Прости...

           Удар…
           И Серёжка безвольным мешком валится на рыхлый, потемневший снег. Май месяц, снег везде растаял, а здесь, в узком проходе между сараями, он ещё лежит, правда, уже тоже тронутый теплом.
          Сильная рука Володьки хватает Серёжку за воротник и поднимает с земли.
          – Ещё? – спрашивает Володька.
          – Ещё, – мычит Серёжка.
          Ещё удар, и Серёжка вновь валится на нерастаявший снег. Володька бьёт не кулаком, а торцом ладони. Это даже не удары, а резкие толчки, но такого толчка достаточно, чтобы свалить Серёжку с ног, тем более что он впервые в жизни сегодня познакомился с алкоголем и изрядно пьян. Володька – лучший друг Серёжки, и бить его всерьёз он не может. Но и не бить после того, что вытворил Серёжка, его тоже нельзя.
          И картина повторяется. Володька вновь поднимает друга.
          – Ещё?
          – Ещё…
          Так продолжается много раз. Оба упрямы, и оба уже устали от своего упрямства. Наконец, после очередного «Ещё?», Серёжка выдавливает:
          – Ладно… Хватит…
          – Очухался?
          – Вроде…
          – Пошли в дом?
          – Пошли…
          И они возвращаются в дом, из которого Володька вытащил Серёжку за шкирку полчаса назад.

