках и в коробках длинненькую карамель без обертки. Отпускали так, чтобы хватило на каждый двор. Купили и мы килограмм хамсы и немного карамели. Хамсу мама давала понемногу к картошке, затем давала всем по одной карамельке и наливала каждому в кружку кипяток вместо чая. Мама меня учила:
           – Тая, ты не спеши, не кусай зубами конфетку, соси ее, тогда хватит подольше попить кипятку.
            Но кружка была алюминиевая, от кипятка больно было держать ее в руках, да и губы горячая кружка больно жгла. А конфета была такая сладкая! И я быстро раскусывала конфету и съедала ее. А взрослым хватало ее, чтобы выпить всю кружку кипятка.
           О том, чтобы мне, как самой меньшей, могли дать еще карамельку, не могло быть и речи. Не приходило и мне это в голову.
           О-о-о! Как я благодарна за это моим родителям, что они никогда не выделяли меня по этой причине от других, как это делается сейчас с маленькими детьми в настоящих семьях. Ведь от этого могло бы выработаться самолюбие, а то и гордыня. Я благодарю Тебя, Господи, что Ты дал мне таких родителей.
Уехавшие из родного дома мои сестрички не забывали меня. Они помнили, что там, на родине, осталась их младшая сестра в таких же условиях, от которых они «убежали». И они «отрывали» от себя, экономя на всем в своей еще бедной жизни, чтобы, приезжая в отпуск, привезти что-то мне из одежды. А иногда, очень редко, приходили и посылки.
           В результате этого я где-то примерно в пятом-шестом классе была уже одета в одежду, сшитую из фабричной материи. У меня даже была теперь своеобразная школьная форма – черная в складку сатиновая юбка и белая, из батиста (тонкая хлопчатобумажная ткань) кофта. Сшила всё мама.
           В этой «форме» я и осталась запечатленной на фотографии. Эта самая фотография висела под стеклом на доске в школе. По-моему, эта доска тогда называлась «Доска показателей». Выглядела эта доска так: – посредине доски была моя фотография, с надписью внизу «Лучшая ученица школы», а вокруг меня полукругом головки, вырезанные кружком, моих односельчан – отличников и хорошистов. На фотографии я стою в полный рост у развернутого школьного знамени, где написано: «За дело Ленина – Сталина будь готов» (эту фотографию см. впереди).  И только на ногах у меня сапоги «папиного производства».
           По-видимому, с обувью было трудно, потому что мне запомнился один случай, связанный с этим. А было это так:
           Возле школы был школьный огород. На нем нам, школьникам, давали по грядке, говорили кому что сажать, и мы ухаживали за ними все лето. Когда я закончила четвертый или пятый класс, мне в этот год досталось растить на своей грядке тыкву. Так Бог дал, что она у меня «вымахала» огромных размеров. Для поощрения решили «лучших» повезти в город Мичуринск, показать достижения, достигнутые самим Мичуриным. Решили послать меня и одну девочку Павлину, на год постарше меня. Павлина была вообще одна в семье и была одета более-менее прилично, по крайней мере, у нее было все самое необходимое из одежды и обуви.
           Было лето. Туфлей у меня еще никаких не было, а ехать босой неудобно. Мама меня послала к одной соседке – Сашуне – нет ли у нее каких-либо туфлей, чтобы я в них съездила в Мичуринск, а если у нее нет, то больше их ни у кого не может быть. Соседка сказала, что нет их и у нее. Вообще-то есть две туфли, но они совсем разные – обе они коричневые, невысокий каблук, но обе на одну ногу и великоваты мне. Я принесла их домой. Родители сказали:
           - Попробуй, одень, может и поедешь в них.
           Я одела их и к назначенному времени пришла в школу. Павлина была уже там. У нее с обувью было все в порядке. Помню, директор и завуч, посмотрев на нас с Павлиной, ушли в учительскую. Когда они оттуда вышли, то директор сказал мне:
           - Тая, ты не обижайся, но сегодня сможет поехать только один человек, поедет Павлина, а ты может как-нибудь в другой раз поедешь.
           И я вернулась домой. Так из за туфлей у меня не состоялась встреча с самим Мичуриным. А вот Павлине довелось его увидеть.
Но вот появилась в колхозе первая грузовая машина. Это была грузовая трехтонка. Теперь на ней возили зерно в Калач на элеватор. Подводами теперь зерно уже не стали возить. Мы, ребятня, часто ждали, пока нагрузят машину зерном на току (ток был рядом со школой) и когда машина трогалась, мы сзади машины цеплялись за борт, чтобы прокатиться. Машина набирала скорость и надо было вовремя отцепиться, спрыгнуть, иначе летели кубарем.
           Затем в колхозе появился трактор, комбайн. Когда я уже училась в средней школе, то были уже и станции МТС. В колхозе уже было три грузовых машины и несколько тракторов и комбайнов. Шоферов у нас в то время уважали и величали их по имени-отчеству.
           Помню, у нас шоферами были Иосиф Иванович и Андрей Иванович, третьего не запомнила. Позже, после армии, будет работать шофером и мой брат Николай.

                Таисия Олейникова
   
                Воспоминания о родителях
   С любовью и болью в сердце
(Очерк о маме)
Жизнь что большая река, с песчаными и каменистыми берегами, с крутыми и неожиданными поворотами, с тихими плёсами и бурлящими перекатами. Но у каждой реки есть исток, маленький родник с которого всё начинается. Так и жизнь наша начинается с малой Родины, с того уголка земли, где человек родился, с отчего дома, с колыбельной песни мамы, с её улыбки.
Самые тёплые, самые светлые воспоминания – это воспоминания о детстве, юности, о деревне, где я родилась и выросла и где по соседству за оврагом жила кукушка,  о кукле, которую мама
сшила своими руками, о плюшевом мишке, с которым я любила спать.  Папа ласково называл меня «зайчик мой». «Дочурка, Людочка» - так любила называть меня мама.
   Я думаю, - самая большая несправедливость на свете – это смерть. Вопреки нашим желаниям и мольбам, наши родители болеют, стареют и уходят в мир   иной. Как же  мы беспомощны и слабы  перед смертью! Я вспоминаю угасающие глаза мамы, полные надежды, что я ей помогу. Я тоже надеялась на чудо, вопреки прогнозам врачей. Но чуда не произошло.
   Это случилось в  марте. В воздухе  уже пахло весной. Под нежными лучами мартовского солнца таял снег, и к полудню по дорожкам всё чаще бежали талые ручейки, всё звонче чирикали воробьи, перелетая с ветки на ветку и прыгая по карнизам, в огороде появились тёмные островки. Мама, сидя в специальном кресле (стоять у неё уже не было сил), поглядывая в окошко, тихо говорила:  «Дочь, посмотри: солнышко. Даже не верится, что до весны дожила». Немного помолчав и прикрыв глаза, продолжила:  «Как думаешь, доживу до лета? Так хочется  в саду на скамеечке посидеть, полюбоваться цветами». И уже как бы сама с собой еле слышно: «Нет, не доживу. Совсем ослабла». 
