Мой приятель

               
               
                1

       В тот ясный и незабвенный воскресный день, когда многообещающее лето цвело сочными и нежными, словно сон, сине-фиалковыми красками, ещё с самого утра меня объяло тихое, радостное предчувствие, и душа пребывала в светлом расположении.
Соединяя приятное с полезным и делая неторопливый глоток ароматного чая, я вдруг увидел внутренним взором былую весну. И тут мне вспомнился мой приятель – мечтатель и шутник, к которому я питал искреннее уважение и с которым не раз отводил душу в дружеских, освежающих беседах, тогда он, уезжая открывать для себя Канаду и познавать иные горизонты, по своей природной щедрости, столь равнодушной к материальному, передал мне в пользование свой автомобиль и попросил присмотреть за квартирой.
       За той самой квартирой, где теперь, в эти тихие минуты, томно откинувшись в глубоком кожаном кресле, я отдыхал с чашкой английского чёрного чая.
«Полагаюсь на тебя!» – с широкой, доброй улыбкой легко и мягко проговорил он тогда, словно утверждая негласный закон нашей дружбы: во всём действовать сообща.
А поскольку приятель мой со мной всегда был не в меру любезен и безумно обожал доставлять мне удовольствие, то и в этот раз с приветливым выражением лица прибавил:
       – Я буду в твоём распоряжении. И мне принесёт удовольствие, если смогу оказать тебе какие-либо ответные услуги, например, употребляя своё влияние, ускорю издание в Монреале твоей очередной книги. – Смею признаться: в ней столько искренности и прямоты, что, прочитав её, я стал острее и глубже чувствовать свою душу, – подчеркнул он.
      
       Вспомянулось, что после этого признания приятель мой какое-то время расхаживал взад и вперёд по комнате, то рассматривая какую-то из многих книг, покоящихся за стёклами высоких книжных шкафов красного дерева, тянувшихся вдоль стены, то беря в руки одну из тех, которой он дорожил. У меня возникла догадка, что он собирается что-то объявить мне и не находит подходящих выражений. Так прошло несколько минут. И вот он круто повернулся в мою сторону и с печальной улыбкой объявил:
       – Не скрою от тебя, как на мой взгляд, ты вкладываешь в свои произведения и чистую правду, и светлую душу, а нынешняя жизнь, увы! так неважно устроена, что подобная честность у большинства не в моде. – Во всяком случае, – прибавил он, – остерегаясь что бы то ни было осуждать, следует отметить, что прошло то время, когда умели ценить и понимать подлинные духовные и художественные ценности так, как они того заслуживают. Нынешние люди другой породы, и ничего с этим поделать нельзя. А если и ещё глубже взглянуть, то следует принять во внимание тот факт, что талантливый человек, как правило, мало похож на большинство людей, поэтому его уникальное творение, только явившееся в свет, редко, когда получает должное понимание среди современников.
        Я был тронут любезностью моего приятеля, и даже некоторые его слова не оставили во мне досадного осадка.
        – Разумеется, я за тебя пойду в огонь и воду, и во всяком случае сделаю всё возможное, – ответил я. – Надеюсь, ты знаешь, что даже если б выполнение задач и обязанностей стоило мне большого труда, то всё равно я б в удовольствие оказал тебе на этот счёт услугу. – А что касается духа времени, – заметил я, – то каков бы ни был нынешний опасный дух, а для меня правду говорить и совершать добро – всегда прекрасно. Помимо всего прочего это доставляет мне радость и блаженство, напоминающее то блаженство, какое мы с тобою получали от первого весеннего тепла, когда услаждали слух свой радостным пением воротившихся птиц. Да и потом, я нахожу вполне естественным и разумным следовать правилу, что в мире больше добра, чем зла.
       – Несомненно в твоих словах есть зерно истины, – заметил приятель, – и выбор всегда остаётся за нами! – Как по мне, то благотворная сила состоит в правде, – с неожиданной твёрдостью заключил он и из глаз его светились света доброго лучи.

                2

       К тому же мне вспомянулся прощальный наш тот день перед его отъездом, когда он решил доставить мне удовольствие и как всякий порядочный человек пригласил к себе домой на ужин.
       На улице цвела весна. Давно сошли снега, но земля ещё хранила много влаги. Распустившиеся, как ангелы-благо-вестники, серёжки уже окутали до недавнего времени голые кусты прозрачной дымкой. Воздух был напоён душистым запахом пробуждения природы, полным жизни, пахло влажной землей, прошлогодними листьями и молодыми ростками, казалось, что вот-вот появятся первые цветы. В этом чудесном весеннем настроении мы встретились во второй половине дня.
      