          Сергея все в классе считали инопланетянином. И одевался он не современно, и мыслил не как все, и интересовался не тем, чем интересовались нормальные девятиклассники, и учился хорошо по всем предметам. Он понимал своих одноклассников и ни на кого не обижался. Что поделаешь? Одеваться он бы и хотел получше и посовременнее, но материальное положение семьи не позволяло. А мыслить и чувствовать он и не хотел, и не мог иначе. Он стал жить в большом городе и учиться в городской школе совсем недавно – с восьмого класса. А до этого их семья жила далеко, в небольшом таёжном посёлке на берегу крупной сибирской реки. В поселковой школе не было старших классов, и учителя очень советовали родителям Серёжки сделать всё, чтобы их отпрыск всё-таки окончил среднюю школу, лучше городскую, и поступил учиться в какой-нибудь институт. «Парень у вас способный, – хором говорили учителя. – Смотрите, не загубите». Да и родители сами удивлялись. «И откуда ты такой выродился? – иногда полушутя, полусерьёзно спрашивала мать. – Ни в нашей родове, ни в отцовской отродясь таких не было». У Сергея был готов ответ. Когда-то, когда он был ещё совсем младенцем, знакомые родителей бездетные оленеводы то ли в шутку, то ли всерьёз выкрали его. Пришлось искать с милицией. Вернули, конечно. Это сама мать рассказывала сыну. И теперь на сетования матери о неизвестном происхождении сына Серёжка отвечал: «Так я же не ваш. Ваш-то где-то оленей пасёт сейчас. Подменили его».
          И в самом деле, у отца было семь классов образования, а мать всего лишь шесть успела пройти. А Серёжка стремился к знаниям, читал жадно, запоем и всё подряд. В учёбе он никогда не напрягался, она сама ему давалась легко и с удовольствием.
          Семья переехала в город. С пропиской помогли жившие здесь родственники, а жилья не было. Мыкались сначала квартирантами у родственников, а потом получили комнату в бараке.
          Город вначале сразил Серёжку. Он впервые увидел настоящие трамваи, троллейбусы, даже дома выше одного этажа и все остальные достижения цивилизации. Но сразило не это, сразили отношения между людьми, их отношение к жизни и к другим людям. В маленьком посёлке всё было по-другому: людей не много, все, как в семье, знали друг друга и не то, чтобы любили, а жили плотнее друг к другу, роднее как-то. И поздороваются при встрече, и про учёбу спросят, и про родителей. А здесь народу много, и все чужие, для всех ты – как столб на улице, пройдут мимо и не заметят. И его душа, воспитанная книгами, трепетала и кричала:
          – Где же честь и порядочность? Где же чистая жертвенная любовь? Где дружба и верность идеалам?
          Может быть, он и не смог бы так чётко и в лоб сформулировать свои вопросы к городской жизни, но видел и чувствовал, что в жизни всё совсем не так, как учили его книги. А ему хотелось быть Дон Кихотом, сражаться с ветряными мельницами, жить и любить так, как это делали герои его любимых книг.
          Но жизнь брала своё, и Серёжке пришлось приспособиться к новым условиям, по крайней мере внешне. В душе он всё равно оставался романтиком и Дон Кихотом.
          У Серёжки с учёбой и в городе дела шли хорошо. Сочинения его учительница литературы всегда зачитывала всему классу, сопровождая чтение похвальными комментариями. И тетрадки с Серёжкиными сочинениями потом хранились в течение года на специальном стенде, где выставлялись образцовые работы других учеников школы. С точными науками тоже был порядок. Серёжка считался одним из лучших математиков школы и постоянно участвовал в районных, городских и даже областных олимпиадах по математике и физике, и даже занимал там призовые места. Учителя его уважали, однокласс-ники тоже относились неплохо.
          Нынешний 9-й «б» был не то, чтобы дружный, а какой-то ровный и спокойный. Не было в классе никаких группировок, не было явных подхалимов или наглых хулиганов. Ребята все занимались делом – каждый в силу своих способностей, и стычек серьёзных в классе не происходило. Друг к другу, и к Серёжке тоже, относились уважительно и по-дружески. Выделялась в классе неразлучная парочка друзей: Шубин и Решетин. Эти ребята, так непохожие внешне, были всегда вместе: сидели за одной партой, ходили на переменах по коридору, вместе приходили в школу, вместе уходили. Решетин – невысокий рыжий крепыш, балагур и душа компаний, Шубин – стройный, тоже крепкого телосложения брюнет, молчаливый, с интеллигентными манерами. Оба они с раннего детства увлекались хоккеем и уже играли в молодёжной команде при профессиональном хоккейном клубе. Они были настолько неразлучны, что класс их воспринимал как единое целое, и хотя их звали Юра и Толя, никто их по именам не называл, а так и говорили одним словом: Шубин-и-Решетин – Шубин-и Решетин пришли, Шубин-и-Решетин сказали, Шубин-и-Решетин сделали. Это обезличивание их не обижало, даже нравилось им.
          Правда, был в классе и один человек, с которым у Серёжки отношения никак не складывались. Это был маленький, кругленький, с коротким чёрным ёжиком на голове человечек, вертлявый и болтливый. Фамилия у него была Сидоренко, с ударением на «рен», но все в классе, кроме учителей, почему-то произносили его фамилию с ударением на «до». Это злило его, но класс упорствовал. А у Серёжки как-то не заладилось с ним почти с первого дня. Их посадили за одну парту, была контрольная по математике, и Серёжка не дал Сидоренко списать. Нет, Серёжка не был жадным или слишком уж принципиаль-ным в этом плане, он потом неоднократно разрешал списывать, подсказывал и даже решал задачи другим одноклассникам, а в первый раз с Сидоренко получилось как-то случайно – Серёжка был новым человеком в классе, никого не знал, и его не знали, и он не мог открыться сразу. Сидоренко оказался злопамятным, пакостным пареньком. И пакостил как-то мелко, на уровне третьего класса: то портфель Серёжкин спрячет, то сочинение Серёжкино со стенда сопрёт, напишет какую-нибудь гадость и снова поставит на место. Это было неприятно, но Серёжка терпел, он не любил войны и не был мстительным.
          И была в классе одна девочка… девушка – самая главная для Серёжки. Звали её Марина Михайлова. Не было в ней ничего выдающегося, училась средненько, броской красотой не блистала. Но Серёжке нравилась эта невысокая стройная девушка, немногословная, независимая и гордая. Что-то в ней было от романтических героинь из любимых Серёжкиных книжек. У Серёжки складывались с Мариной странные отношения. Собственно, отношений почти никаких не было: они редко разговаривали друг с другом, да и то только по необходи-мым школьным делам, они не общались вне школы. Серёжка даже не пытался с ней сблизиться, ему нравилось любить её издалека. Мешали ему не трусость или чрезмерная стеснительность, мешало другое – боязнь разочароваться. Он придумал свой образ, свой идеал, и ему было страшно вдруг увидеть, что Марина – всего лишь обыкновенная земная девушка, с проблемами, слабостями и неприятными чертами характера. Он это отвергал. И хотя любовь его была запрятана глубоко в нём, весь класс почему-то знал о тайной любви Серёжки. Откуда? Серёжка никогда ни с кем не делился, а класс знал.
          Серёжка начал писать стихи, и, естественно, все они посвящались Марине:

       Неземною красавицей
       Тебя трудно назвать.
       Но умения нравиться
       У тебя не отнять.
       Ты горда и уверенна,
       Знаешь цену себе,
       И привыкла, наверное,
       К славе лёгких побед.

          Марина, при своей немногословности, могла жёстко и точно ответить на сказанные в её адрес неприятные ей слова. Могла острой шуткой урезонить даже самых разбитных весельчаков. Но сама никогда не была агрессивной и вполне дружелюбно относилась ко всем одноклассникам.

       Ты вольна и привязана,
       Госпожа и раба,
       Можешь бить безнаказанно
       Друга, словно врага.
       Ты смеёшься над слабыми,
       Хоть сама их слабей,
       И прельщаешь не сладостью,
       А насмешкой своей.

