Shalfey северный роман. Глава 26. 1

    Глава 26.1 (архивная)


  «Хел не был на родине десять лет. Я — вдвое меньше: последний раз приезжал в тринадцатом, в конце мая, тоже на «День» — и тоже сюрпризом. В тот раз день Р случился у матери».

  Так начинался рассказ.

  Помнится, отец в тот вечер шел через двор, возвращаясь из магазина с покупками; а Март только что приехал. Увидев батю, выскочил из машины и быстро пошлепал к нему навстречу, разминая затекшие в сандалиях ноги, прямиком, через газоны, немного наперерез, чтобы успеть перехватить. Отец, проходя мимо, взглянул на сына, но — не признал… Наверное, от неожиданности. Пришлось даже его окликнуть. Хотя, голос на мгновение куда-то пропал, тоже от неожиданности, наверное.

  Но это так, к слову.

  Далее Март описывал старый город первых кораблестроителей во всей его запущенной красе постсоветской, затянувшейся на десятилетия, разрухи. И неожиданный в своей закономерной случайности эпизод, случившийся с братьями в конце прогулки.

  …Когда воскресным, традиционно пасмурным осенним днем, Март, чувствуя себя положительно неплохо, пошел с братом прогуляться по старому городу, дабы воскресить в памяти дни минувшие, с городом связанные. И на одном из пустырей, в самом конце старых рабочих районов, вернее, в самом начале городской застройки «поселкового типа», они остановились напротив особенно живописно разлагавшегося остова одноэтажного деревянного барака, с прогоревшей шиферной крышей и черными впадинами пустых окон-глазниц.

  То было за день до юбилея дяди. А приехали они на событие сюрпризом, чтобы к приезду их никто не готовился, чтобы не напрягался понапрасну, чтобы без суеты, без спешки, без каких-либо ожиданий, долженствований — и прочая, прочая, прочая, — чтобы просто и весело, как раньше, и чтобы без лишних затей.

  Улицы города были по-прежнему прямы, как и в детстве, но уже не такие широкие, ибо — вырос. Про людей говорить пока было рано: «широкие и прямые» — те, что жили здесь прежде, в большинстве своем разъехались по другим городам, покинули этот мир или измельчали от возраста и болезней, другие «широкие» повстречаться Марту еще не успели.

  Пройдя площадь, за которой жила Ирсен, братья вышли на главный проспект, имени вождя мирового пролетариата, в народе называвшийся когда-то Бродвеем. И, миновав прямой, как упавшая мачта проспект с многочисленными улочками-реями — каменными с одной стороны, деревянными с другой, вошли в старый город, три четверти века назад рубленый острым северным топором.

  Кругом царили упадок и разруха. Дома здесь были двухэтажные, в три подъезда длиной, некогда добротные, коммунальные, в наши дни обезлюдевшие, перекошенные, словно впрессованные в осевшую мшистую землю, бывшею когда-то болотом. В конце улицы дома и вовсе были одноэтажными, многие заброшены, в некоторых еще жили люди. Усталые и безжизненные, заколоченными окнами и сорванными с петель дверьми дома безучастно смотрели в осеннюю промозглость раннего ноября, стремительно ветшая и устремляя себя в небо черными провалами прогоревших шиферных крыш.

  Сквозь асфальт прорезались гнилыми зубами старые пни, лужи разливались вечными заводями, заставляя пешеходов обходить по газонам и проезжей части, где-то были брошены шаткие мостки, позволяя молодым и смелым на свой страх пробираться к другим берегам напрямки, минуя полноводные разливы всесезонных городских паводков. Все здесь когда-то возводилось временно, но, как водится, осталось на долгие, долгие года.

  Братья фотографировали окружившую их разруху на телефоны, снимали на видео, делились мимолетными впечатлениями, с удивлением всматриваясь в печальные артефакты прежних времен: продуктовый на Республиканской, ставший в 90-е пивной, дом Пикуля, с заколоченными окнами, милиция, с ржавыми решетками вместо досок, школа, диспансер, военкомат, библиотека… Немного грустили, чуть больше ностальгировали, с улыбкой вспоминая детство. И тихо радовались, что не живут больше в этих сумрачных северных широтах, пополняя собой многочисленные ряды доноров наливаек и таких же многочисленных алкошопов, занимавших почти все, освобождавшиеся на безлюдье, приличные торговые площади.

  В конце улицы они уперлись в воинскую часть. За забором Март заметил муляжи старых боевых ракет, бессмысленно ощетинившихся пепельным веером в низкое северное небо. У пропускного выцветший плакат, приглашавший патриотов послужить родине по контракту. Плакат словно бы тоже сохранился с прежних, советских еще времен, если бы в те времена существовала патриотическая связка: Родина — и контракт.

  — Все это и раньше здесь было? — удивился ракетам Март, указав брату на боеголовки.