       И вот уже за полночь перевалило. Гостиная комната была освещена уютом, который создавал приятный абажур, рассеивающий свет, звучала тихая лёгкая музыка. Во всё время ужина мы сидели за круглым столом, не спеша что-то ели, неторопливо что-то пили и молчали, лишь только изредка слышались звуки прикосновения ножей и вилок о тарелки. Ни я, ни он не начинали говорить. Изредка из-за бутылок поглядывал он на меня. Из-за вазы с фруктами бросал вопрошающие взгляды я на него. «Страшно ли ему уезжать далеко и надолго, грустно ли бросать насиженное место? – в одно время спрашивал я сам себя и отвечал сам себе: – может быть, что и то и другое». А от него исходило тихо-отрешённое спокойствие. Я разумел, что в период жизненных перемен на людей, способных обдумывать свои поступки, обыкновенно находит серьёзное настроение мыслей. И что в такое время поверяется прошедшее и делаются планы будущего. А потому и не прерывал молчания, даже если бы мне пришлось безмолвствовать хоть до утра.
       И вот уже в завершении ужина, отпивши свой чай, приятель мой оставил это занятие и принялся неторопливо говорить. А говорил он, всегда не спеша, очень точно, спокойно, учтиво. В эти минуты его лицо было задумчиво и непроницаемо.
Вначале он, как бы в объяснение долгого молчания, сказал полусерьёзно, полушутя:
       – Жить надо так, как будто слегка выпил и никуда не торопишься. – Так вот, сейчас мы соответствуем обоим этим условиям.
       – Правильно ли я тебя понял, – была моя реакция, – что сегодня мы не будем спешить делать то, что нам вообще делать не следует?
       – Хочешь – делай, не хочешь – не делай, – отреагировал он, при этом краснея ещё более, – но один Бог знает, на сколько времени мы расстаёмся, и мне охота поговорить с тобой. – Ты дорог мне. И особенно потому, что в моём окружении ты один живой человек среди всех прочих.
       Я улыбнулся, глядя на него, как мы улыбаемся, слушая людей, которых давно и хорошо знаем и которым всецело доверяем.
       – Ну и к чему ты всё это мне объясняешься? – поинтересовался я после непродолжительной паузы.
       Он был сдержанно-спокойным и не отвечал мне. Его щёки, шея, покрасневшее лицо не шевелилось ни одним мускулом.
       – Почему ты медлишь? – довольно долго подождав ответа, опять спросил его я.
       – Чем ниже темп разговора, тем больше вкуса от него, а заодно и смысла – ответил он с грустью, полной такой душевной боли, что, казалось, приятель мой сейчас расплачется. А он тем временем понижая голос, прибавил: – Так вот, я уезжаю, надолго уезжаю, ты остаёшься и надо бы подумать о тебе.
Он встал со своего кресла, подошёл к книжному шкафу, и мне было не видно, появились ли у него на глазах слёзы, слышавшиеся в его голосе. Но вот он овладел собой, резко повернулся в мою сторону, подошёл к столу, сел на своё место, и глядя мне в глаза, коротко произнёс:
       – Словом, я подумал о тебе.
       В ответ я пристально и вопросительно посмотрел на своего друга, но ничего не сказал. «Он, может быть, поступает неверно, – думалось мне, – он, даже вне всяких сомнений, поступает неверно, и всё же он отважился на такой разговор, а для этого нужна храбрость».
       – Так вот, в сущности, у меня есть все основания думать, что среди всей этой ненужной суеты и неопределённости ты не прочь бы обзавестись преданной женой, – неожиданно для меня заявил он, – женой, которая будет стараться исполнять обязанности супруги и матери так верно, как только можно это делать, я в этом тебя понимаю. – Но ты посмотри на брак с другой стороны, – продолжал он, – и ты увидишь, что твой долг беречь себя, своё доброе сердце, а после свою жизнь завершить как в музыке, – полным аккордом. Я это говорю искренно, по-дружески. Отсюда вот тебе мой дружеский совет: никогда не женись! Иначе пропадёт всё то, что есть в тебе хорошего, хорошего и благородного. Всё то, чего от себя ты ожидаешь впереди, истратится по мелочам. – Не женись, – говорил он тихим, чуть слышным голосом, – даже если та прекрасная женщина, которую выберешь ты, окажется одной из тех редких женщин, с которой можно быть спокойным за свою мужскую честь. Женись, когда ни будь, собирая колосья того, что посеял в жизни, быть может уже глубоким стариком...

                3

       Мне казалось: он так не прав, так ошибается, и слова срывались с моих губ. Однако, набравшись терпения, я внимательно глядел в его сторону и наряду с этим путешествовал по волнам своей памяти. В течение многих лет я знал его подвижным, стройным, всегда со вкусом одетым человеком, и он с течением лет таковым и оставался. Вот и в этот вечер он облачён был просто, но элегантно. Светлый костюм подчёркивал особенности его фигуры и лица в выгодном свете. Его осанка по-прежнему оставалась стройной, лицо – таким же молодым. Особо следует заметить, что такого великолепного лица, которого не портили даже только что высказанные, как по мне, отталкивающие слова, не было ни у кого из моих знакомых. В нужное время он встретил умного доктора, перестал употреблять соль да алкоголь и к сегодняшнему дню сохранил свою молодость. Правда и то, что это был человек, обладающий незаурядными познаниями, образованием и культурой, и в силу этого ему открывалось многое из того, что так и осталось недоступным для прочих. К тому же у него был свой образ действий, своё выражение глаз, своя манера изъяснятся, и беседа с ним доставляла премного пользы и удовольствия.
       Как бы то ни было, когда он говорил, его голубые глаза блестели лучистым, ярким светом на великолепном его лице, и мне – по крайней мере в те минуты мне так казалось – что он наедине с собой не раз размышлял о этом предмете.
       – Помимо всего прочего, отец мой, – тем временем продолжал приятель тоном ласковым, душевным, грустным, – один из замечательнейших людей, каких мне доводилось знать, касаемо женитьбы того же мнения держался. Припоминаю, как он иногда по доброте своей говаривал, что женщины бывают разными, а вот жёны – все на один покрой. – Думаю, что я не уроню своего достоинства, если повторюсь: хочешь – не хочешь, а не женись! – прибавил он. И, оживившись, так заключил: – Не дай нам Бог потерять самих себя!
       Мне не хотелось в такой особенный вечер объясняться на эту деликатную тему, и было уже вознамерился вывести разговор на другую дорогу. Однако я высоко ценил всю силу и прелесть дружбы со своим мудрым приятелем, восхищался им, ожидал от него больших успехов в будущем, и к тому же хорошо понимал, что для того, чтобы разрядить ситуацию, кто-то из двоих должен улыбнуться первым, вот почему я глубоко вздохнул, главным образом признаваясь этим вздохом в том, что понял суть его мысли, и сердечно улыбнулся ему. А следом попросил разрешения на минутку отлучиться «по одному важному дельцу» в «кабинет задумчивости».