          Марина любила кататься на коньках. Зимой, когда заливали футбольное поле стадиона «Строитель», и стадион превращался в общедоступный массовый бесплатный каток, Марина часто вечерами проводила время на этом катке. Каталась на коньках она хорошо и получала, по-видимому, большое удовольствие от такого отдыха. Узнав об этом, Серёжка тоже стал посещать каток. Сам он на коньках не умел кататься и поэтому стоял где-нибудь на обочине катка, стараясь затеряться в толпе и украдкой наблюдая за Мариной. Её грациозные движения щемили ему душу, и он в эти моменты купался в своей любви. Марина была всегда одна, и это льстило Сергею и вселяло в него надежду.

       И загадкой не кажешься,
       Только я не пойму:
       Так доступна ты каждому,
       Вместе с тем – никому.
       Ты совсем не красавица,
       Я тебя не хвалю.
       Ты мне вовсе не нравишься.
       Нет, тебя я люблю!

          А когда часов в десять вечера Марина отправлялась с катка домой, Серёжка тайно сопровождал её до самого дома, в отдалении, не спуская с неё глаз, но и не выдавая себя. Он держался в тени, быстро перебегая светлые круги от фонарей, чтобы Марина, случайно оглянувшись, его не заметила. Он следил за ней до тех пор, пока она не скрывалась в двери подъезда своего дома. А потом, счастливый, пешком возвращался к себе домой, потому что время было уже позднее, и трамваи и автобусы почти не ходили. А на следующий вечер он снова был на катке. Если Марины не было, Серёжка с сожалением возвращался домой. А если Марина была на катке, всё повторялось. И от того, что он её видит так часто, а она, как ему казалось, его не видит, Марина становилась всё ближе и роднее Сергею.

          Утро тридцатого апреля не предвещало ничего плохого. В школе чувствовалось приближение праздника. Завтра 1 мая, нерабочий и не учебный день. За окном – весна. Всё прекрасно. После урока математики прозвенел звонок на большую перемену. В школе была кабинетная система, все классные комнаты назывались кабинетами: кабинет математики, кабинет истории, физики, химии и т. д. Кабинеты были соответственно оборудованы, и это было очень удобно учителям: не они приходили к ученикам, а их подопечные, переходя из кабинета в кабинет, приходили к ним. Обычно после звонка в коридорах школы было тесно и весело: все классы срывались со своих мест и спешили побыстрее перебраться в другой кабинет, чтобы ещё осталось время отдохнуть на перемене. Так было и в этот раз. Чтобы не терять время, Серёжка сунул какие-то учебники и тетради подмышку, схватил не застёгнутый портфель и ринулся в коридор. Там было столпотворение: толпы школьников двигались навстречу друг другу, толкаясь и обгоняя, со смехом и визгами. У самого кабинета истории Сергея догнала Таня Грушецкая – лучшая подруга Марины:
          – Серёга, с тобой хочет поговорить Марина.
          У Серёжки ёкнуло и учащённо забилось сердце. Такого не было никогда. Чтобы он о чём-то разговаривал с Мариной, да ещё по её инициативе – об этом он и мечтать не мог. Ему даже в голову не пришло сначала зайти в кабинет, положить свои вещи, а затем отправиться на встречу с Мариной, и поэтому он как был – с книгами подмышкой одной руки и расстёгнутым портфелем в другой руке – ринулся к Марине. Марина стояла у окна, облокотившись на подоконник. Её голова и плечи отчётливо выделялись в светлом проёме окна. «Какая же она красивая», – мелькнуло в мозгу у Сергея. Окрылённый и взволнованный, он подошёл к Марине.
          И не успел Серёжка рта раскрыть, как его ослепила, оглушила, разорвала на части мощная пощёчина, а затем и другая – по другой щеке. Портфель и книги выпали из рук, в глазах помутнело от слёз. Вокруг мгновенно стала собираться толпа школьников.
          – За что? – выдавил дрожащим голосом Сергей.
          – Сам знаешь! – резко ответила Марина и, так же резко повернувшись, ушла.
          Взволнованная и испуганная Татьяна Грушецкая собрала Серёжкины книжки и тетради и засунула их в его портфель. Для неё случившееся тоже оказалось неожиданностью.
          – Что случилось, Серёга? – почти кричала Татьяна оглохшему Сергею.
          – Я… не знаю…
          Сергей не мог говорить. Мир для него кончился.
          – Ну, надо же разобраться, – волновалась Татьяна.
          Но Сергею было не до разборок. Он был потрясён неожиданной, вопиющей несправедливостью, он был уничтожен.

       Ты смеёшься. И пожалуйста,
       Если весело тебе.
       Никому я не пожалуюсь,
       Что не мил мне белый свет.
       Я бегу ночами росными
       И боюсь себе сказать,
       Что с ночного неба звёздами
       Смотрят вниз твои глаза.

