2. Миров и Богатый

Поговаривают, что когда особо значительные личности сталкиваются где-либо, небеса в ознаменование этого события непременно что-то вытворяют: к примеру, внушают присутствующим, что те слышат гром среди ясного неба, видят ангелов, чувствуют сотрясение почвы или великую дрожь в поджилках и т.п. Так вот, Леонид ничего подобного не помнит, и Сема тоже. Они оба к тому времени были хорошенько накачаны пивом, и это мешало слышать гром, ощущать вибрацию Вселенной и прочее.
К тому моменту Леонид собирался удалиться прочь с вечеринки и с усилием наматывал у двери облезлый мохеровый шарф. Вдруг кто-то с силой хлопнул его по плечу. Обернувшись, чтобы улыбнуться другу или дать сдачи врагу, Миров увидел нечто нейтральное, что и было Семеном Богатым.
– Мужчина, угостите даму спичкой, – раскачиваясь на длинных тонких ногах, произнес Богатый плохо поставленным голосом и тут же пояснил: – Имеется в виду дама, оставленная мной за столом.
– Спичек нет, – строго ответил Леня и пошарил в кармане. – Хотя…
В это мгновение что-то прогремело за окном, блеснуло в комнате, и земля перестала притягивать к себе дрожащие ноги Богатого. Миров протянул руку и помог незнакомцу подняться. Семен рассыпался в благодарностях, и пять минут спустя оба сидели за столом, пили на брудершафт и, изгнав даму, получившую долгожданную спичку, читали друг другу стихи собственного сочинения, вкрапляя в них выдержки из классиков и цитаты из уличной хрестоматии.
Так как и Леню, и Семена в компании знали как закоренелых сумасбродов, никто им не мешал продолжать себя компрометировать и дальше. Позже, вспоминая вечер, Леонид, уже было давший зарок не участвовать в коллективных посиделках, позволил себе отсрочку в принятии столь опрометчивого решения.
Начало дружбе было положено и, обменявшись адресами, новообращенные братья по разуму разошлись по домам. Каждый унес в сердце кусочек тепла и, хотя дамочка со спичкой ушла от Семена навсегда, капризы природы уже не могли ничего изменить.
Вторая встреча, как и сотни последующих, не заставила себя ждать. Скоро Леонид предположил, что встретил друга на всю жизнь, а Семен дивился тому, как его новый знакомый все понимает с полуслова и схватывает на лету. И, как всегда бывает в настоящей мужской дружбе, на первом этапе оба удивлялись тому, что они не братья, на втором по данному вопросу сомнений уже не было, а на третьем этапе обнаружились первые, подтверждающие родство, расхождения во взглядах.
Здесь и ниже я мыслю категориями литературными, поэтому прошу вас не строить догадок насчет возможного пристрастия Леонида к блондинкам, а Семена к жгучим брюнеткам. О женщинах, имеющих к поэзии, по выражению Богатого, косвенное отношение, и служащих, по его же мнению, лишь для первобытного позыва к творчеству, старались говорить реже, или не разговаривать вообще. Так же никогда не спорили о том, чем лучше взбадривать дискуссии: пивом или вином. И уж совсем чужды были темы купли-продажи, курсов валют, тачек-шмоток и «красиво жить не запретишь».
В общем, скучковались два бессребреника. К моменту стыковки двух пегасов Леонид совсем забросил работу в узле связи, обозвав ее «разорванным узлом порочной связи» и перешел на случайные заработки, более соответствующие избранному им жизненному пути.