       В сущности, видясь со своим приятелем на протяжении многих лет довольно часто и много, в разных местах, при совершенно различных обстоятельствах, я, конечно, прекрасно осознавал, что у него не в этот вечер окончательно проявилась его мучительная подозрительность к женитьбе. Этот предрассудок зародился значительно раньше. Могу добавить даже, что всё дело в том, что его первая и единственная жена в силу унаследованных от предков, и в ранние годы окрепших, привычек предпочитала ничего не отдавая, получать гораздо больше, чем если бы отдавала. В то же время мой приятель на протяжении всей совместной с нею жизни в следствие своей чрезмерной и слепой любви к ней продолжал терпеливо и незыблемо верить в добродетель своего идеала. И даже когда уже приспело время озвучить всё как есть и окончательно расстаться, он в силу своего изысканного воспитания продолжал избегать всяких даже намёков на обиды и, проявляя заботу, утверждал: «При всём нашем разногласии в понимании происходящего мы не можем себе позволить волновать наших партнёров, потому как это значит унижать себя».
Признаюсь, в этом отношении он казался мне человеком совершенно необыкновенным, словно явившимся человеком из Мира Полудня братьев Стругацких, с которым мне страстно хотелось дружить всю жизнь.
       И я не скрывал от него, что его не сложившееся семейное счастье причиняло мне горе гораздо более острое, чем я мог предположить. Конечно же, невозможность существования того идеала, в который мой приятель безоговорочно верил и тесно связанное с этим довольно невесёлое бытие отравляло его жизнь, и страдал он невероятно. Вот поэтому чтобы спастись от душевной пустоты, укрыться от житейского шторма, избавиться от тоскливого одиночества у него и родилось иллюзорное стремление удалиться в какой-нибудь волшебный рай, где все не ссорятся друг с другом, ну хоть в Канаду, и там, на новом плацдарме вернуть себя себе, а после домой явиться как Одиссей. И, вне всякого сомнения, из всей той печальной истории родился совет его мне: «Не женись!»
       Этого мало: как мне порой представлялось, в том его вполне понятном устремлении наряду с упомянутыми причинами также просматривалась ещё и его давнишняя романтическая мечта о какой-то важной, известной только ему одному, миссии, миссии, которая, как он полагал с беспредельной искренностью, должна осуществится чуть-ли не сама собой и непременно. В общем, всё то имело для него высокое значение, но вот как оно случится, приятель мой, обладая особым складом ума, отчётливо не представлял, поскольку судил по себе сам, и при всём своём широком кругозоре уразуметь не мог никак.
       Впрочем, я продолжал верить в него, как и в то, что благодаря необычайной широте его познаний в области истории и философии, его миссия осуществится. Ведь часто бывает так, что именно в те минуты, когда человеку кажется, что всё бесповоротно потеряно, приходит спасительное знамение, и совершенно случайно открывается та единственная, одна из тысячи, дверь, через которую можно войти и там, за ней все, казавшиеся неразрешимыми, сложности вдруг потеряют всякое значение, к человеку вернётся радость уверенности, и загадка счастья будет разгадана. «Быть может новое место и новый этап жизни и есть той самой спасительной дверью, и приятель мой сумеет осуществить то, что не смог до этого, – думалось мне, – вот только полные веры в будущее годы молодые, когда он был на это особенно способен, неостановимо уносят в бесконечность его жизнь, – этот единственный дар, которым Господь Бог никого не наделяет дважды»