Моё сердце разрывалось от боли. Я, нежно приобняв её за хрупкие плечи, улыбаясь и едва сдерживая слёзы, отвечала: «Доживём, доживём! Мы ещё с тобой и урожай соберём, и зиму встретим».
«Дай- то Бог, - почти шёпотом ответила мама – Прилягу, устала очень».
   А к вечеру её не стало. Вот так в один из мартовских дней мама ушла из жизни, глубоко вздохнув и закрыв глаза и не успев ничего сказать мне на прощание. Ушла тихо и смиренно, дабы не напугать меня, свою доченьку. А я опустилась на колени, целуя и гладя её ещё тёплые руки,  всё твердила: «Мамочка, не уходи, не уходи, пожалуйста». Сердце сжималось от боли, глухое рыдание вырывалось из груди, слёзы лились по щекам сами по себе, и сдержать их не было сил. Внутри у меня что-то дрогнуло, надломилось. Боль растекалась по всей груди.
Смерть мамы никак не укладывалась у меня в голове. Мне становилось жутко от одной мысли, что я больше её не увижу, что она не встретит меня на пороге дома, не помашет мне  рукой в окошко, когда я буду убегать утром на работу (она всегда меня провожала), никогда не услышу её ласковое «доченька».
Завтра настанет новый день. Взойдёт и будет светить солнце, как и раньше, будут чирикать воробьи, народ будет куда-то спешить. Всё будет так, будто бы ничего не случилось.
И только я уже никогда не увижу мамины глаза, полные счастья и любви, не попью с ней из самовара чайку с малиновым вареньем, не услышу её удивительные истории из жизни, то  печальные   и грустные, то  радостные и счастливые.
   Несмотря на утренний морозец, молодая газонная трава оживала к полудню, напоминая всем: жизнь продолжается. На полях появились проталины, по которым важно расхаживали грачи. Из земли показала свой «носик» черемша. Это первая зелень, которая появляется в огороде. Я помню, как ждала и любила её мама. Бывало, нарву молодые побеги черемши, мелко  порежу, отрежу кусок свежего чёрного хлеба, помажу постным маслом, посолю, а сверху присыплю черемшой.
Маме кусок и себе. А мама обязательно скажет: «Ну, вот и до весны дожили. Вкусно! А дух-то какой?!
Детство напоминает…»
   А детство у неё было далеко не безоблачным. Нелёгкими были довоенные годы, а здесь ещё и война.
В тот год Машенька (так звали мою маму) закончила шесть классов. Удивительную  историю нам поведала бабушка Шура (мама  Маши) о том, как  Машутка (так  частенько называла её мама) пошла в первый класс.
Старшенькой моей, Анютке, исполнилось девять лет. Стала собирать её в школу, в первый класс. Купила тетради, карандаши, букварь, сумку холщовую сшила (вместо портфеля), туфли новые справила.
А Машутка говорит: «Я тоже в школу пойду. Мне тоже тетради и карандаши нужны. И сумку мне сшей, мама».
«Мала ты ещё, подрасти надо», - говорю я ей. А она знай своё: «Я тоже в школу пойду. Сшей мне сумку».   И в слёзы. Сшила я ей сумку. Ну, думаю, успокоится, а она карандаши и тетради просит.
Пришлось дать и карандаши, и тетради. А она: «А где мои учебники?»
Я  ей  опять: «Мала ты ещё, дочка. Не возьмут тебя». А та и слушать не хочет.  Анютка подходит ко мне и говорит:  «Мама, пусть  Машенька вместо меня идёт в школу, а я подрасту ещё». Ох, и посмеялись мы тогда с отцом над её словами.
Настало первое сентября. Собираю старшенькую в первый класс, а Машутка  опять в слёзы. И её веди в школу. Пришлось взять. Подошла к учительнице, Марии Степановне (царство ей Небесное, хороший человек была), поведала всю историю. Мария Степановна подошла к Маше и начала,  было, объяснять, что мала, мол, подрасти надо. А она знай своё: «Я уже большая, я учиться хочу». Ухватилась за Анютку, не отпускает. Улыбнулась Степановна и говорит: «Иди, садись на заднюю парту, коль учиться пришла». А меня успокаивает: «Ничего, Александра, пусть остаётся, походит день, другой, надоест и перестанет ходить».
Да не тут-то было. Анютку за уроки не усадишь, а Машенька   старается, крючки, палочки выводит, буквы, цифры учит,  считать пробует. Отец ей тогда из сливовых веток  счётных палочек настрогал. Закончилась первая четверть, и Степановна мне говорит: «Зачисляем твою Машу в первый класс. Молодец! Старается! И получается у неё неплохо. Анютка твоя послабей будет, ленится».
Вот так - не думая, не гадая, сразу обеих дочерей в школу отдала. Особо заниматься уроками с детьми времени не было. Их у нас с отцом пятеро было. В колхозе с утра до вечера, да ещё своё хозяйство немалое: куры, гуси, утки, пара свиней, коза, лошадь. А как же без своего молочка да яичек? Без своего хозяйства никак.  Не прокормиться без него, потому как  в тяжёлые времена в колхозе за трудодни работали, денег и не видали.
Муж мой, Григорий, колхозы не признавал. Работал  в артели: камень возил, обувь шил, паял, лудил. Руки у него золотые. вся деревня за помощью обращалась. Как-то подарил он мне полусапожки кожаные на каблучке. Своими руками сшил.  Любил меня муж побаловать иногда: то серёжечки золотые подарит, то перстенёк.  Во время войны пригодились. На соль, хлеб меняла. Уж больно время тяжёлое было! А в тридцать седьмом пришли нас «раскулачивать».  Лошадь, машинку швейную забрали, зерно, что намолотили. А я только Бога молила, чтоб мужа в тюрьму не забрали.  И, к счастью, Бог миловал. Но в колхоз он так и не вступил. Только вот выпивать стал. Видать, на жизнь разобиделся. Сама-то я всю жизнь в колхозе проработала и дети помогали, особенно в годы войны. А Машенька  что до учёбы, что до работы жадна была. За усердие и старание в учёбе по окончании семилетки (в сорок втором) её на курсы счетоводов посылали, да не пустила я  её, глупая.  Все, кто кончил курсы, большими людьми стали: кто заведующим магазином, кто товароведом,  кто начальником отдела в банке. Жалела после, что не пустила, да поздно. Ведь она мне первой помощницей была и в колхозе, и дома, а отцу - на рыбалке. Он любил её с собой на рыбалку брать. Вдвоём- то всё сподручнее. А когда он с фронта  без ноги вернулся, тем более помощь нужна была. Одному не с руки и лодкой управлять, и сети ставить. Оттого и брал с собой помощниц – дочерей.  Бывало, вернутся с рыбалки, а отец говорит: « Ну, мать, с Маняшей не соскучишься: и насмеёшься, и наплачешься. Хоть в артистки отдавай. Тянет лодку, как бурлак, и песни распевает, а то стихи читает. На ходу придумывает».
