Человек, которого никто не обнимал

Ваня вырос в семье, где его не любили. Не обнимали, не целовали, не видели.
Внешне все выглядело как у людей.
Родители обували, одевали мальчика, посещали родительские собрания.
Изредка они вместе выбирались на прогулки, держа ребенка за руки каждый со своей стороны.
Так они и гуляли — родители с напряженными лицами и худенький мальчик с опущенной головой, словно искал что-то на асфальте.
Дома родители часто ссорились, кричали, что ненавидят друг друга. Ваню никто из них не замечал. Его мир, чувства никому не были интересны.
Мама кричала и на Ваню, даже могла ударить по щеке за то, что он не соответствовал чему-то, что хотела бы в нем видеть, и сама не понимала - что. Она просто выплескивала на сына свою несчастную жизнь.
 Это было не специально, она кричала от страха и боли, что останется в одиночестве.
Отец, наоборот, был холодным и отстраненным. Он тяготился отношениями с женой, и она его все больше раздражала. Равнодушием к сыну он делал ей больно.
Однажды Ваня поверил родителям, потому что очень их любил и думал, что родители ссорятся из-за него.
«Такого как я, невозможно полюбить просто так. Я сам в этом виноват. Надо было быть другим, который бы обязательно им понравился».

Когда Ваня подрос, родители развелись. И снова Ваня винил в этом себя.
Однажды ночью мальчик произнес важные слова:
- Нужно всегда будет жить одному, чтобы никто и никогда не смог узнать меня, какой я на самом деле ничтожный! - он посмотрел в потолок, сжав кулаки.
Дав себе клятву, Ваня создал собственную жизнь в своих фантазиях. Там, где-то в далеком королевстве он был любим, принят и ценен. Он выигрывал битвы, был полон отваги и сердце самой прекрасной принцессы принадлежало ему.

В школе Ваня успевал. Он увлекся математикой и физикой, чтобы как-то радовать своих родителей.

Но когда родители разъехались, общение с папой почти прекратилось. Дома его ждали регулярные мамины истерики.

Незаметно для себя и других Ваня вырос. Получил высшее образование. Пошел в науку. Закончил аспирантуру и защитил кандидатскую. Про детскую клятву он не помнил. Воспоминания из детства стерлись из памяти.

Иван Сергеевич преподавал в вузе, считался одним из лучших и был на хорошем счету.
Его приглашали выступать на конференциях, различного рода мероприятиях. Он делился опытом, его уважали. Он был вежлив, образован, но недоступен для близкого общения.
По обыкновению, Иван Сергеевич пропускал вечеринки с коллегами, не участвовал в корпоративах. Он жил словно за высоким забором, выбрав одиночество и жизнь в закрытом пространстве.

Но если мы не движемся в жизнь, то расширяемся в боль, постепенно обрастая железным панцирем.

С годами Иван Сергеевич высох, превращаясь в костлявого жилистого мужчину с узловатыми пальцами. Он был высокий, но сильная сутулость и опущенные плечи убавляли  роста. Казалось, что он  находился в постоянном напряжении.
Коллеги-женщины пытались найти ему пару. То и дело знакомили с очередной достойной подругой, но попытки оставались безуспешными. После букетно - конфетного периода, Иван недостойно уплывал по-английски в свою неприступную крепость, приговаривая:
- Ну разве можно меня такого любить просто так? Есть в этом всем какая-то тайная корысть. Уж я то знаю.

Проходили годы, крадя его молодость, силу и жизнь. Мышечный панцирь наоборот, превратился в крепкую, мощную броню.
Постепенно суставы потеряли былую подвижность, кости скрипели. Иван Сергеевич сдавал. Из-за постоянного напряжения, тело потеряло легкость и силу. Он чувствовал усталость. Тело еще более высохло, ноги ослабли, походка превратилась в стариковское шарканье, пальцы рук скрючились. Он горбился и был поглощен в свои думы.
Студенты называли его сушеным грибом или мумией фараона.

Когда его попросили уйти на пенсию, он с радостью согласился. Коллеги вздохнули с облегчением. Да и сам Иван Сергеевич радовался не менее их , чувствуя внезапную легкость в теле, освобождение от бремени.

Он уехал на старую мамину дачу, где они вместе отдыхали когда-то. Иван разгребал мусор, свои  старые рисунки, прибитые гвоздями на стенах, рухлядь, паутину и старые воспоминания, давно похороненные в памяти.
Он старался без особой нужды не покидать своего участка, опасаясь пустого общения с соседями. Его сообщниками оставались книги да свежие новости в ленте.