       Так думал я, и, руководясь по отношению к моему другу добрыми намерениями, хотел было попробовать любезно утешить его. Но как можно надеяться внушить человеку те чувства, которых сам не испытываешь? А потому желая выглядеть учтивым перед ним и сказать хоть что-нибудь, я сказал ему мягко, но решительно:
       – Что ж, всё это прекрасно, и, может быть, в иные, известные тебе минуты важно для тебя, никто не спорит. Но я не могу с тобою согласиться! Никак не соглашусь. И, зорче вглядываясь в его лицо с усталыми чертами и задумчивыми глазами, прибавил, – Разумеется, всё это для кого-то возможно хорошо, но в моём случае мне надобно иное. – Да и, по правде сказать, мне сдаётся, что то, что ты говоришь относительно женитьбы, не совсем то, что ты думаешь. По моему справедливому мнению, вся опасность, о которой ты предупреждаешь, просто-напросто находится только в твоём, застывшем на месте, воображении. – Впрочем, – прибавил я с улыбкой на устах, – «Не то страшно, что заблудился, а то, что не можешь выбраться на верную дорогу».
       Видимо, сам того не подозревая, я произнёс именно те волшебные слова, которые смогли поколебать его волю и победить предубеждение. Вначале по его лицу скользнула тень сомнения. Он, остановив на мне долгий задумчивый взгляд, о чём-то размышлял. Наконец выразительно взглянув мне в глаза, повёл плечами и улыбнулся, и следом, несколько неуклюже робея и стыдясь того, что моё мнение восторжествовало, истолковывал свою прежнюю мысль несколько иначе:
       – Вот не думал не гадал... – произнёс он голосом мягким и разочарованным. – И потом, ведь я полагал... Впрочем, – после минуты тишины продолжал он теперь уже более ласковым тоном, одновременно с которым на его губах заиграла обворожительная, многообещающая улыбка, – Удивительно, твои слова заставили меня задуматься в твою пользу, и это для меня настоящий урок, которого я не забуду. – Прошу простить меня, возможно в чём-то ты и прав, прав для себя, и перед судом моей совести я нахожу, что это вполне естественно и разумно. – К тому же в моём представлении семейное счастье никогда не являлось в подлунном мире чем-то недостижимым, и мы напрасно часто отказываемся от него. Поэтому, невзирая ни на что, скажу тебе по чистой совести: «Пусть так всё будет, как должно быть!» – осторожно заключил приятель мой, и с таким видом, как будто его только сейчас осенило на сей счёт.
       Я с облегчением вздохнул.      
       Эти слова моего друга доказывали, что он, как хорошо воспитанный человек, таким образом берёг мои и свои нервы, потому как ему было бы слишком тяжело расстаться со мной после всех тех рассуждений о женитьбе, какими меня он здесь огорошил.
       Исполненный уважения, смягчился вскоре и я сам. Мне это не стоило никакого труда, тем более мне не хотелось, чтобы мой друг заподозрил, что я, пусть даже одно мгновение, обижаюсь. Секунду-две он всё ещё колебался, и вот здравый смысл окончательно взял верх: мы дружелюбно и с удовольствием пожали друг другу руки. И, испытывая радостный подъём, вдруг улыбнулись один одному и следом перешли в согласный смех, вначале слегка подавленный, а потом столь неудержимый, что на глазах выступили слёзы.
       Когда смех утих, я испытывал радость и успокоение. Однако в ту самую минуту про себя ещё увереннее ведал, что в самой глубине моей души живёт тайная надежда и мечта, и вера, доставлявшая мне главное утешение в моей жизни. Ведал и понимал, что – хотя и есть что-то сильнее и значительнее воли моей на сей счёт – но когда в самой обычной дней череде, стелящихся передо мной, случится тот самый лучистый день, когда мне встретится простая женщина земная с особенной нравственной красотой, дорогое мне существо, и в ней я угадаю свою будущую спутницу, и в сердце которой обрету самое себя, то не задумываясь выйду за пределы своего «Я» и непременно воспользуюсь гостеприимством её благородной души. И несомненно буду счастливее своего друга, когда где-нибудь в пригороде вместе со своей женой буду наблюдать восход молодого солнца в розовеющем небе. Да и потом: я, не колеблясь за неё и жизнь отдам.

                4

       Такими были мои мысли и ничто не могло их пошатнуть. Когда минутой позднее лицо моего приятеля вдруг просветлело, он, видимо, вспомнил о чём-то крайне важном, – «Ах ты господи!», – последовало восклицание. И теперь все его помыслы целиком сосредоточились на грядущем сюрпризе. Я обратил внимание, как он, в предвкушении вероятно чего-то отменно вкусного, начал облизываться и жадными ноздрями втягивать воздух, а из доброжелательных глаз его блеснули искорки слёз. И тогда, загадочно взглянувши на меня, видимо в надежде, что его сюрприз пробудит в моей душе то же чувство умиления, как и у него, он весело и напевно возвестил:
– Среди миров, событий и людей есть лишь одна единственная вещь, способная доставить нам обоим райское наслаждение. – Да, да, уверяю тебя, именно райское! – подчеркнул он, и с этими словами живо выпорхнул на кухню.
       Я был заинтригован и некоторое время находился в самом полном неведении насчёт стратегических планов моего друга. По ходу дела лениво взглянувши на часы, так быстро мчащиеся к минуте расставанья, и убедившись, что время к утру повернуло, подумал: пора и честь знать. А между тем с кухни до моих ушей донеслось торжествующее восклицание моего приятеля: «О! мне это очень нравится. По-моему, всё удалось превосходно!» И почти сразу он с победоносным выражением явился на мои глаза и, подобно сказочному персонажу, – до того искусно и до того уверенно играл он эту роль, – затейливым движением руки торжественно-медленно водрузил на керамическую подставку в центре роскошного стола глубокую тарелку с голубоватой каймой, доверху наполненную картошкой, завёрнутой в фольгу и приготовленной в мундирах. «Узнаёшь? – церемониально-почтительно обратился он ко мне. – Без этого праздник был бы не праздник, и жизнь была бы очень скучна».
       Я был в восторге. Всё было исполнено настолько удачно, что в одно мгновение благодаря этому волшебству на меня нахлынуло бессознательное воспоминание, относящееся к событию минувших лет. Оно было связано с ощущением тепла, а порой и жара, и смешанное с синеватым отблеском звёздного неба, с запахом дыма, со свежестью лесной прохлады и с чистым ароматным воздухом. И, внезапно перенесшись в прошлое, я вновь оказался у ночного костра. Вот сижу перед догорающими угольями и переворачиваю с боку на бок, завёрнутую в фольгу, картошку в мундире.