  — Здесь это было всегда… — по-библейски изрек Хел.

  В детстве Март редко заходил в эту часть города так далеко, а потому не очень хорошо знал этот район. Но все равно удивился, поскольку совершенно не помнил этих ракет! Словно не видел их прежде… Но в детстве всегда обращаешь внимание на подобное. Ракеты!!!

  Правда, теперь Март смотрел на все это совершенно другими глазами: печальные артефакты холодной войны, казалось, навсегда оставшейся в прошлом.

  Обратно пошли дворами. Хел искал место, где когда-то работал на стройке сторожем.

  Остановились во втором дворе, чтобы запечатлеть на фото особенно живописно разлагавшийся деревянный барак, стоявший особняком у дороги: черные пустые окна глазниц, замшелая крыша, классический провал недавнего пожара, словно смертельная рана на хребте древнего ящера, дверь, повисшая на одной петле, как оторванная лапа, крыльцо с перекошенными ступенями уцелевших ребер, содранная местами обшивка стен, печные трубы, оскалившиеся в небо черно-красными щербинами боевых клыков…

  Март встал неподалеку от брата, немного позади, чтобы не попасть в кадр, поскольку Хел крутился на месте, точно разболтанный порывистыми ветрами старый флюгер, пытаясь сделать панорамный снимок. Затем Март отошел еще дальше и встал с торца другого барака, против первого, живописного, дожидаясь, когда брат наконец закончит.

  Чтобы не терять времени, решил справить нужду, малую, в большей степени про запас, поскольку туалеты в городе отсутствовали. Здесь было самое время и место: кругом развалины, дворы, зараставшие густой ивовой порослью, пустые проезды, старые пешеходные тропы, поросшие высокой травой, мусор повсюду, тишина — ни машин, ни людей — ни души, не считая одинокого мужичка вдали, бредущего по делам неуверенной штормовой походкой.

  Однако, приличия для, Март все же отошел от стены, где было самое сухое место и направился к кустам у огромного тополя неподалеку, давно растерявшего последнюю свою листву, словно старческие волосы, срезанные с ветвей великим парикмахером-природой.

  Но, сунувшись в грязь под деревом, передумал, утонув белоснежным кроссовком в черной хлюпающей жиже, скрывавшейся под бурой листвой. По идее, здесь должен был быть асфальт. Но — асфальт почему-то отсутствовал. А потому Март вернулся обратно, к бараку, где только что дожидался брата, и встал в траве у стены, где не было ни окон, ни дверей, ни свидетелей.

  — Дом, кажется, обитаем! — заметил, обернувшись, Хел.

  Но Март очень сомневался в этом. И отшутился, что подмыть фундамент все равно не в его силах. И то было правдой.

  Сделав несколько удовлетворительных снимков, Хел решил последовать примеру младшего — тоже, видимо, про запас. Поскольку туалеты в городе отсутствовали.

  Сперва Хел полез в те же кусты под деревом, в процессе увлеченной фотосъемки не приметив, что Март уже пробовал туда пройти.

  — Там грязно, иди лучше сюда, — посоветовал младший, указав самое надежное место у стены, где только что сам и стоял.

  Хел совету последовал.

  Март же отошел на угол барака и остановился неподалеку, продолжая глазеть по сторонам, выискивая новую эффектную локацию посреди унылых пейзажей заброшенных северных трущоб, которую тоже не грех было бы на камеру запечатлеть.

  Обернувшись, заметил женщину, направлявшуюся к ним с дальней стороны барака самой решительной походкой. Лет около сорока, одета прилично, шла уверенно, целенаправленно и быстро. И скоро должен был произойти неминуемый конфуз, поскольку женщина ускорялась — а Хел об этом ни сном ни духом.

  А потому Март, негромко брата о проблеме предупредив, посоветовал хотя бы отвернуться в другую сторону.

  Но, к его удивлению, Хел, все свои дела вскорости завершив, принял приличный вид ровно в ту секунду, когда женщина, почти уже добежав до конца барака, резко остановилась и, смешно вытянув шею, заглянула за угол! Но — ничего не увидела, поскольку все было уже в высшей степени прилично: Хел просто стоял у стены и вопросительно смотрел на брата.

  «Хел молодец!» — с уважением подумал Март. «Извращенка», — подумал еще, не переставая женщине удивляться.

  Она словно специально напрашивалась на неприятности! Бывает же… Север, чтоб его.

  — Здрасьте! — вежливо поприветствовал любопытную Хел.

  Март вежливо промолчал.

  — А что это вы здесь делаете?! — гневно изрекла та вместо приветствия, подозрительно на братьев уставившись, переводя взгляд с одного на другого, словно бы пытаясь каждого взглядом просверлить, пригвоздить к месту или хотя бы запомнить на всю оставшуюся жизнь.