Мама была удивительным рассказчиком. Она нам и в детстве больше не сказки рассказывала, а  истории  то из жизни своей, а порой выдуманные. Бабушка говорила, что это у неё с детства. Она младшеньким, братишке и сестрёнке, когда укладывала спать, любила свои песни напевать и сказки, которые сама сочиняла, рассказывать.
Мама своё желание сочинять рассказы и писать стихи объясняла просто. Жили- то мы в селе, на приволье.  Село наше называлось Новлянское. В двадцати шагах от  нашего огорода -  Москва-река. Куда ни глянь: красота, да и только! Порой идёшь, а душа так и поёт, так и поёт! Летом за околицу выйдешь: рожь колосится, жаворонки звенят, всё небо синевой залито, а воздух, что парное молоко. По всему полю мельтешат желтоголовые ромашки и голубоглазые васильки. Чуть выше по течению реки -  заливные луга. Глядишь на всё это -  дух захватывает. Особенно весной, во время ледохода. Льдины громоздятся друг на друга, треск, шум стоит. Чуть позже река разливалась, словно море бескрайнее. Густой запах реки и пашни стоял на всё село.               
   А во время сенокоса! Июль. Солнце да синь глаза слепят, а в небе  ни облачка. А то вдруг налетит ветер, набегут тучи и хлынет дождь с раскатами грома и молнией. Или, будто из ниоткуда, польёт – и снова солнце. А какой дух стоит в эту пору! Терпкий, медовый, с привкусом полыни, аж в горле першит! И вот начинается сенокос. В народе это время называют  приберихой, макушкой лета. Весь день нещадно палит солнце. Воздух  неподвижен, душно, жарко. Так и хочется спрятаться в тень, чтобы отдохнуть в прохладе кустов или деревьев. Но работа в полном разгаре.  Идёт заготовка травы на корм домашнему скоту и для нужд колхоза. В сельской местности это считалось одной из важнейших задач. При уборке сена бывало немало хлопот, особенно, если тучка набежит и пойдёт дождь. Тут не зевай, сено быстрей убирай. Косить мужики выходили часа в четыре утра, по росе. Как говорят, звени коса, пока роса. А женщины в легких, светлых платьях, косынках выходили в луга позже с граблями, черенки которых от трудовых мозолистых рук были гладкими и блестящими. До войны на сенокос мать брала меня и старшую сестру Аню, а в военные годы в нашем полку прибавилось. Сестричка  Оля стала с нами ходить.  Почти все косили семьями. Устанем - сядем отдохнуть или перекусить.  Домашний квас, молочко, картошечка в мундире, зелень и овощи с огорода. Вкуснотища! То там, то тут раздаётся девичий смех.  Одна запоёт, другая подхватит. Несмотря на тяжелую работу, интересно было и весело.
До сих пор вспоминаю: кругом ворохи скошенного сена и стога, а чуть ниже неспешно течёт река, сверкая на солнце. После трудового дня все, и стар  и млад,  спускаются к реке и, ступая робко по камешкам (наш берег каменистым был), спешат окунуться в её прохладные воды. Тёплые ночи, купанье после утомительного зноя, благоуханный воздух лугов - как не любить это удивительное время года?!
Горячая пора летом в деревнях и сёлах, и потому время пролетает незаметно и быстро. Не успеешь оглянуться - вновь над рекой  поплывут молочные туманы, пожелтеет  и закружит листва, потянутся к югу птицы.
  Я до сих пор люблю наблюдать за опадающими с деревьев листьями. Медленно кружась, они падают на землю, образуя цветной, узорный ковёр. Я обожаю осень за тишину, за светлую грусть, за приятную меланхолию. Всё кругом пестрит разными красками, особенно в пору бабьего лета. Это удивительная  пора: уже не лето, но ещё и не осень -    межсезонье. А в деревне осень – это курлыканье улетающих   журавлей, шум дождя, бездорожье. Это пора особых запахов: грибов, прелой травы, яблок и костров. В эти дни по-особенному ощущаешь домашнее тепло.
Пройдёт ещё совсем немного времени и  заструится из труб  дымок, закружат первые снежинки, покажет свой нрав метелица  и станет кругом белым-бело. Деревня заснёт до весны…
Но только не детвора. Первый снег для нас всегда был большой радостью. Мы высыпали на улицу.  Так хотелось скорей подержать в руках снег, слепить большого снеговика с метлой в руках, ведром на голове,  глазами из угольков, ртом из свеклы и пуговицами из веток. Главным украшением снеговика был  нос из морковки. Сколько радости нам приносило  катание с горки! Какие замки и крепости мы строили из снега!  А сколько удовольствия нам доставляла игра в снежки?! Нашему  веселью не было предела.
    Чтобы понять волшебную красоту зимней деревни, её надо увидеть. Как же сказочно она выглядит  зимой. Деревянные домики спят под  заснеженными крышами, а долгими вечерами смотрят на дорогу своими грустными жёлтыми глазами. 
 А днём идёшь по селу – морозец  пощипывает щёки,   под ногами  поскрипывает снежок, и кругом  чистейший, искрящийся снег, который лежит повсюду. Как же красивы в морозный день сверкающие на солнце заснеженные деревья! До чего же дивные узоры на оконных стёклах рисует мороз! Он, как настоящий художник, творит  просто чудеса.
В морозные тихие ночи время от времени можно услышать потрескивание деревьев. Воздух прозрачен, всё небо усеяно мерцающими звездами. Яркая луна в окружении голубых звёзд медленно плывёт по небосводу, освещая крыши и десятки труб, из которых  струится дымок, и смотрит сверху на притихшую деревню.   
А то вдруг заметёт метель, разгуляется вьюга, завоет зверем ветер в  печных трубах. В такую непогоду  лучше из дома не выходить. Метёт так, что в нескольких шагах уже ничего не видно.  Становится страшновато не только ребятне, но и взрослым, особенно в вечерние часы. Даже деревенские собаки   замолкают, не слышно их привычного лая. Все прячутся в своих конурах. В такие часы хочется забраться на печку, свернуться в комочек и поскорей заснуть.