       Впечатление оказалось таким сильным, что когда-то давно пережитое мною мгновение показалось мне мгновением настоящим, оно наполнило меня радостью и я наслаждался этим мгновением жизни, которое возникло в памяти. И одновременно с этим меня охватило такое же невероятное блаженство, какое я испытал тогда, там у ночного костра. Охваченный счастливым трепетом какое-то время я находился во власти прекрасного момента. В моём сознании прошлое тесно сплелось с настоящим в единое целое. Я реально слышал звуки потрескивающих в костре поленьев, созерцал вспышки взлетающих и гаснущих искр, ощущал запах печёной картошки.
Моё намерение распрощаться с моим приятелем тут же было сметено владевшим мною блаженством, и разом пропали все сомнения и тревоги о будущем, рассеялись, словно наваждение, все страхи, вдруг потеряли всякое значение все, казавшиеся неразрешимыми, сложности.
       Однако та моя иллюзия не могла длиться долго, потому как я почувствовал непреложную потребность отдать справедливость моему приятелю, такому вежливому и заботливому хозяину, а заодно и поделиться с ним впечатлениями относительно только что возникших у меня ярких образов. Также, помимо всего, мне хотелось постараться разобраться вместе с ним в природе испытанных мною счастливых ощущений. И вот я мало-помалу овладел собой, собрался с мыслями и, будучи уверенным, что он меня поймёт и оценит, как нельзя лучше, заговорил.
       – Даже не могу тебе передать, какое удовольствие мне посчастливилось только что испытать, – преисполненный благодарности, начал я. – А всё дело в том, что, скорее всего случайно, сам того не ведая, ты исполнил, если можно так выразиться, некий магический ритуал, и тем самим вызвал из прошлого некие чистые и прекрасные мгновения жизни, которые несли и несут в себе по сей день некий отсвет очень важных вещей, подлинную радость! – испытывая непреодолимую потребность высказаться, всё ещё потрясённый, радушно продолжал я. – Так вот, блестяще сотворённое тобой Божественное блюдо послужило для меня той небесной пищей, которая волшебным образом извлекла из моей памяти и пробудила во мне очень сильное и прекрасное воспоминание, прекрасное настолько, что я на какое-то время как бы ослеп и не видел вот эту комнату, в которой находимся мы, но при этом ясно видел давнишнее прошлое.
       И дальше я в самых восторженных тонах описал ему всё, что минутой ранее пережил. И, Боже мой, как я был удивлён происшедшей с ним прямо на моих глазах фантастической переменой! Странное дело – до такой степени сейчас он стал выглядеть моложе! Казалось, я вижу живое, улыбающееся и юное его лицо, такое же лицо, какое было у него прежнего в то блаженное давнее время. Казалось, я гляжу в его, всегда смеющиеся, необыкновенно живые, вечно ищущие нечто совершенно истинное, глаза. Казалось, я снова слышу его юный голос. И да, без всякого сомнения, этот голос действительно принадлежал моему другу, и в эту минуту он так подходил его юному искреннему взгляду. И, видя, как загорается мой приятель при воспоминании о том примечательном времени, окрашенном поэзией и грустью нашей юности, как светлой радостью полнится его взгляд, я стал вслушиваться в его голос внимательнее, и по какому-то загадочному закону мне сдавалось, что я слушаю с открытою душой его там, той ночью у нашего уютного костра.
       – По правде говоря, тебя я понимаю так хорошо, как себя самого, – взволнованный и изумлённый не меньше моего нахлынувшими воспоминаниями, приятель мой вдохновенно сообщал своеобразным тёплым и неповторимым голосом. – Изысканно душевная беседа тогда у нас случилась, мы славно время провели. Можешь сколько угодно потешаться, но, каждый раз, когда, находясь в каком-то странном забытьи, я вдруг без всяких на то причин отчётливо вспоминаю о той волшебной ночи перед нашей утренней рыбалкой, тогда всё моё существо проникается счастьем, меня вот так же тоже охватывает подобное блаженство, и слёзы выступают на очах. Более того: у меня появляется, как в те далекие дни, та же широта мыслей, хочется вместе приняться за какое-нибудь полезное, доброе дело, отправиться ранним летним утром на рыбалку, побегать босиком по росистому полю, усеянному маргаритками, васильками, незабудками, побродить по опавшей листве в осеннем лесу, сходить в театр, на симфонический концерт, да всё равно, куда, только бы радоваться и удивляться. И я чувствую, мне это всегда всего приятнее...