Для удовлетворения вашего любопытства, приведу те из Лёниных профессий, которым он отдал более всего чести и времени.
Три месяца поэт грузил и разгружал на железной дороге, два с половиной месяца сторожил неизвестно от кого детский сад-ясли и, наконец, подметал двор городской администрации целых три недели, после чего, повздорив с каким-то важным господином из области, был с треском изгнан, без особого сожаления с собственной стороны.
Схожую позицию по отношению к труду вообще и физическому в частности занимал и Семен Богатый. Если кто-то собирается иронизировать насчет его, якобы красноречивой фамилии, я вынужден пресечь этот иронический пыл. Богатый, к общему сведению, это не фамилия и даже не партийная кличка, а литературный псевдоним.
Как я только что говорил, отношение к труду у Семы было из рук вон выпадающее, будь то лопата, рейсфедер или штангенциркуль. Единственным орудием труда, к которому наш лентяй снисходил, была авторучка. Ею он ковырял чуть более охотно, чем ломом, но результат этого ковыряния, хоть и не приносил ни копейки дохода, радовал глаз и услаждал слух предков.
Здесь мы дошли до родителей Семена, которые были людьми уважаемыми, о чем много раз напоминали сыну без всякой надобности по любому поводу. Просил ли отпрыск на сигареты, сидел ли у телевизора, гонял ли пластинки, старикам никогда не казалось неуместным ввернуть легенду о своей многоуважаемости.
Причем, конкретно никогда не уточнялось, кто и когда и за что именно зауважал Петра Николаевича, отставного преподавателя истории в ПТУ, и его дражайшую супругу Зинаиду Афанасьевну, пенсионерку с четырехлетним стажем. Но, говорят, капля камень долбит. В конце концов, слова «папики» и «уважаемые» стали монолитны в сознании сына, как Ленин и партия.
Проживала многоуважаемая троица неподалеку от мировской малосемейки и поэтому вскоре не только Семен влюбился в заоконный Ленькин пейзаж, но и Леонид зауважал Сенькиных родителей. Потому как, так же, как первый не преминул похвастать видом из окна, так и родители второго первым делом в унисон потребовали немедленного уважения.
Впрочем, Леонид, прозванный с легкой руки остроумной не по возрасту Зинаидой Афанасьевной почему-то «пьяной канарейкой», заходил к Семену гораздо реже, чем последний к нему, поэтому до инцидента страсти не накалялись никогда.
В отличие от товарища Богатый уже имел кое-какой опыт пробивания своих виршей в прессу, потому занял по отношению к коллеге несколько снисходительное отношение. Но когда истинный масштаб Лёниного дарования предстал перед Богатым во всем своем величии, от снисходительности постепенно осталось то же, что от детской площадки в мировском дворе. Мы говорим о масштабе, конечно же, сравнивая два дарования и учитывая разное отношение друзей к ковырянию бумаги. Миров руководствовался девизом «ни дня без строчки», Богатый его слегка перефразировал: «в день по строчке». Легко подсчитать, что в среднем за месяц Семен наковыривал тридцать строчек. И то в зависимости от того, какой месяц стоял на дворе.
И чтобы дать совсем уж полное представление о разноплановости двух созидателей, можно попытаться изобразить, как один и другой отреагировали в стихах на одну и ту же тему отношения к женщине.

Итак, Леонид о Виолетте:

С какого дня, Виолетта,
Ты стала писчей бумагой?
Ведь ты была моим летом,
Моей зеленой отвагой.
Ведь ты была мне примочкой
В моей акустике страха,
Моею названной дочкой
И болью в области паха.

О, ты дитя, Виолетта!
Разве нельзя без таблеток
Видеть, как утро начнется
Чуть розоватым рассветом,
Слышать, как день завершится
Боем часов за стеною?
Стань не женой, а хотя бы,
Книгой, прочитанной мною.

Ты стала императрицей
В моем былом королевстве,
Веселой маленькой львицей,
Рабыней в каторжном девстве.
Твоя навыпуск рубаха
И бесконечные ноги,
Увы, они не для Баха,
Не для ковбоя дороги.

Семен о недавно брошенной даме:

Ты уходишь?
А ну, тормози у порога покуда!
Что забыл я сказать?
Ах, конечно!
Вали-ка отсюда!

Справедливости ради следует заметить, что общение с Мировым позднее очень заметно сказалось на писанине Богатого. Сначала он удвоил дневную норму, потом утроил ее, затем стал заметно, но не обидно для оригинала, перепевать и оппонировать. В конце концов, со стороны он стал похож на Мирова так же, как Кальдерон смахивал на Лопе.
А пока, с одной стороны девушка с филфака, с другой стороны Кальдерон, готовили почву, на которой гордыня Леонида произросла и стала культом. То есть усилия, приложенные с позитивной целью, дали результат негативный и попросту губительный. Но об этом позже.