  Наутро после такой снегопляски  село не узнать: тишина,   сугробы, ни тропинок, ни дорожек, крыши домов в снежных шапках. 
А ещё я помню запах свежеиспечённого  хлеба, к колько исковерканных судеб, сколько сирот и вдов породила война! Сколько трудностей и испытаний выпало на долю матерей и детей!
  Не из лёгких было время. На всю  жизнь запомнились Маше тяжёлые военные годы, когда надо было помогать маме и в колхозе, и дома, когда порой приходилось недосыпать и голодать. Враг не ступил на Воскресенскую землю, но был так близко, что были слышны канонады орудий, гулы моторов самолётов.
«Казалось, вот-вот - враг придёт и к нам. Было страшно,  - вспоминает Маша - Тревожные вести звучали по радио. Многие в деревне копали в огороде окопы, чтобы можно было спрятаться, если будут бомбить. Мы тоже копали». Позже в одном из своих стихотворений она напишет:

         Я помню те годы великой войны,                Сыны запрягают скорей лошадей,
         Когда погибали отцы и сыны,                Садятся в косилки, так будет верней.
         Страну защищая от злого врага.                И женщины тоже на помощь пришли
         Но вера в победу была велика.                И косы на поле с собой принесли.
         Остались дома во главе матерей.                Косили свободно, на целый размах
         Они заменили отцов, сыновей.                Как будто винтовку держали в руках.
         Как трудно им было, порою невмочь,                А дети вязали снопы, как могли,
         Но им помогали сынок или дочь.                Хватали побольше, по жниве везли
        Мужчин с поля боя земля  заждалась,                Устали родные, на улице ночь,
        Пора посевная  давно началась,                Но надо ведь маме любимой помочь,
        И сын малолетний отца заменил,                Чтоб хлебом горячим народ  накормить,
        И землю родную зерном накормил.                Всем миром врага поскорей победить,
        Хлеба уродились на славу в тот год,                Чтоб счастьем, любовью была жизнь полна,
        И гнутся колосья, но где  же народ?                В цветах, ни в слезах утопала страна.

В 1941 году отец Маши добровольцем пошёл на фронт. В ту пору ему шёл сорок пятый год.  На фронт брали тех, кто помоложе, но отец сказал: «Негоже отсиживаться, ждать, когда враг на горло наступит, землю нашу испоганит. Ты, мать,  у меня крепкая, справишься с хозяйством, да и помощницы у тебя есть. Вот только мужичок  наш маловат, Серёнька. Да ничего подрастёт, няньки есть». Дав последние наставления жене и детям, Григорий, так звали моего деда, ушёл на фронт.
В это же лето Машенька посеяла в огороде табачок. Знала она, что отец был заядлым курильщиком. Сама посеяла табачок, сама и ухаживала за ним: и поливала, и полола, и урожай собирала, и сушила. А время пришло, стала она табачок отцу на фронт посылать. Почти каждый день отправляла своё письмецо с оказией.  Возьмёт газетный листок, сложит вдвое, а между листами газеты  листья табака положит, всё простегает ниткой, как одеяльце, а в уголочке  несколько слов: Папочке от Машеньки. Любим и ждём». И что удивительно, доходили её письма. Получит Григорий письмо, а в отряде ребята говорят: «Что, отец, опять дочка табачок прислала?» В отряде всё больше молодые ребята были, в сыновья годились Григорию. Оттого и называли его уважительно «отец».
В конце сорок третьего года в дом пришла страшная весть: «Без вести пропал Моднов Григорий Фёдорович».
В ту пору  немало похоронок и извещений о без вести пропавших пришло в деревню. Вечером в дом пришли сёстры Александры (мамы Маши), соседки. Посидели, поговорили, поплакали, но чёрного платка Александра не надела. Рассудила по- своему: мёртвого никто не видел, война ещё не кончилась, а в этой неразберихе нетрудно и потеряться, что раньше времени панихиду справлять? Бог милостив. Может, всё и обойдётся.
А в церковь зачастила. Маше сказала: «Ты уж, дочка, пока отцу письма- то не пиши, потерялся он где-то у нас». Да вот только Маша как писала, так и продолжала писать и посылать отцу письма с табачком.
А маме объяснила: «Папа же не погиб, а потерялся. А если потерялся, значит найдётся? Как же он без моего табачка будет?»
И ведь нашёлся!  В конце 43 года  Григорий вернулся домой. Весь израненный, без единого зуба, без ноги, на груди огромный шрам, но - живой! Вся деревня сбежалась. Сколько слёз, сколько радости было тогда. Народ шёл и шёл в дом с расспросами. У многих женщин тогда появилась надежда, что их близкие тоже вернутся живыми с войны.
К этому времени Маша,  закончив семилетку, устроилась на работу в артель «Парижская коммуна». Шила рукавицы, пришивала пуговицы к телогрейкам, латала дыры на одежде, которую привозили с фронта.
Несмотря на юный возраст, как и многие её сверстницы, ходила в поле помогать маме, сидела с младшими братом и сестричками. Лишь иногда удавалось погулять с девчатами.
    И вот - долгожданная Победа!   Сколько было радости и слёз одновременно! Наступила мирная жизнь. Машенькина мечта сбылась. В сорок шестом году она закончила курсы счетоводов и стала работать бухгалтером: сначала   в банке, а потом на почте. И всегда говорила: «Если любишь профессию, свою работу, то и работать легко. Чего же дома сидеть?!» Вот и проработала до семидесяти двух лет.  Может быть, и ещё бы трудилась, да дети уговорили уйти на отдых.

А детей у Марии (моей мамы) было трое: дочка и двое сыновей. Дочка Люда (это я) – старшая, средний сын Сергей и младшенький Лёня (в честь отца назвали). Мама нам говорила: «Все вы у  нас с отцом желанные были, в любви рождены, оттого и красивые такие и счастливыми должны быть».
Когда мама это говорила, мы улыбались и соглашались с ней. Конечно же, мы счастливые. Выросли в любви и ласке. И родители наши прожили до старости в любви и уважении друг к другу.  Об их любви можно роман писать.
С девчатами на танцы  Маша ходила редко. Всё больше по хозяйству маме помогала. Как-то соседский парень заглянул в огород, где Маша полола грядки с морковью и говорит: «Машунь, ты чего всё работаешь и работаешь? На тебя уж ребята засматриваются, спрашивают про тебя. Твою младшую сестру и то чаще видим. Всех женихов разберут скоро».  Маша улыбнулась и весело ответила: «Не переживай. От судьбы не уйдёшь. Мой - мне останется». А тут соседка  тётя  Ариша заглянула и тоже ей говорит: «Что всё дома сидишь? Парней- то мало на деревне. Сколько их, соколиков, полегло. Так и старой девой остаться недолго. Девчата хороводы водят, а ты всё  работаешь да дома сидишь». И уже обращаясь к Александре (матери Маши), говорит: «Шур, пусть девчонка гуляет, что она у тебя  всё работает? Дело-то молодое. Нашим детям и так достались нелёгкие годы».  Нравилась Маша тёте Арише. Ещё подростком была Маша, а  она  нет-нет, да и скажет: Подрастёшь, Машутка, в невестки возьму тебя, в жёны  своему Борису». Маша и Борис жили по соседству и были добрыми друзьями, а вот любви между ними так и не случилось.