                5               

       Только что прозвучавшее откровение моего друга, особенно упоминание о утренней рыбалке, поразило меня с новой силой и растрогало до такой степени, что в моём сознании произошла некая вспышка и я, не отдавая сам себе в том отчёта, а повинуясь исключительно какому-то волшебству, мгновенно преодолев изрядное расстояние во времени, оказался как бы на другой планете, планете по имени «Счастье». И перед моим внутренним взором возникли во всех подробностях, казавшиеся давно «пропавшими без вести», картины из числа тех образов и чувств, которые единственно важны для нас, потому что они успокаивают душевную боль, возвращают надежды и продлевают годы нашей жизни.
      
       И впечатление было тем сильнее, что здесь, на этой чудной планете, окутанной предутренним маревом, в это дивное время недолгая летняя ночь подходила к концу, зачиналося утро. Тени ночные уже помаленечку таяли, но всё ещё пытались сохранить они хоть на сколько-то тайны свои. Да и кругом ещё было очень дремотно. Всё живое в тот час неподвижно затихло, как затихает лишь только к утру. Всё во вселенной умолкло в блаженной гармонии, спало самим крепким, предутренним сном. В гармонии мир отдыхал, он дышал сквозь сон исцеляющей мудростью, и внимал в забвении святой тишине. Повсюду царил бесшумный, беззвучный и лёгкий покой. И полнилась этим покоем душа: о самом прекрасном мечтала.
       А ночь постепенно смягчалась, высоко в бледном небе медленно таяли кроткие звёзды. Их чуть брезжащий, слабо льющийся блеск ещё можно было видеть у тёмного края на западе. Но с востока уже разливался синеватый, не очень уверенный свет, словно бы робко осведомляясь: не пора ли начаться новому дню? И помаленечку всё изменялось вокруг. Бледно-синее небо уже прояснялось. Исподволь предрассветные образы обретали свои очертания, расширялся дневной кругозор. Едва начинала дымиться туманом озёрная гладь.
       И вот свежая струя всколыхнула листву на верхушках деревьев, то ветер ожил предрассветный. Вначале едва шевельнулся, а затем, отдохнувший, взбодрился прохладой и поплыл легкокрылой волной над дремавшей землёй. И сразу же воздух вернул себе свежесть, он сделался лёгок и чист. И пахнул грибами он и земляникой, ночными цветами и скошенным сеном, веяло сладостно мёдом гречихи, а время от времени слегка примешивались запахи горькой полыни, и всё заполнялось дыханьем целебным соснового леса.
       А заря между тем разрумянивалась. Светлело раздолье небесное. Проявлялась заметнее даль. Она как будто бы расступалась и обнаруживала пробуждающиеся краски Вселенной в неиссякаемых свежих тонах. Вот серебристые волны тумана, – они, то скатывались и расстилались скатертью до горизонта, то извивались и таяли голубоватою дымкой вверху. И небосклон постепенно яснел бирюзой. Под ним – облака, растворяясь в рассвете, они становились всё меньше в размерах, бледнели, серели, светлели с краёв. Их отраженье виднелось местами из-под редеющего тумана в блёклой воде меж, желтевших песками, озёрных седых берегов. А небо алело, алело с востока... Всё меньше на нём облаков. Славная будет погода...
       А как несказанно отрадно, как любо, как мило кругом: там, вдалеке, за полями – деревня. За нею – стена из могучих дубов. В деревне белеет церквушка, виднеется много фруктовых садов...
       А возле меня, на привале, ночной приютился костёр. Горчит он дымком, угасая, но жар ещё держится в нём. Рядом – ореховый куст шатром-оберегом расправил вокруг свои лапищи-ветви широкие, под ними – душистое сено рядном. А за кустом – как на север – поляна, одетая бархатным мхом. Левей от неё в прошлогодней листве гриб мухомор затаился у статной сосны. Дрыхнет под шляпкой – ну и красавец! – в своём забытьи счастливые видит он сны. Ближе к озеру папоротник ярко-зелёный своей бахромой виснет над сонным лесным родничком. Вот там, в перелеске, пташек проснувшихся всё чаще слышны голоса… Раскаты грозы прикатились далёкие, с той стороны, где леса. Рыба всплеснулась у тростников, – похоже, большая, – знатным, видать, будет клёв.
       Но что это?!.. Будто окно распахнулось рассветное и воздухом свежим пахнуло. То ветерок зоревой восхищённо промчался меж сосен волной, рябью поверхность воды закурчавил вихрастою, залепетал на осине листвой, развеял молочную дымку туманную, взлохматил он дремлющий клён...
       Внезапно – о, как же я был изумлён!.. Таинство, что ожидалось, только что – Боженька, милый! – сбылось: в небе, едва голубеющем, облачко ярко зажглось!!!   Вначале такое малюнькое, а вскорости вспыхнул восток, и солнце багровое выплыло, словно огромный с воды поплавок. И в ослепительном блеске к земле потекли переливным приветом света потоки младые. Сначала пунцовые, алые, потом чуть краснее, а после и вовсе златые. И тотчас лучисто зарделись все капли жемчужной росы: сияла травиночка каждая, искрились под солнцем листки, и изумрудами ярко блестели, сверкали цветы. Потухла заря предрассветная. Взыграло весёлое солнце. И мир, окроплённый росою, во всей красоте оживал!
       И не успел ещё к свету привыкнуть я, как окончательно всё пробудилось, радостью всё упоённое, невинной блаженною, вмиг зашумело, залепетало, зашевелилось. И повинуясь дирижёру небесному, пташки все разом запели. Кто нераздельно, кто сольно, но с откровенностью прямодушной такой, да с весёлостью беззаветной такой, должно быть за ночь намолчались вволю, и хотелось теперь им все сны свои вещие порассказать. И бабочки на солнечной поляне цветочки целовали, а те, упившись утренней росой, вовсю благоухали, окрест струился нежный аромат, кружилась томно голова. Всё исцеляющею музыкой звучало, пространство счастьем всё дышало, будило светлые мечтанья, весельем душу наполняло, пьянило, пело, ликовало.
       И восхищённый той красою, стоял и слушал я очарованной душою, и детским взором созерцал, как обновлялся мир рассветный, как он невинностью блистал, и сердце мне он обновлял. И в эти чистые мгновенья среди прекрасной силы дня, – прекрасней делался и я.
 