Вечерами воспоминания сами возвращались к нему без стука. Он сидел на скамейке во дворе и созерцал звездное небо.
«Помнишь, как мечтал стать рыцарем, хотел найти свою  принцессу, любить со всей страстью, и чтоб тебя все любили»…
- Да уж. Все верно. Есть только одно но, « если бы я был рыцарем». Но, увы, я ничтожен и слаб теперь для мечт. Жизнь пролетела, а я так и не понял — зачем я здесь, кто я, непонятно до сих пор.
- Да! Воистину жизнь - дерьмо! И я лишь очередная лепеха в этой куче, - почти крикнув это, Иван огляделся, не слышал ли кто, потом тихонько посмеялся своей шутке пошел в дом готовиться ко сну.
- Надо завести кота, - подумал перед сном, повернулся на правый бок и закрыл глаза.
«Ну и дурак же ты, Ваня. Разве для этого я соткал тебя во чреве матери твоей, вложил коробочку с дарами внутрь тебя, чтобы ты поносил жизнь свою, дарованную Мной?»
Иван в ужасе проснулся.
- Кто здесь? - испуганно оглядывался.
- Кто говорил со мной? Почудилось, наверное, - Мужчина снова лег, но сон пропал. Так ворочаясь с боку на бок, он дожил до утра.

- Так что же это было? Вещий сон? Да это вовсе не сон, а голос, - Иван старался вспомнить в деталях, что он услышал во сне. Он позавтракал яичницей и вышел во двор, сел на лавочку.
- Наверное, я вчера погорячился. Все-таки  много лет преподавал в вузе, обучил достаточно большое количество студентов. Они не успели разглядеть во мне  никчемность.

- Эй! Сосед! Открой калитку. Я в гости пришел. Ну, здравствуй, Иван.
- Здравствуйте! Что то не припомню. Вы меня знаете?
- Конечно знаю. И мать твою знавал. Даже бегал за ней по молодости. Миша я, дядя Миша. Помнишь, малец?
- Кажется, припоминаю. Только вы уже скорее дедушка.
- Естественно. Время бежит, Ванька, догнать его не по силам никому.
- Дядя Миша, а вы по какому вопросу, собственно?
- Вот проведать тебя решил. А то ты носа на улицу не кажешь. Высокомерничаешь поди. Профессор, как никак.
- Да я просто устал от общения в жизни.
- Не обманывай старика. Вчера вон кричал, что жизнь — дерьмо.
- Ну понятно. Учить пришел.
- Нет, милый. Не учить. А помочь. Жизнь — дерьмо, когда разделить ее не с кем. Ты вот всю жизнь бобылем ходишь. Старухи рассказывали. А почему ты так? Посмотри на себя. Стал как мумия фараона, что в пирамидах лежат. А должен был быть полон сил. Я постарше тебя буду, но жизнь свою люблю. А ты? У тебя даже кота нет, чтоб было с кем поговорить. Что за обида такая вселенская?
- Если помнишь мою мать, знаешь. Никогда меня не любили, не обнимали. Меня невозможно любить просто так. Я ничтожен!
- Постой, постой. Так вон оно что. Милый мой. Да ты всю жизнь несешь эту тяжесть. Мда.. Знаешь Ваня, нужно наконец-таки тебе принять свою жизнь по той цене, по которой она тебе досталась. И начать жить свою собственную. Твоя мать любила тебя как умела.
- Поздно уже что-то менять.
- Неправда твоя. Заведи кота. Познакомься с женщиной. Вон у нас на улице одиноких полно. Даже вот, что скажу. Некоторые на тебя засматриваются. Хоть ты и облезлый какой-то стал. Следить за собой надо. Вон Надька, врачиха. Помладше будет, но тоже на пенсии. Каждое утро берет лыжные палки, и в лес. Не знаю уж зачем с палками ходит, лето на дворе. Зато регулярно. Вот и ты присоединяйся. Могу палки на чердаке посмотреть для тебя.
- Я подумаю, дядя Миш.
- Ну и славно. Пора мне идти, сынок. Дай, обниму тебя напоследок. Что напугался, это не больно. Иди ко мне, - старик крепко обнял Ивана и долго не выпускал из своих железных рук.
- Ну хватит, дядя Миша. Спасибо, - Иван вырвался, чувствуя неловкость от прихлынувших чувств.
Он попрощался и быстрым шагом пошел в дом. Соленые, колючие слезы лились ручьями из глаз. Он закрыл руками лицо, и не мог остановиться. В изнеможении лег на диван. Незаметно заснул. «Я люблю тебя, сын мой», - услышал он сквозь сон. Но не удивился, лишь улыбнулся во сне.

- Галь, что с нашим соседом случилось? Я в шоке.
- А что? Я не в курсе.
- Каждое утро ходит в лес с этими, скандинавскими палками. Довольный, улыбка на все лицо. Здоровается.
- Он еще кота завел. Иногда гуляет в ним.
- Да он с Надькой мутит.
- Свезло ей. С этим сычом мутить я бы не стала.
- Ну не скажи. Ученый человек. Это тебе не хухры-мухры. Хоть и бобыль.