Зато однажды на танцах Борис познакомил Машу с двумя братьями, Анатолием и Леонидом, из соседней деревни Кривякино, которая находилась на другом берегу реки. Братья очень были похожи друг на друга. Оба высокие,  красивые, с чёрными волнистыми волосами. Немало девчат заглядывалось на них. Маше тоже ребята понравились, особенно Леонид.  Не остались равнодушными к Маше и братья. Только младший Анатолий пошустрей оказался. Видя, что Маша понравилась и брату, сказал: «Всё, брат, моя будет. Тебе уже невесту нашли». И стал активно ухаживать за Машей, в то время как Леонид при встрече на танцах, смущаясь, здоровался и отходил, оставляя брата с Машей. Случалось, что  Анатолий был на работе, тогда   по поручению брата с танцев провожал Машу Леонид. Вскоре они стали друзьями.
Похожи были братья только внешне, а характером совсем разные. Леонид  скромный, стеснительный, а Анатолий - озорной, хулиганистый весельчак. Что их делало похожими, так это доброта и любовь к матери, а вернее - мачехе. Их мама умерла, когда Леониду ещё и четырёх лет не было, а Анатолию едва исполнилось полтора годика. Они с детства привыкли заботиться друг о друге. Был у них  ещё и старший брат, которого они слушались оба.
А в невесты  Леониду прочили племянницу мачехи – Риту. Будучи маленькой, Рита говорила, что Лёня - её жених. Да и тётушке Мане он нравился: «Чем не жених моей Рите. Красивый, покладистый. Давай, Груня (так звали мачеху), поженим их. Уж больно он нравится моей Рите. Не чужие чай. Сама знаешь, в нищете жить не будет, как вы. Деньжата у нас есть». Груня не возражала. Был не против и Иван Семёнович. С этим мужчиной мать познакомилась во время войны, когда осталась одна с тремя детьми на руках. Муж погиб на фронте уже в первый год войны.  Замуж за Егора (отца сыновей)  она вышла за девять лет до войны. Общих детей не было, Бог не дал. Дважды Груня рожала дочерей Егору, но, не дожив до трёх месяцев, они умирали.
 Иван Семёнович  пришёл постояльцем в их дом в сорок третьем году.  Был он далеко не молод, но достаточно крепок, несмотря на полученные ранения. Настоящий русский мужик, богатырского телосложения, с чёрными с проседью усами и бородой. Несмотря на свою угрюмость и молчаливость, старался помочь Груне. То дрова поколет, то воды принесёт, где надо и гвоздь вобьёт. Вот так и сошлись, Его деревню немцы дотла сожгли. Погибли все: и жена, и дети. В свои родные края возвращаться он не собирался. В эти нелёгкие  дни Иван Семёнович помог Груне  поставить ребят на ноги. Был он жестковат и грубоват немного, но она понимала, что одной ей очень трудно, да и ребятам, трём пацанам, нужна твёрдая рука. И строгие правила в доме зачастую исходили от Ивана Семёновича. Груня ему не перечила, а принимала его таким, какой он есть. Вот так и прожила она с ним семнадцать лет  без особой любви и тепла.
  Леонид всегда с уважением относился к матери. Только  Леониду Рита была не люба. Обидеть мать не хотелось, но и жениться на Рите тоже не желал. А здесь и в армию забрали на целых четыре года. Леонид облегчённо вздохнул и подумал: «Может, всё и обойдётся. За это время Рита влюбится и выйдет замуж».
В армии Леонид всё чаще и чаще стал вспоминать Машу. И однажды осмелился написать ей письмо, а она ответила. Завязалась дружеская переписка. Маша в письмах рассказывала о деревенской жизни, о ребятах, передавала привет от брата. Анатолий не был любителем писать письма. Через полтора года Анатолий тоже ушёл в армию. Прощание получилось не очень хорошее. Подвыпив, он стал приставать к Маше и в порыве злости назвал её монашкой, сказав, что таким образом можно и в девках остаться. Вскоре от Анатолия стали приходить письма, в которых  он рассказывал об армейской жизни, а вот  о случившемся молчал. Маша ему отвечала, но уже не было того тепла, которое она испытывала к нему раньше. Время шло. Вернулся из армии Леонид и в этот же день навестил Машу. Глаза его светились радостью. Они прогуляли до позднего вечера, но ни слова о любви не было сказано. Ведь она была невестой брата.
Маша всё ясней стала понимать, что любит - то она не Анатолия, а Леонида. И ему  всё трудней становилось сдерживать свои чувства.  В один из дней, Леонид решил написать письмо брату, в котором признался, что любит Машу давно, с первой встречи. «Я должен ей признаться, брат. Пусть она сама решит, с кем ей быть. Прости». Так он закончил своё письмо. Анатолий ответил: «Если бы ты не был братом, ни за что не уступил. А тебе скажу: пусть  она сама решит».
И Маша  своё сердце отдала Леониду. Но за свою любовь им пришлось немало побороться. Родственники Леонида были против. Рита  свою любовь так и не встретила.  У тётушки и  мачехи Леонида было одно желание: выдать замуж Риту за Леонида. Чего только не придумывали они ради того, чтобы разлучить его с Машей. Вся деревня судачила об этих непростых отношениях. Однажды соседка тётя Ариша  зашла в гости к Александре. Обычно приветливая Маша сидела за печкой, глаза были грустные. Было видно, что она чем-то расстроена. Тётя Ариша подсела к ней: «Ну что, девка, рассказывай. Что случилось?».
«Леня сказал, что пока не сможет ко мне приходить. На сердце неспокойно. Боюсь потерять его», - ответила Маша. В её глазах блеснули слёзы.
Шли первые деньки зимы. Анатолий вернулся из армии. Чтобы как-то удержать сына дома,  мать отобрала у Леонида  валенки и отдала Анатолию. Леонид понимал, что брату хочется погулять. А куда в лёгких ботиночках,  если  на улице мороз. Братья привыкли делиться. У них и рубашки были на двоих и   кирзовые сапоги (подарок старшего брата), в которых они по очереди щеголяли по деревне. Жили бедно. Мать по состоянию здоровья не работала. В воспитании детей была строга. Ребята всю заработную плату отдавали матери (так у них было принято). К этому времени старший брат Виктор уже женился и стал жить самостоятельно.