                6

       Когда через время какое-то слуха достиг моего голос приятеля, я оказался в довольно деликатном положении, поскольку не имел решительно никакого представления, о чём он говорил всё то время, пока я находился на другой планете. Его мягкий голос, видимо сообщавший нечто важное и необычное, требовавшее к себе уважения и внимания, постепенно развеял, вершившееся со мной, колдовство. И тогда я, оставаясь всё ещё переполненным впечатлениями великолепия утра того золотого, рассеянным взглядом посмотрел в его глаза, в которых трепетала детская улыбка, и, сам того не осознавая, воскликнул: – «Надо же, как восхитительно!» На что мой приятель, не зная, как реагировать, какое-то время хранил молчание, а после с некоторой осторожностью ответил мне: «Вне всякого сомнения, умом я осознаю, что годы проходят, что молодость уступает место более солидному возрасту, но людей, известных нам со времён смеющейся юности, или те места, где мы неспешно бродили в осеннем лесу по опавшей листве и вдыхали чистый воздух, а то и когда ясным морозным днём на заснеженной опушке пили горячий мятный чай, и тогда ещё прямо перед нами выбежала рыжая лиса с огромным пушистым хвостом, или когда слушали звенящую тишину и наслаждались Прекрасным, или просто философствовали долгими зимними вечерами, я всегда вижу в своих воспоминаниях так, словно незримого прошлого не существовало вовсе». И тогда я догадался, что пока я предавался внезапно воскресшим в моей памяти счастливым воспоминаниям, мой приятель рассказывал мне о чём-то заветном, имевшем в его глазах немаловажное значение.
       – И всё-таки какая пропасть отделяет нас от череды тех дней давно минувших, – всё ещё удерживая в памяти такое отчётливое и яркое видение восхода солнца, произнёс я с некоторой долей удивления, к которой примешивалась некоторая доля грусти.
       – Ты не поверишь, но порой мне до боли хочется выпрыгнуть из настоящего, и полной грудью вдохнуть именно тот воздух, каким мы дышали когда-то, – с лёгким волнением произнёс он, всё ещё витая в облаках своей памяти. – Это был тот истинный воздух, который нёс в себе особую энергию жизни.
       Мы помолчали. И вдруг он, закусывая – к моему великому удивлению – очередную рюмку коньяку картошечкой в мундирах да квашеной капусткой, воскликнул:
– Боже мой, оглядываясь на прошлое, я понял, что тот истинный рай никогда не вернётся!
       – Не хочешь ли ты сказать, что истинный рай – это потерянный рай? – справился я.
       – Ты знаешь не хуже меня, что дело не только в том, что для кого-то это именно так. – Дело ещё и в том, что в те славные, теперь уже потерянные мгновения благодаря таинственному волшебству мы жили, а точнее будет сказать, не мы, а какая-то, причём гораздо более значимая, неизменная, но обычно скрытая, наша часть жила, не предпринимая специально никаких особых усилий и не заботясь о будущем, жила в общем для прошедшего и для настоящего пространстве, именно в том месте, где и можно было испытывать истинное духовное наслаждение, если так можно выразится – жила вне времени, и жила лишь сущностью вещей, – подумав, так мне он отвечал. – Возможно, что, глядя с этой точки зрения, я не так уж и далёк от истины, и с полной уверенностью могу сказать сам себе, хотя это и прозвучит несколько самонадеянно: «А всё-таки я убеждён в своём счастье, и сегодня, как никогда ранее, чувствую в себе жажду жизни, и всё потому что в своей жизни я не только видел Прекрасное, но и имел доступ в это святилище и мог насладится им, а посему, – добавил он, радостно посмеиваясь, – чего мне бояться будущего!?


