По ту сторону этого мира. Глава 56. Ожидание

Их прощание было коротким и яростным, как удар клинка в темноте.

Они стояли у порога своего кабинета. Из-за плотной завесы туч день казался застывшим в бесконечном сером мареве. За высокими окнами тяжелый, густой снег неустанно опускался на поверхность барьера, постепенно скрывая очертания скал. Теодор уже был в теплом походном плаще, а у самого выхода, подпирая стену, стояла подготовленная сумка с вещами. Элиана замерла напротив, до боли сжимая в руках свиток с отчетами, в которые она даже не смотрела.
-Две-три недели, - сказал он сухо, скорее подтверждая график, чем прощаясь. - Не больше.
-Будь осторожен, - ее ответ прозвучал ровно, почти равнодушно, как и подобает Регенту. Но пальцы, сжимавшие край пергамента, выдавали ее: бумага жалобно хрустела под этим смертельным давлением.
Он кивнул и, не медля больше ни секунды, развернулся к длинному коридору, уводящему в холодную глубь замка. Элиана тут же отвела взгляд к окну, на заснеженные пики. Губы ее сжались в тонкую белую полоску, сдерживая все, что никогда не могло быть облечено в слова: «останься», «не уходи», «мне страшно одной». На мгновение глаза наполнились жгучей влагой, страх и тоска подступили к самому горлу удушающей волной, но ни одна капля не посмела упасть на щеки.

Теодор сделал пять шагов. Тяжелые подошвы его сапог гулко отозвались от камня. А потом он остановился. Все его тело напряглось от ясной до боли догадки: «За три года… я научился читать ее молчание. А она - так и не научилась просить».
Маршал резко развернулся. Двумя длинными, почти бесшумными шагами он нагнал ее, все еще стоявшую спиной к двери. Он обхватил ее сзади, крепко, почти по-медвежьи прижав ее спину к своей груди. Элиана буквально утонула в его силуэте. Он скрыл ее своей тенью, словно вырвал из реальности и спрятал от всего мира. Теодор медленно опустил лицо в ее рыжие локоны, глубоко вдыхая знакомый запах - горьковатый аромат трав и тепла, который он теперь будет хранить в памяти до самой весны.

Элиана вздрогнула, но не пыталась вырваться. Ее руки тут же легли на его жесткие предплечья, сминая грубую ткань плаща, а в глазах на мгновение отразилась тоска и немое сожаление. Минуту спустя она резко развернулась в его объятиях и подняла взгляд к его лицу. Рука взметнулась вверх - спонтанно, подчиняясь внезапному порыву. И прежде чем он успел произнести хоть слово, она сама потянула его вниз за воротник, уничтожая последнее пространство между ними.
Их губы соприкоснулись решительно, почти властно. Поцелуй был стремительным, как порыв ветра перед снежной бурей: недолгим, но сокрушительно глубоким и концентрированным. В эти несколько секунд уместилась вся горечь предстоящей разлуки, все то, что они запрещали себе чувствовать на людях. Это было не прощание, а клеймо - огненный залог того, что он обязан вернуться.

Она отпустила его так же резко, как и начала. Отстранилась ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом.
-Возвращайся, - сказала она, и это прозвучало не как просьба, а как приказ, не терпящий возражений.
Теодор замер, потрясенный этой внезапной атакой. Потом кивнул - один раз, коротко и ясно.
-Вернусь, - твердо произнес он, как клятву, высеченную в воздухе между ними. - Я всегда возвращаюсь к тебе.

Он зашагал прочь быстрыми, решительными шагами, и в его осанке теперь было еще больше жесткости. Этот поцелуй не лишил его сил - он придал ему той самой яростной твердости, которая была необходима, чтобы выжить в ледяном аду и вернуться обратно. К ней.

Элиана стояла неподвижно, пока звук его шагов не затих окончательно. Только тогда она позволила себе выдохнуть. Опустила взгляд на свои руки, Элиана увидела безнадежно смятый свиток. Правая рука, еще недавно так властно тянувшая за воротник Теодора, теперь заметно дрожала. Она неторопливо подняла ее к груди, касаясь холодного металла медальона, а затем заставила себя посмотреть на стол.

Там, поверх груды новых документов, белела свежая сводка дозорных с восточного поста. Сделав глубокий вдох, Элиана села в кресло. Она схватила перо как оружие, стараясь утопить в бесконечных рядах цифр все свое напряжение и тревогу, которые отныне стали ее единственными спутниками на ближайшие недели.

Смета на закаленное стекло для оранжереи постепенно расплывалась перед глазами. Вместо расчетов она видела тень его ресниц - тот миг абсолютной, пугающей ясности в его обычно нечитаемом взгляде. Кончики пальцев левой руки непроизвольно потянулись к губам, будто проверяя реальность шока. Кожа горела - не жаром, а меткой, оставленной дерзостью ее же собственного поступка. Перо в ее дрожащей руке щелкнуло о столешницу, оставив на пергаменте жирную, безнадежную кляксу.
Взгляд против воли раз за разом цеплялся за кожаное кресло у камина, в котором Теодор часто сидел и молча попивал чай, просматривая донесения. Теперь оно было пустым. Элиана оторвалась от бумаг и медленно опустилась в него, как в кратер. Кожа кресла, когда-то хранившая тепло его тела, была равнодушно холодной. Она сидела, сжавшись в комок, будто пытаясь вобрать в себя остатки его присутствия.
«Три года… - подумала она с горьким удивлением, глядя на пляшущие языки пламени. - И я только сейчас осмелилась…» Мысль оборвалась, не в силах назвать «это» словом даже в защищенной тишине собственного сознания.