Выслушав Машу,  тётя Ариша сказала: «Не провороньте своё счастье. Бегите в загс и расписывайтесь, пока мать его паспорт не спрятала.  Завтра  специально зайду к Груне  и с Леонидом поговорю. А слезами счастье не выплачешь, вот так-то, дева моя. Не пошла ты ко мне в невестки. Но обиды на тебя не держу. Только счастья желаю».
Через два дня Леонид пришёл к Маше и стал настойчиво уговаривать её пойти в загс.
«Как-то всё это неправильно, Лёня. Без благословения родителей, украдкой», - сказала Маша.
«А мешать нашему счастью правильно? Права тётя Ариша: за любовь надо бороться. Как я сразу сам не догадался. Я, конечно, благодарен матери за всё. Но жениться без любви – это слишком, - Леня нежно обнял Машу, поцеловал и продолжил, – пойдём в загс. Я узнал – сегодня приёмный день.  Пойдём, пока мать не узнала, что я паспорт забрал. Машенька, всё будет хорошо».
День был чудесный. Казалось, сама природа радовалась этому событию. От морозца поскрипывал снег под ногами. С неба, залитого синью, ярко светило солнце. Легкий, как пух, снежок искрился  на ветках деревьев. Решили идти не по деревне, а задами, вдоль реки. Так спокойней. Три раза подходили к загсу и, не решаясь войти, делали круг и возвращались снова.
Вот так, украдкой, в один из декабрьских дней Маша и Леонид подали заявление и расписались в тайне ото всех.
   Шёл февраль месяц, но молодые так пока и не решились признаться родителям.
И вот однажды Леонид пришёл в дом к Маше с коробкой конфет и бутылкой красного вина. «Ты чего такой торжественный и с конфетами?  - спросила Маша.
«Свататься пришёл. Просить твоей руки у  тёти Шуры»,– ответил Леонид. Не успела Маша возразить, как в дом вошла мать Маши. И Леонид на одном дыхании выпалил  тёте Шуре,  что он любит её дочь и  просит руки Маши, что они уже поженились, и он просит родительского благословения. После всего услышанного Шура еле дух перевела и, ничего не ответив, приоткрыв форточку, громко прокричала, будто просила помощи: «Григорий, иди скорей в дом».  Родители Маши ходили на другой конец деревни навестить сестру Шуры, и Григорий задержался во дворе с любимцем – собакой Кузькой. Отец вошёл в дом и увидел растерянных Машу и Леонида. На столе стояла бутылка вина и лежала коробка конфет. Мать сидела на лавочке возле печи, скрестив руки на коленях.  Увидев такую картину, отец крякнул, улыбнулся и сказал: «Ну что, свататься пришёл?». И, не дожидаясь ответа, обратился к жене: « Дочь наша давно выросла.  Невеста уже. Давай, Шура, собери-ка на стол. А ты, Маша, помоги матери. Лёня, садись поближе к столу, поговорим». Пока женщины суетились на кухне, Лёня поведал всю историю их любви. В этот же день  решили, что свадьбу  сыграть надо обязательно  и будет она в доме невесты. Захотят родственники жениха прийти – добро пожаловать,  а нет  - Бог им судья.
 На другой день Лёня пошёл  к старшему брату, чтобы рассказать обо всём случившемся и попросить поддержки. Самому признаться матери не хватало духа. Виктор положил руку на плечо брата и сказал:
 « Молодец! По-мужски. Всё будет  хорошо. Мать тебя любит. Смирится. Завтра приду, и всё расскажем».
Какая мать не желает счастья своему ребёнку?! Она любила своих мальчишек, может быть, по-своему. Узнав, что они уже  как два месяца женаты, согласилась сыграть свадьбу и даже выделила уголок в доме. Перегородку мастерили братья своими руками. В этом уголке умещалась кровать, маленькая тумбочка, сделанная своими руками, и оставался узкий проход, сантиметров сорок. Так что, когда родился первенец,  места для кроватки не было. Поэтому над своей кроватью подвесили люльку, где и спала малышка. Принять-то приняла невестку Груня, но ни она, ни сестра Маня не жаловали её.  Маню не оставляла мысль заполучить Лёню в мужья своей дочери. Заработную плату Лёня должен был по-прежнему отдавать матери. Купить что-то можно было только с её разрешения. Стирать, сушить в доме пелёнки  запрещалось дажезимой. Если бы не любовь Лёни и его поддержка, наверное, Маша не выдержала бы всего этого.  Но Лёня  во всём помогал Маше, и тем досаднее было тёте Мане, что он не муж её дочери. Несмотря на все трудности, у них родился второй ребёнок – сын Сергей. А вскоре Леонид получил от работы комнату  в коммунальной квартире. (Оба брата, Анатолий и Леонид, закончили профессиональное училище, получили  специальность - экскаваторщик и поступили работать на химический комбинат.  Леонид работал там  до семидесяти шести лет.)
Счастью не было предела. Маленькая девятиметровка им казалась райским уголком.
Спустя восемь лет, после того как они переехали в комнату, умер Иван Семёнович. После его смерти в доме с матерью остался жить младший сын Анатолий со своей семьёй. Вторая невестка (жена Анатолия) оказалась более строптивая и не подчинялась свекрови.  И между женщинами частенько возникали ссоры. Анатолий старался не лезть в их  дела. Мать зачастила в гости к Леониду. Сын  и невестка обиды на мать не держали и встречали её по-доброму.
Приходу бабушки были рады и внуки. Их в ту пору было уже трое. Младшенькому, Лёне, исполнилось пять месяцев. А  жить Груне оставалось недолго. Болезнь резко подкосила её здоровье. Умирая, Груня позвала к себе  Машу и попросила прошения. По её пожелтевшим и исхудавшим щекам текли слёзы. «Будьте счастливы», - тихо сказала она и закрыла глаза.   
 Маша нежно гладила  руку  матери, и по её  щекам тоже текли слёзы. Она не знала, что сказать. Так много было всего пережито. «Мы обязательно будем счастливы», - почти шёпотом проговорила Маша и тихо отошла от кровати. А через три часа мамы Груни не стало. Прощаясь с ней в храме, Маша поцеловала её в лоб и прошептала: «Мама, я тебя давно простила, прости и ты меня, если что не так». А потом всю жизнь  жалела, что не сказала ей этих слов при жизни. 
