Записки лишнего человека. Продолжение 1

Я сидел, смотрел на спящего Чацкого, и вдруг увидел в нём себя: такой же несчастный, такой же отвергнутый, такой же ... лишний.

Его тетрадь осталась лежать на столе. Я пододвинул её к себе и углубился в чтение. На бумаге стихи выглядели лучше, чем в авторском исполнении.

Писал Чацкий зло и остро, но хоть до Пушкина ему было далеко, Баркова он
заткнул за пояс. Я незаметно увлёкся.

Анисья принесла самовар и вазочку с монпансье. Я машинально забросил вкусняшку в рот и погрузился в чтение. Сцена, где власть насилует народ, получилась отменно едкой, я рассмеялся, и… сахарный шарик преградил моё дыхание, сразу потеряв свою сладость.
Мысли остановились, и время замерло. Воздух исчез. Горло и грудь разрывало. Я пытался прокашляться, но изо рта вырывался только сдавленный хрип.
Казалось, горло превратилось в узкий, воспалённый тоннель, в котором засела шершавая смерть. Сердце билось как бешеное, глаза выпучились, слёзы хлынули, и мир поплыл. В этот момент паники, на грани забытья я почувствовал себя
невероятно глупо. Смешнее смерти не придумаешь.

Вдруг я увидел себя стоящим возле пещеры. Из неё вышел отшельник.
Он весело смотрел на меня. «Говорю же: под ноги гляди!» - сказал он и хлопнул
меня по спине так, что я оказался лежащим на полу у себя дома, а прямо передо
мной валялся, запутавшись в ворсинках ковра, злосчастный леденец. В кабинете всё оставалось по-прежнему: тихо догорала свеча, а Чацкий звал во
сне Софью.

Я уселся на полу и стал глубоко, с наслаждением дышать. Сознание моё вдруг перевернулось. Я понял, что нет ничего слаще воздуха и милее дыхания. Всё остальное – шелуха. Я на своей шкуре ощутил справедливость мрачной пословицы «Перед смертью не надышишься». А когда, когда надышишься? Об этом стоит поразмыслить на досуге.

Но что, что это было? Слишком реалистично для галлюцинации, и слишком галлюцинаторно для реальности. Я мог реально умереть, но не мог реально сам избавиться от злосчастной конфетки. Значит, кто-то помог. Но в кабинете никого, кроме спящего Чацкого, не было. Отшельник же был только в видении. Но в том же видении был и я! Значит… Голова кругом идёт от таких мыслей!

«Под ноги гляди», — сказал отшельник. Что хотел он мне этим донести?
Может быть то, что, стремясь к чему-то недостижимо-далёкому, мы теряем
связь с реальностью и перестаём замечать самое главного? Как я не замечал
способность дышать? Так же не ценил я Татьяну... Хм, в этом что-то есть. Надо
будет всё-таки найти этого старика.
 
16 апреля

        Заезжал Зарецкий и рассказал, будто Буянов промотался и продаёт
поместье герою 12 года графу Ростову, чьи дела нынче идут в гору. Эта новость
меня взволновала: лично с графом я знаком не был, но слышал о нём много плохого. Поэтому у меня сложилось впечатление, что человек этот, должно быть, хороший. Хоть хороших, конечно, не бывает: есть не сильно плохие.

Интересно, а сам я – какой? Впрочем, вопрос глупый. Сам я единственный хороший человек на Земле. (Интересно, если кто-нибудь это когда-нибудь прочитает, увидит здесь самоиронию или примет за чистую монету? Что подумала бы Татьяна? А Чацкий?)

 Говорят, граф не глуп, и, если он станет искать знакомства, я, пожалуй, не буду его избегать.


18 апреля

          Погода мерзкая, скверная. Кажется, не было никакой весны. Небо плотно
закрыто свинцовыми тучами, из них сыплется колючий снег. Под ногами месиво из грязного снега.

Получил доклад от управителя. Крайне неприятный. Оказывается, пока я хандрил, управление имением велось весьма дурно. Освобождённые от барщины, крестьяне спились и обнищали, оброк не платят, но воруют господский лес.

Хуже того, кредиторы, не удовлетворённые оставшимся после отца наследством, проведали про дядю, выставили претензии, и теперь я практически нищий. И если не заплачу по счетам до конца года, то ещё и бездомный.

А как я заплачу? Я даже не знаю, сколько у меня денег. На всё хватает, и ладно. А на что на всё-то? Сейчас мне ничего не нужно. Пойду вон в лес, найду пещеру, и буду, как тот отшельник, жить. Шутка, конечно, но старика надо навестить – это кроме шуток.

       Странное дело. Если бы я получил это известие ещё год назад, я бы впал
в досаду и отчаяние, а сейчас ничего подобного не ощущаю. Ощущаю какое-то тупое раздражение, и только. Странно. Почему? Что изменилось? Видимо, чувства притупились.

Сегодня уже поздно, а завтра с утра пойду в лес. Только сперва искупаюсь. И плевать на непогоду. Если призрак не придушит меня ночью.

19 апреля

     Встал ещё до зари и побежал на реку. Рассвет только занимался, и в туманном сумраке по саду бродили задумчивые дриады. Нет, кроме шуток: там правда кто-то был. Но всё исчезло, стоило мне приблизиться. Надо будет приказать поправить заборы. А впрочем, чёрт с ними!

Было очень тихо. Река лежала в густом тумане, и лезть в неё мне не хотелось. Я и не полез, а пошёл берегом в сторону леса. В сторону, потому что самого леса не было видно в клубящихся парах.

Шёл, шёл, и вдруг – бах – вижу пред собой большого, взъерошенного медведя! Сперва я принял его за куст, но когда он начал реветь и лапу с острыми когтями мне протянул, я слегка обделался. А медведь вдруг говорит нечеловеческим голосом:

 «Здорово, кум!
 Ступай за мною!»

И пошёл, не оглядываясь. Ещё секунда, и он исчезнет в тумане. Я – за ним. Не знаю, сколько мы шли: я потерял ощущение времени. И пришли к знакомому гроту. Хозяин уже стоял у входа, словно ждал гостей. Он потрепал медведя по загривку, тот что-то довольно прорычал и вразвалку ушёл в пещеру.

- Добро пожаловать, мой сын! – сказал старик мне торжественно. – Уж много
лет я жду тебя. Ну да зачем мы здесь стоим: заходи в дом, дорогой гость.

     Я заколебался: ведь в пещере был медведь. Но что-то подсказывало мне,
что бояться его не надо. Заметив моё сомнение, отшельник засмеялся.

- Пойдём-пойдём, - сказал он, - Миша не причинит тебе вреда.

В пещере стоял уютный полумрак, и в этом сумраке ловко хлопотал медведь, собирая на стол нехитрую снедь: хлеб, мёд, орехи.

Мы сели. В лапах у медведя неизвестно откуда появился вдруг здоровенный жбан, и он наполнил из него очень древние по виду кубки. После чего тоже с тяжеловесной грацией тоже уселся за стол.

- Ну, за встречу, - сказал отшельник, и слегка омочил усы. Медведь же осушил свою посудину одним большим глотком и удовлетворённо рыкнул, захрустел орехами. Отшельник только головой покачал.

Я осторожно пригубил из своего кубка. Вкус был непривычный, с грибным оттенком, но в целом вполне сносный. Я сделал ещё пару глотков. По телу разлилась приятная
истома, а в ушах появился мелодичный звон.

Продолжение следует.