Тем временем на северном перевале, в первый же вечер похода, Теодор сидел у потрескивающего костра. Он намеренно отгородится от лагеря невидимой стеной молчания, которую никто из солдат не решался нарушить.
Отряд спал, лишь двое дозорных замерли на скалах, сливаясь с тенями камней. Теодор точил клинок до зеркального блеска. Движения его рук продолжали механические движения, выверенные годами, но мысли блуждали далеко от стали.
Его губы помнили все. Давление. Стремительность. Абсолютную, безоговорочную требовательность ее жеста. От этой мысли в груди разливался не теплый трепет, а тяжелая, холодная ярость. Ярость на время, на судьбу и на этих волчиц, из-за которых он был вынужден бросить ее там, в одиноком замке. Этот поцелуй стал для него не утешением, а доспехом из раскаленной стали. Он напоминал, за что он сейчас режет лицом ледяной ветер. И что с каждым часом этой зачистки безвозвратно тает песок в часах, отпущенных им вдвоем.
Он вогнал клинок в ножны с сухим, злым щелчком, который эхом отозвался в морозной тишине гор.

***

Дни в Фубуки начали сливаться в серую череду ожиданий. Вечерами, когда на замок опускалась густая темнота, Элиана неизменно заваривала чай на двоих. Одну чашку она ставила перед собой, другую - на низкий столик у пустого кресла. Она подолгу стояла у окна. Ее взгляд, острый и цепкий, неизменно скользил по горизонту - на север, к зубчатому гребню перевала, за которым лежала мертвая пустошь. «Как ты там? Уже нашел след?» - эта мысль возвращалась каждую ночь, и с каждым разом в ней нарастало напряжение, граничащее с физической болью.

Днем, когда у рабочих был перерыв, она уходила на недостроенную оранжерею - на самый верх, откуда был виден весь мир и этот проклятый перевал. Главный инженер Хаген, сверяя чертежи фундамента, невольно отмечал про себя странную перемену в Госпоже - она будто полюбила высоту и одиночество на этих продуваемых ветром подмостках. Но Хаген был достаточно мудр, чтобы понимать язык ожидания, который невозможно спутать ни с чем иным. Он всегда находил предлог, чтобы увести людей и оставить ее одну.

Время текло. Февраль, цепляясь за стены колючим инеем, незаметно перетек в март. Северная весна принесла не тепло, а лишь смену декораций: ослепительно-белый ужас зимы на пронзительный, обжигающий легкие холод. Ветер, точивший камень, стал влажным и коварным, а минус десять ощущались в разы хуже январских морозов.

Двадцать пятый день.

Стеклянная оранжерея была наконец готова. Последний лист закаленного магией стекла, способный выдержать давление урагана на высоте, был вправлен в ажурный стальной каркас. Внутри, на черной, еще голой земле, уже ждали ящики с особой, морозостойкой почвой, и спящие луковицы цветов и лекарственных растений, невиданных в этих широтах. Хрупкий, прозрачный мирок жизни, парящий над крепостью из камня и льда. Ее подарок.
Элиана принимала работу, одаривая мастеров скупым, сугубо деловым одобрением. Но ее взгляд, едва скользнув по идеальным стеклянным граням, снова упирался в северный перевал. Три недели истекли четыре дня назад.

Оранжерея - ее самый красивый и самый дерзкий проект - теперь казалась ей злой насмешкой. Стеклянный павильон оставался мертвым, пока он не вернулся, чтобы увидеть, как в этом прозрачном плену зацветает жизнь.

Вечером она снова стояла у того же окна. Закат был кроваво-багровым, предвещая новый ночной мороз. Элиана сжала губы в тонкую линию. Она сделала глубокий, намеренно горячий выдох на холодное стекло, и воздух, нагретый тревогой, мгновенно покрыл его матовым, влажным пятном.
Палец, не дрогнув, коснулся мутной поверхности. Она плавно вывела цифру - «4». Четыре лишних дня, украденных у их короткой, бесценной весны.
Элиана смотрела на эту цифру, пока след от дыхания не начал таять, расплываясь и превращая четкие линии в мутные потеки, похожие на слезы. Затем одним резким, почти грубым движением ладони она стерла знак, уничтожая единственное мимолетное доказательство своей слабости. Поверхность стекла вновь стала чистой, холодной и беспристрастной - такой же, как маска Регента, которую она была обязана носить перед всем миром. Фубуки не прощал сомнений, а его люди не должны были видеть даже тени тревоги в глазах своего правителя.

Она развернулась, чтобы уйти обратно к свету магических ламп - к отчетам, к бесконечным приказам, к ожиданию, которое за эти дни перестало быть просто фоном. Теперь оно превратилось в густую, оглушительную тишину. Она больше не просто заполняла кабинеты, она физически давила на плечи, забываясь в каждый угол огромного замка. В этой пустоте даже звук ее собственных шагов казался ей чужим.
Но прежде чем сделать первый шаг в сторону стола, ее рука снова потянулась к груди. Пальцы через ткань нащупали холодный, безжизненный металл медальона. Она сжала его так сильно, что края овала впились в ладонь, возвращая ей чувство реальности через резкую боль.

Где ты? - этот вопрос не сорвался с ее плотно сжатых губ, но он кричал внутри нее, улетая сквозь каменные стены туда, где за магическим барьером выл ветер и кружили смертоносные ледяные тени. Туда, где в сердце пустоши, ее Маршал вел свою войну, пока она здесь, в своей крепости, вела свою - против времени и собственного страха.