22 марта 2015 года. Вот  прошёл и ещё один год со дня смерти моей мамы. А боль всё не затихает в моём сердце. Почему  мы так редко просим прощения у  близких людей? Сколько бессонных ночей,  тревожных  вечеров провели наши родители, пока мы выросли! Ведь в жизни всё бывало:  и болели, и не слушались, и обижались. Лишний раз не позвоним порой, не скажем  доброго слова. Всё куда-то торопимся, спешим, забывая о своих самых близких и родных людях, о своих родителях, которые нам дали столько любви, тепла и ласки.
Воспоминания всё чаще возвращают меня в то счастливое, беззаботное время, в моё детство, юность. Пока живы родители, мы дети.  А сейчас я просто мама, бабушка. И уже никто никогда не назовёт меня дочкой.
   Прощаясь с мамой в храме в тот печальный мартовский день, я тоже просила прощения. И до конца своих дней буду  жалеть, что не дала своим родителям столько тепла и нежности, сколько получила от них. Ведь любить, значит – отдавать! Как печально, что об этом задумываешься слишком поздно…
   Мартовское солнце вновь льёт своё тепло на землю. Весело чирикают воробьи, прыгая по веткам деревьев и по карнизу дома. Снег в огороде почти весь сошёл. Черемша показала свой первый «носик». Всё как было в тот роковой мартовский день. Только сегодня нет со мной моей мамочки…
  А может быть, она совсем рядом, только я не вижу её, а лишь ощущаю мамино тепло, мамину нежность…
Просто она живёт в Царствии Небесном, а я пока на Земле…
                Людмила Чебышева
                На бараках

     Когда мы переехали в 1953 году в Воскресенск из Сибири, папа устроился на работу в железнодорожный цех комбината "Красный Строитель".  Ребята дразнили меня «Сибиряк с печки бряк». Я отвечал: «Сам дурак!» беззлобно, так как первая часть дразнилки говорила о моем географическом превосходстве. Я гордился тем, что родился в Сибири.
     В 1955 году папе разрешили с семьёй заселиться в барак, который
был практически на территории завода. Барак №5 ранее использовался как казарма для солдат, которые что-то строили на заводе. Мы заняли свободное огромное помещение, которое папа перегородил тесом до потолка. Все равно помещение было большое, и подросший братишка свободно катался по нему на трехколесном велосипеде. Мебели практически не было. Зато была печь буржуйка, которая светилась красно-фиолетовым цветом, так как топили её антрацитом. Проблем с углем не было. Заводы работали не на газе, и прямо напротив барака высились горы угля разных марок.
          Мы не платили ни за какие коммунальные услуги. Все было бесплатно. Правда, за водой нужно было ходить к колонке метров за 150. Мы даже не были там прописаны, так как это не считалось жилым помещением. Это было заводское строение. Кроме нас в бараке уже жили Гришкины и Филькины. Тетя Наташа Гришкина работала сварщицей, а её муж, дядя Коля, водителем самосвала ЗИЛ. Детей у них не было. Дядя Коля позволял соседским детям посидеть в кабине, а иногда немного вместе с ним прокатиться.
Филькины, дядя Ваня и тетя Валя, были из города Асбест, где и добывали асбест, из которого комбинат «Красный строитель» делал шифер и трубы. Сами они были мордвины. У них был сын Витька, моложе меня на год.
Витька всегда, выбегая во двор с бутербродом, выкрикивал: "41 - ем один", прежде чем кто-нибудь успевал издать глас: "48 - половину просим" или "45 - оставлять".
          Когда за железной дорогой начали строить поселок с названием «Коммуна», Филькины выписали из Мордовии деда и бабку. Деньги, вырученные от продажи их дома, пригодились при строительстве дома на «Коммуне». Нас смешил говор деда. Например, он говорил вместо «Сарай» - «Царай». Дома на Коммуне строили своими силами, завод бесплатно давал материалы и выделял технику. Дома были шлаконаливными. Шлака было много. Цемента тоже. Отец у Витьки работал машинистом на заводском тепловозе. Мы клали на рельсы монетки, которые   расплющивались под тяжестью вагонов, ещё катались, тайком забравшись на вагонную площадку.
     Играли в прятки, выбирая ведущего считалочкой: "Бегал заяц по метели...".
Набегавшись, ходили пить в цех бесплатную газировку.
Через некоторое время в отгороженную часть казармы заселились Батаевы: тетя Лида и дядя Фома. Так как в этой конуре не было окна, то дядя Фома попросил у нас разрешения пропилить к нам в комнату окошечко. Что и было сделано. Всущности это было не окно, а прямоугольное отверстие под потолком. Нередко потом в этом отверстии появлялась голова дяди Фомы, и он просил закурить у папы или что-нибудь почитать у мамы. Еще он любил слушать радио, и я часто по вечерам слушал треск настройки и быстро сменявшие друг друга радиостанции. Это дядя Фома пытался поймать что-нибудь на свой вкус.
Дядя Фома был с 25 года - ровесником мамы. В 18 лет попал на фронт в артиллерию. Был тяжело ранен - ему удалили одно легкое. Несмотря на это он много курил. Работал все в том же ж/д цехе машинистом железнодорожного крана.  Периодически кран переворачивался при попытке поднять груз сверх нормы. Дядя Фома получал ушибы, но не критичные. Тетя Лида была тихим существом из Ачкасовской многодетной семьи, рано оставшейся без отца. Работала где-то на стройке. Её младший брат учился в ремесленном училище, которое находилось недалеко от нас. Ремесленники ходили в огромных кирзовых ботинках с заклепками, чёрных брюках, гимнастерках, подпоясанных ремнем с пряжкой, и фуражках с кокардами. Когда я пошел в школу, мне купили примерно такую же форму, только серого цвета. Мы с ремесленниками дружили.  Брат тети Лиды частенько навещал ее. Она его подкармливала.
         В бараке был еще отдельный вход в продовольственный магазин. Заведовала им тетя Тася, а ее муж Саша, бывший моложе лет на 10,  трудился там разнорабочим. Магазин  был за нашей стенкой. Тетя Тася вела долговую книгу. У обитателей барака постоянно кончались деньги и припасы перед получкой. Впрочем, припасов не было не только по причине отсутствия холодильников. На выручку приходила тетя Тася. Она ловко сбывала просроченные продукты, вероятно имея от этого какой-то навар. Должники с получки расплачивались, а затем появлялись новые записи, и долговая кабала не исчезала.  Случалось, можно было расплатиться физическим трудом. У Таси был свой дом, и по договоренности вскопка огорода или уборка в доме шли в зачет долга. Один раз тетя Тася предложила маме и тете Вале Филькиной провести уборку в ее доме. Я пошел с ними. Был поражен увиденной роскошью. На стене висел ковер. В серванте стояла стеклянная и фаянсовая посуда. Может это были хрусталь и фарфор? На дверях были плюшевые портьеры с кисточками. Посреди одной из комнат была печь с котлом, от которого шли трубы к чугунным батареям. Вода в котле кипела. Это было паровое отопление.