Так как данная глава посвящена собственно Семену, вернемся к нему.
Богатый жил далеко не так замкнуто, как Миров. И не только в обыденной жизни, но и в творческой. Он водил дружбу с разными полезными людьми, которых называл «сильными», не столько питая к ним симпатию, сколько надеясь использовать их, как ступеньки к поэтическому Парнасу. Среди «сильных человеков» Богатого были разного рода проходимцы, академики суеты, профессоры болтологии, доценты воды, заклинатели природного газа, актеришки, журналисты, телерепортеры, филологини и разные прочие.
Поначалу, создавая систему восхождения, Семен завел картотеку, куда вносил следующие сведения: имя, фамилия, профессия, призвание, круг общения, состояние кошелька, успех у противоположного пола и т.д.
К примеру, в картотеке значилась некая Марта Терещенко, и о ней имелась следующая информация: «Терещенко Марта Андроновна, свободная журналистка, призвание куртизанка, круг общения имярек, имярек, имярек, оч. богатая, муж автокостоправ, успех анкор, еще анкор» и т.п.
Признаться, в картотеке под номером 314 числилась и Прянишникова Виолетта Станиславовна, но ее данных мы не выдадим, дабы не вносить сумятицу в повествование, а необходимые открытия читатель сделает сам, что будет весьма приятно и ему, и автору.
Итак, картотека Богатого, по-своему циничная и беспардонная, но тайная и недоступная, росла и ширилась, и достигла бы размеров невероятных, но однажды Семен застал за чтением карточек своих многоуважаемых родителей. Разразилась буря, в течение которой сыну около двухсот раз напомнили о том, что его родители весьма уважаемые люди, а он бестолочь и циник, развратник и нигилист, помпадур и отщепенец и т.д. и т.п.
Посему картотека была срочно уничтожена до последней карточки под номером 578, где черным по белому значилось: «Миров Леонид Леонидович, временно не работающий, призвание поэт-каламбурист, круг общения 201, 204, 216, 300, 314, кошелек аналогичный, успеха у женского пола никакого, примечание: на поэтической ниве соперник номер один, использовать для гонок с преследованием, как мотоциклиста в оранжевом жилете».
Внося сведения о новом товарище, Сема впервые испытал что-то похожее на угрызения совести, и облегченно вздохнул, когда, уничтожив картотеку, осознал, какой моральный груз носил на душе все эти три с половиной года.
Рассматривать людей, как пронумерованные экземпляры, думать о том, как бы номер 65 столкнуть с номером 72, от искры во время столкновения поджечь номер 120 и прочая, и прочая, это было так ужасно. А теперь, свободный как ветер, он мог жить точно так же, как живет номер 578, в полном, но гордом одиночестве, и писать вопреки равнодушию всех этих прагматиков, заполнивших даже в виде картонных карточек четыре ящика комода.
Такой вот сложной многогранной фигурой был Семен до встречи со своим будущим гуру, таким он, собственно, и останется до самого эпилога, но перемена со знаком плюс в нем все-таки произошла, и произошла благодаря главному герою.
С картотекой заодно были уничтожены шестнадцать номеров областной и городской газет, а также вырезки из бульварной газетенки «Бродвей», где под гордым именем Семен Богатый ровными столбиками красовались бездарные, школярские вирши.
Появилась идея сбегать на радио и потребовать уничтожения записи двух Семеновских выступлений, но потом раскаявшийся в грехах поэт усомнился в том, что кассету с какими-то дурацкими стишками кто-то держит в архиве.
В тот день Сеня спал как никогда крепко. Порвав с прагматизмом, заключенным внутри себя, как ему тогда казалось, он готовился с утра дать бой прагматизму и расчетливости вне себя. Нет, печататься в газетах и выступать по радио он не отказывался раз и навсегда. Но этому необходимо придать свежую окраску. А вот как это сделать? Впрочем, Леонид посоветует. Он умный. А пока спать.