  «Фраза известная», — улыбнулся про себя Март. Однако, прозвучало совсем не так, как в старой советской комедии. Да и вся ситуация, в целом, была из ряда вон. Улично-бытовой нонсенс. Тетка явно была не в себе.

  — Стоим, — просто ответил Март, не найдя ничего лучшего. (Не скажешь ведь женщине всю правду.) — А в чем, собственно, дело? — поинтересовался в свою очередь.

  Та, тихо прошептав какие-то невнятные ругательства, отвернулась и пошагала прочь. У центрального подъезда одноэтажного деревянного здания, ближняя половина которого была полностью зашита досками, на высоком крыльце без козырька любопытную поджидал худой человек с большой картонной коробкой подмышкой, спокойно наблюдавший за происходящим.

  «Муж», — понял Март.

  Хел был прав: дальняя половина барака действительно оказалась жилой.

  Женщина, возвращаясь к своему крыльцу, оборачивалась временами, продолжая негромко на братьев поругиваться. Те, направившись следом, удивлялись такой странной реакции на их присутствие там, где все равно никто не живет.

  — Ну что ты так разругалась?! — попытался успокоить недовольную супругу муж. — Ну, ходят. И ходят. Тебе-то что? Пусть ходят.

  — Здравствуйте! — поравнявшись с крыльцом, снова проявил похвальную вежливость Хел, поприветствовав и хозяина.

  Ему ничего не ответили, проводив обоих равнодушным взглядом.

  Мужчине на вид около сорока пяти, даже больше. Но, вернее всего, моложе. Высокий, темный, худой. Словно иссохший. Усталое, скомканное ни то болезнью, ни то жизнью лицо. Что, впрочем, почти всегда одно и то же. В коробке подмышкой мужчина держал телевизор, но держал его так непринужденно и легко — словно то была свежая еженедельная газета, без которой он даже чувствовал бы себя неловко.

  Март с интересом рассматривал эту странную пару, удивляясь, что в таком месте вообще живут люди.

  Хел вряд ли испытывал удивление. Часто Марту казалось, что брат смотрит на окружающий мир совершенно равнодушно, принимая его без эмоций, таким как есть, во всех его разнообразных и неожиданных проявлениях. Разве только, скептическая кривая ухмылка иной раз промелькнет на его лице, а сантименты… Нет, сантименты — не для него. Но если и бывают вдруг, то скрываются они под иронической усмешкой или маской деланного презрения.

  А мужчина продолжал стоять на высоком деревянном крыльце, с высоты рассматривая чужаков потухшим взором. Женщина встала рядом, вполоборота к нему, слегка ссутулившись и склонив голову набок. Напряженно вытянув шею, так же, как делала это, когда заглядывала за угол, — она демонстративно следила за уходящими, всем своим видом показывая абсолютную к ним антипатию. В то же время, она продолжала что-то шипеть на ухо своему мужу, у которого, очевидно, был иммунитет к ядовитым ее миазмам.

  Через десяток шагов Март опять обернулся.

  Женщина, став увереннее и смелее, на безопасном расстоянии зашипела еще громче. Шипение ее крепло, перерастало в приглушенный шепот, становилось разборчивее, внятнее, злее. И, наконец превратившись в слова, до Марта отчетливо донеслось:
  — Ходят тут… Фотографируют… всякие! — И, злобно выругавшись, она прибавила: — Наркоманы, бля!

  В недоумении братья переглянулись — и рассмеялись! Все сразу встало на свои места.

  Вспоминая женщину и неожиданную версию происходящего, всю дорогу домой они посмеивались, подшучивая друг над другом.

  А дома их ждала Ирсен. С мамой они сидели в большой маминой комнате. Отец, как обычно, заседал на кухне, поедая сушки да бесконечно горластые ток-шоу, с невыносимо орущей на весь дом рекламой.

  Спрятавшись с братом подальше, в комнату матери, поговорив с Ирсен о разном и о былых делах, Март, к слову, рассказал о случившемся с ними на прогулке. «Приключение!»

  Не в силах сдерживать смех, Ирсен делала большие глаза, закатывала их, как всегда любила это делать, откидываясь со смехом на широкий мамин диван, — и вообще, демонстрировала высокую эмоциональную восприимчивость.

  Март тоже получал от процесса немалое удовольствие: благодарные слушатели вдохновляют. Потому и решил, ближе к полуночи, проводив Ирсен до дома, написать о случившемся, чтобы не позабыть. Но, главным образом, затем — что заканчивалась эта история ровно тем же полуобсценным словцом, которым завершалось и его «Чистилище», что на днях он отправил на ознакомление Аише. Круг таким образом замкнулся.

  Хотя, заканчивалось «Чистилище» совсем другой смысловой связкой: «С-святые, …!». Что тоже имело место в реальной жизни, но. Об этом не здесь.