В дни выдачи зарплаты мужики заходили к тете Тасе в магазин, покупали выпивку и закуску, и рассаживались вдоль забора, сооруженного из металлических, отслуживших своё, листов формовочной машины волнистого шифера. Для нас это было время пополнения карманных денег.  За граненые стаканы, приносимые мужикам в аренду, мы получали пустые бутылки, которые принимала тетя Тася. Где-то в первом классе я начал курить с ребятами. Мы любили сигареты «Ароматные»
Но, тетя Тася нам их не продавала. Помогали друзья ремесленники за небольшие комиссионные. И хотя им было от 12 до 16 лет, тетя Тася считала их достаточно взрослыми. Ремесленники были людьми самостоятельными. Они красиво прикусывали папиросы, красиво сплевывали и красиво матерились.
Мужики, как правило, вели разговоры о войне, наверняка привирая про свои геройства. Часто возникали ссоры, переходящие в драку. Но дрались по неписанному правилу: «лежачего не бить» и никогда не били ногами. Силами присутствующих дерущихся разнимали, стакан пускали по кругу, и беседа продолжалась. Помню только один случай, повлекший увечье. Дядя Фома со своим другом мирно выпивали летом во дворе, и вдруг дядя Фома так рассердился на своего визави, что схватил топор с чурбана для колки дров и отрубил ему часть уха. Дня через два друг пришел в образе Ван Гога с перевязанным ухом, и дело закончилось миром. Снова сидели они во дворе. Дядя Фома в полинялой майке с папиросой в углу рта и друг с виноватым выражением на лице.
Часто играли в войну. Игрой это можно было назвать условно. Через дорогу от нас стоял такой же барак, но двухэтажный. Это был 35 дом, и там жили наши враги. Помню двоих: Чугун-башку и Косого. До дороги была наша территория, за - противника. Бросали друг в друга шиферинки. Витьке рассекли лоб, и он ходил героем с забинтованной головой.
Но, школа, клуб, стадион были нейтральной территорией, и там боевых действий не вели.
Еще интересно было играть на заводском оборудовании, которое дожидалось монтажа. Цистерна превращалась в подводную лодку, мы спускались в неё, задраивали люк и казалось, что мы правда находимся на глубине. Было темно и жутковато.
       Праздником был приезд тряпичника на телеге, запряженной унылой старой лошадью. Он принимал цветной металл и любое тряпьё. Мы добывали свинец из бухт нового кабеля, сдирали оплетку, прессовали в бесформенный ком и несли на телегу. Тряпичник открывал сундучок. В этом чудесном ларце были глиняные свистульки, калейдоскопы, мячики на резинке. Но нас интересовали пугачи, отлитые из олова, и пистоны к ним. При нажатии на курок раздавался громкий хлопок. Пистоны можно было взрывать и без пугача. Достаточно было пластилином прикрепить на нем кнопку и положить под ножку стула или входной коврик.
       Туалет в бараке отсутствовал. В 20 шагах от барака стояло квадратное здание из потемневшего кирпича размером примерно 4 на   Долгов А.А.- начальник бюро ИВЦ
4 метра. Над двухметровым цоколем находилось помещение, в которое нужно было подниматься по каменной лестнице. С одной из сторон были похожие на бойницы оконца, напротив которых у глухой стены было возвышение с несколькими функциональными отверстиями - толчками. Из ямы в цоколе пахло хлоркой и фекалиями. Туалет служил еще и местом, куда выливали помойные ведра.  В народе это сооружение называли «Брестской крепостью» или БК.  При затишьях в баталиях с 35 домом, мы делились на две команды. Одни обороняли БК, сделав запас шиферинок, другие пытались попасть такими же в бойницы. Тетя Тася, когда ей было нужно использовать БК по назначению, приходила и громким «а ну брысь отсюда» вынуждала капитулировать защитников крепости  Магазин тети Таси являлся центром притяжения для желающих выпить. Магнетизм этого места притягивал горьких пьяниц, некоторые из которых составляли нам конкуренцию в сборе стеклотары.
Часто торчала у магазина совсем опустившаяся женщина маленького роста. Она казалась нам старухой, хотя, может быть, лет ей было не так уж и много. Одета она была в какие-то грязные лохмотья, лицо и руки были черными от грязи. Рассказывали про нее какие-то истории: то ли она сидела в тюрьме, то ли потеряла мужа и ребенка в войну. Звали ее почему-то Барабус. Нам было ее жаль, и мы её опекали. Как-то летом мы прикатили большую автомобильную шину, настелили в неё картон из коробок, лежащих у Тасиного магазина, и помогли Барабусу, которая была уже под большим градусом, устроиться в этой колыбельке. Так как роста она была небольшого, то ей было достаточно комфортно. Впоследствии она уже сама устраивалась на отдых в этой шине. Связных речей мы от неё не слышали - только какие-то бормотания. Поэтому мы так и не узнали, кто она и как дошла до такой жизни.имой мы спасли ей жизнь. Вот как это было.   Ранним вечером мы играли на улице. Мороз был очень сильный. Кто-то из нас, пробегая мимо БК, обнаружил в сугробе Барабуса. Она не подавала никаких признаков жизни. Мы приволокли большие сани, с которыми все ездили за углём, совместными усилиями загрузили ее в них и повезли к нашему бараку. Взрослых никого не было, так как еще было рано и все работали. Мы затащили Барабуса в коридор. Внутри было тепло. Вскоре пришел кто-то из взрослых и хотел идти звонить в скорую. Телефон был в диспетчерской завода. Но тут негромкая песня, прерываемая покашливанием. Кажется, это была «Ой, рябина кудрявая, белые цветы, ой, рябина, рябинушка, что взгрустнула ты»,  а может и нет, но что-то лиричное точно. Барабус отогрелась, и в первый и последний раз мы услышали от неё понятные слова. Она даже не обморозилась и не простудилась.
Когда я закончил в 1958 году четыре класса, мы из барака переехали в комнату на ул. Дзержинского 17. Это был один из домов, относящихся к так называемым «Четырём домам».  Посёлок «Четыре дома» построили в 1930-е годы. Первоначально, действительно было 4 дома, потом построили ещё. Жили в этих домах рабочие и специалисты комбината «Красный строитель». Это были двухэтажные дома с печным отоплением. Этот «кампус» объединяли площадка с водяной колонкой и помойкой, где кроме контейнера для мусора, имелось ещё канализационное отверстие для слива помоев, а также   туалет в подвале одного из домов, который в народе называли «метро".
          Жизнь «на бараках» навсегда осталась светлым воспоминанием моего детства.

                Александр Долгов