                7

       Я великолепно понимал моего приятеля, ровно как и то, что, хотя всё то Прекрасное, как лес, озеро, тропинка, рассвет, где нам довелось оказаться в какой-то счастливый момент нашей жизни, сегодня нами ещё и помнится, как если бы это было вчера, но в связи со странностью обстоятельств и времени рано или поздно может перестать носится в воздухе и будет предано забвению. Грусть от осознания этого понимания на минуту-другую сделала мои мысли немного утомлёнными. Но я тут же попытался встряхнуться и по прошествии нескольких мгновений отреагировал, к моему удивлению, даже не особенно сожалея, но в общем это и не имело большого значения.
       – Оглядываясь на прошлое, могу лишь добавить, – заметил я, – что истина заключается ещё и в том, что Прекрасное не есть нечто такое, что произошло однажды и на этом всё. Оно творится ежедневно, ежечасно, постоянно. Но чтобы его воспринять, нужно на помощь призвать всё своё воображение, чтобы оно высвободилось, проявилось, раскрылось и возродило к жизни нас. – Полагаю, – после небольшой паузы прибавил я, – коль скоро мы подняли эту тему, то нам сегодня для того, чтобы воскресить в памяти реальную сладость чудных неповторимых наших тех бархатных дней, и в настоящем времени получить сродное с прошлым наслаждение, пожалуй, логичнее было бы воспользоваться вот этой встречей и поговорить о приятном, как это делали мы тогда в те наши, канувшие в лету, невероятные встречи. К примеру, поговорить о музыке, о литературе, о душе, – вот было бы чудно зацепиться за эту радость и зафиксировать её как можно на дольше!
       В этом приятель мой, следуя своей врождённой доброте, со мною согласился.
       – Должен, впрочем, добавить, что, перебирая в памяти разочарования собственной жизни, в какой-то момент я догадался, что все мои разочарования в действительности были одним и тем же разочарованием, – объявил он с таким видом, как будто совершил важное открытие. – А вот воспроизводя свои радости, я смутно понимал, что за ними скрывается что-то, что мне предстоит разгадать. В конце концов я пришёл к выводу, что всё то, что уже прояснено и разгадано кем-то до меня – это просто-напросто не моё. – «Вот что» – он улыбнулся, намереваясь мне о чём-то поведать. Но тут же посерьёзнел, очевидно, вспомнив ещё что-то для него важном, а после хлопнул меня по плечу и произнёс: – «Надеюсь, что ты не откажешься доставить мне удовольствие и взглянуть на одну вещь. Это тебе может быть только полезно. Поскольку для нас с тобой Прекрасное во все времена остаётся Прекрасным, и тебе легче обойтись без хлеба, чем без искусства, предлагаю посмотреть и оценить чудную картину известного мастера, которую я не так давно приобрёл у моего родственника, – на мой взгляд, моя интуиция меня не подвела – это подлинное произведение искусства, и точно оно из области духовного, и уверен, благодаря тебе мы оценим такие детали, мимо которых я много раз проходил, не замечая...»
   
       Растроганные тёплыми воспоминаниями, мы ещё вдоволь поговорили тоном мягким, задушевным, о былом, о истинных впечатлениях, о сотне мелочей из нашей жизни, о внутренней реальности и как мы её ощущаем, о дружбе, о счастье.
       – Вот видишь, мой дорогой друг, – в завершение нашего товарищеского вечера тихо сказал мне, такой солидный и благородный мой приятель, – ты не потерял напрасно время, встретившись со мной.
       И следом через минуту, покидая его обитель, мы вышли на улицу.
       Зачинался рассвет. Он выдался на удивление тихим, без единого дуновения ветерка и почти так же очарователен, как и тогда, перед нашей утренней рыбалкой. Небо, освобождаясь от ночной синевы, приветливо улыбалось, и розовые, тёплые тона разливались по нему, будто аккорды таинственно безмятежной мелодии. Она вызывала во мне то же ощущение покоя, что и тем далёким утром у уютного костра, и всё вместе ещё больше обостряло ощущение счастья и дарило надежду на прекрасный грядущий день. И что самое удивительное: мне не требовалось отправляться в те же чудные места, чтобы приблизиться к истокам прежней красоты, среди которой было спрятано истинное счастье, – благодаря моей памяти всё это было прямо здесь и сейчас. Я вновь и вновь всматривался в светлеющее небо где, как мне ощущалось, витало столько же волшебства, как когда-то, в дни моей юности, чувствовал, что чудесным образом устранены бесполезные внешние преграды и не нужно предпринимать никаких усилий, чтобы приспособиться к обстоятельствам. И в эти дивные минуты мне не было ничего легче, чем убедить самого себя, будто счастье возможно, ведь я ещё не вышел из того возраста, когда верят.
       Рядом со мной в молчаливой задумчивости спокойно ожидал мой приятель. Он, как и я, широко открытыми глазами всматривался в безбрежные выси воспоминаний, и, вне всякого сомнения, как и я предавался тем же нежным размышлениям. И судя по всему, пребывая во власти своих собственных чувств, вдыхая атмосферу былого он, как и я, мы вместе, в эти рассветные мгновения были теми же и такими же, какими в ту давнюю пору являлись, и глядя из минувшего, лучше видели собственное грядущее.
И, что бы там ни было, но в эти блаженные минуты я не испытывал грусти, и был признателен моему верному другу за чудесно проведённое время, за его неиссякаемую приветливость, за это волшебное утро, за то, что он с таким прекрасным вниманием позаботился обо мне.
       И я благодарил его: – «Всё было восхитительно!»
       В свою очередь он, прощаясь со мной, в приятном расположении духа горячо стиснул мне руку и после некоторого колебания по своему обыкновению, открывая в скромной улыбке, очевидно, призванной убедить, белоснежные зубы, напоследок прибавил: – «И всё-таки не женись! У тебя красивая и добрая душа, поэтическая натура, – не лишай себя необходимого»