Светка из Зеленстроя

Обычно как начинается война? Война начинается, когда у кормящих матерей пропадает молоко. А когда началась эта война на Донбассе, не очень понятно. Война в Донбасс проникла, просочилась. Иногда обычный двор мог вползать в войну не весь сразу, а частями. Далеко не все и не сразу могли передать это особое ощущение - кругом возможно война.
Донбасс - это такое странное место, где в по виду деревнях живут совершенно городские люди. И по виду самая что ни на есть сельская тетка,  чуть ли даже не в платочке, стоящая на совершенно сельской улице с одворованными разномастными домами может оглушить тебя чистотой русской литературной речи, приправленной цитатами из классики, а по виду опиджаченный дядька в городском дворе может поразить какой-то своей трогательной общинностью.
Донбасс всегда, несмотря на свою вопиющую южность, озадачивает цветонедостаточностью. Вся пестрота и разномастность тотальной донбасской урбанины ушла в форму, а с цветом как-то не очень. Что черными зимами, вымораживающими и бесснежными, что выгоревшими на солнце летними месяцами.
Война - это когда выключают цвет...На Донбассе война опознается по выключенному цвету. Даже со светом все не так плохо - благодаря героизму, иначе не скажешь, тамошних энергетиков и коммунальщиков свет все равно мерцал, затихал, а потом оживал. И в урбанистической разномастности этого места война с ее приметами вылупляется не сразу, опознается только если присмотреться, новые руины теряются в невероятно буйном частном секторе и еще советской типовой жилой застройке, подправленной кто во что горазд причудливыми версиями балконов и окон, и иногда вспарываемой невероятными и по-царски роскошными архитектурными заплатами сталинского ампира, который здесь отменной выделки, не типовой, а на поверку оказывающийся или баней, или больницей.
А вот по выключенному цвету война опознается безошибочно. А потому у Светки была своя война. Война с войной, война за цвет, за право на цвет. Светка работала в донецком «Зеленстрое».
Она не могла так сказать себе и другим - я воюю с войной, я служу чему-то большему, есть что-то что выше меня. Но она так жила. И нельзя сказать, что это самое, которое "выше" и "больше" ее, простого человека, придавливало к земле или гнуло. Наоборот, на Донбассе, как и на всем русском юге, люди работают не совсем так как на севере, в краях с более суровым климатом. На юге у всех главная профессия - это жизнь. В тех местах главная работа, которую работает человек - это отправление жизни.
Постройка кухни-времянки во дворе, новый забор, свежепроведенный газ, новая крыша или пристрой к дому - это очень важные, почти исторические, жизненные вехи...Там на юге должно что-то такое особенное произойти, чтобы работа стала жизнью. И речь не о жизни, которая становится главной работой, которая в свою очередь оборачивается жизнью. Нет, тут речь о работе, какой-то внешней работе, за которую положена заплата, и которая вдруг становится твоей жизнью...Для того, чтобы для Светки работа стала жизнью, должно было случиться нечто особенное и невероятное вроде падения метеорита на землю или войны. Вот оно и случилось. Случилась война.
И работа для Светки стала жизнью, потому что могла победить нежизнь, и Светка это очень хорошо чувствовала, будучи окруженной своими вечными пацанами - что мужем, что старшим сыном. Светка не очень понимала, как это...ну, например, сына воспитывать. Сроду ее никто не воспитывал, она сама выросла и точно никого воспитывать не собиралась. Вон, еда в холодильнике, сотня на карманные расходы в тумбочке - уже не ребенок, сам разберешься. И сын как-то сам во всем этом разобрался и с Божьей помощью, а также при содействии тещи, улицы и Светкиного брата рос на удивление парнем неплохим, не гнилым и самостоятельным.
Второго вечного пацана, Светкиного мужа, звали Лехой. Вообще-то не нужно было смотреть в Лехин паспорт, чтобы убедиться в том, что ему крепкие и надежные 50 +, но как-то язык не поворачивался звать его по отчеству или даже спрямить сжатое в комок Леха в более плавное и степенное Алексей. Это был именно Леха, вечный донбасский пацан, из души которого был еще до рождения ампутирован ген старения. И видимо будет он до конца жизни гулять с такими же пацанами. В этом вечном пацане Лехе был одно важное достоинство – какой-то абсолютный пацанский слух на пошлость. Такие пацаны лехи даже в рубище, даже в грандиозном подбухе не умели быть пошлыми. Они всегда и во всем были органичны, равны себе…
И видимо Леха рано расслышал все нарастающую как зловещий гул пошлость украинской государственности, а потому жил не особо с ней пересекаясь. На донбассе это было можно - родичи, обожавшая его и все прощавшая ему жена, там перехватил, тут крутанулся...Из своего вечно счастливого подполья Леха вылез уже в ДНР, потому что те хоть и не без греха, но свои.
Вот это свое нехитрое семейное хозяйство Светка защищала на своей войне с войной, облачаясь в боевой доспех - ядовитого цвета жилет.
Война за цвет на донецких клумбах была тяжелой работой - нужно постоянно было что-то пропалывать, поливать, укрывать, перетаскивать, что-то подсказывать тем, кто тоже в своих дворах вел свою войну за право на цвет, высаживая самодельные цветники...Светке помогали что-то перетаскивать - останавливается машина, выходит из нее мужик, почти без слов берет Светкину поклажу, кивком спрашивает "куда?", Светка показывает, он перетаскивает, прыгает в свою машину и уезжает.
А когда в Донецке с водой стало совсем все плохо, на полив роз воду не жалели и для себя ее не крали, и в этом было особенное торжество донецкой армии цвета на этой войне, воспарение духа и человечности...
А потом с той стороны прилетело зло, осмысленное, темное, настоящее зло - весенний Донецк забросали коварными минами-лепестками, которые сразу потерялись, спрятались в клумбах и парках...эти мины не убивали, но калечили...Светке такая мина оторвала кусок стопы...
И вдруг оказалось, что Светку все любят...Видимо ее и раньше все любили, но вида не показывали, а теперь обнаружилось, что ее любит сын, любит и заботится о ней...И вечный пацан Леха как-то неуклюже, неумело, косолапо, но тоже одаривал ее нежностью и любовью...И на ее несчастье вдруг собралась толпа родичей, о некоторых она даже уже и не помнила...Толика скупой любви досталась ей и от местных властей, и с работы...А потом из большой России ей привезли какой-то хитрый протез, который она очень быстро из упрямства и желания жить и работать освоила. Хоть и с инвалидностью ее приняли на работу. Теперь она делала работу конторскую, т.к. стоять раком или сидеть вприсядь над клумбой она уже не могла, но все равно была при деле, при этом большом и великом деле - войне за цвет, войне с войной.