          После этой трагедии, случившейся тридцатого апреля, Серёжка ушёл из школы и целый день бродил по городу, решая гамлетовский вопрос: быть или не быть? Жизнь для него потеряла всякий смысл. Он был не просто уничтожен, он был ещё и опозорен.
          Утром 1 мая к Серёжке зашёл его закадычный друг Володька. Увидев, в каком состоянии находится его друг, Володька долго пытался выяснить, что случилось, но Сергей молчал. Наконец, после настойчивых уговоров Сергей поведал другу всё.
          – А ты сам-то не догадываешься, почему она так взбесилась? – задумчиво рассуждал Володька.
          – Понятия не имею.
          – Может, кто наговорил чего? Может, Сидоренко?
          И тут Серёжку осенило. Он вспомнил один из зимних вечеров на катке. Он, как обычно, стоял у края ледяного поля, наблюдая за катающейся Мариной. Вдруг к нему подошёл Сидоренко.
          – Всё Маринку пасёшь, учёный? – расплылся в ехидной улыбке Сидоренко.
          – Никого я не пасу, – недовольно поморщился Сергей. Разговор с этим ничтожеством был для него неприятен.
          – Знаем, знаем. Весь класс знает, – продолжал хихикать Сидоренко. – Ты хоть с ней целовался? Ну хоть разок?
          – А тебе какое дело?
          – А, может, чего и больше было? А, учёный? – злорадствовал, чувствуя растерянность Серёжки, Сидоренко. – Молчишь? Молчанье – знак согласья.
          – Да пошёл ты, придурок!
          Серёжка повернулся и стал пробираться на противоположный конец поля, подальше от этого мерзавца. Но Сидоренко не унимался:
          – А я вот расскажу ей, как ты хвастался, – прокричал Сидоренко вслед Серёжке.
          Тогда Серёжка не придал никакого значения трёпу Сидоренко. Он привык к его подлым штучкам в классе. Они, как правило, не заканчивались ничем. Но сейчас всё всплыло в его памяти. Но как же Марина? Почему она поверила этому негодяю? Почему не разобралась и опозорила Серёжку перед всей школой? На эти вопросы ответа не было. И от этого становилось ещё больнее. Страшнее позора стало внезапное открытие, что Марина – совсем не тот идеал, который он для себя придумал, а обыкновенная недалёкая взбалмошная девчонка. И вдруг пришло то, чего он больше всего боялся и больше всего не хотел, – разочарование.
          – Ладно, пошли, – прервал молчание Володька. – У Юрки Ляха сегодня хата пустая, родители уехали. Первое мая отметим, стресс снимешь.
          И они пошли к Юрке. Юрка жил на окраине города, в двухэтаж-ном деревянном доме, в окружении сараев и огородов. Маленькая квартирка была на втором этаже.
          Ребята изрядно выпили, отметили 1 мая, «сняли стресс», развязались языки. Говорили, как всегда, обо всём. Володька старательно избегал любых тем, связанных с Серёжкиной бедой. А Серёжка в основном молчал. Его стресс никак не снимался, даже перешёл в другую стадию – в стадию отчаяния. Попадись ему сейчас Сидоренко, он бы убил его, не задумываясь. Юрка начал хвастаться своими подвигами на охоте с отцом, вытащил отцовское ружьё и начал показывать в картинках какие-то случаи на охоте. Затем ребята пошли на кухню ещё выпить. Серёжка остался в комнате. Он был пьян, голова кружилась, душевная боль не проходила. Он взял оставленное Юркой ружьё, поставил приклад на пол, конец ствола приставил под подбородок. «Интересно, дотянусь до курка?» – вяло подумал он.  Попробовал. С трудом, но дотянулся. И нажал курок.
          Услышав сухой щелчок, ребята выбежали из кухни.
          – Ты что, дурак? – завопил Юрка, отбирая у Серёжки ружьё. – А если бы оно было заряженное?
          – Ну и что? – набычился Серёжка. – Даже было бы лучше.
          – Ты идиот? Он идиот? – обратился Юрка к Володьке. – Что с ним?
          Володька молчаливо пожал плечами, он не хотел выдавать тайну друга.
          – Тогда, может, тебе зарядить? – пытался вразумить Юрка Сергея.
          – Заряди, – безучастно вздохнул Сергей.
          – Ах так! – Разгорячённый Юрка убежал в другую комнату. За ним ушёл Володька.
          Через минуту они вернулись. Юрка держал в руках патрон.
          – Смотри, дурак, заряжаю. – И зарядил ружьё на глазах у Сергея. – Будешь стреляться?
          – Буду, – упрямо стоял на своём Серёжка.
          – На, чёрт с тобой!
          Серёжка взял ружьё. Ребята выпучили глаза, но молча наблюдали за Сергеем. А он опробованным движением приставил ствол под подбородок, дотянулся до курка и нажал его.
          И вновь раздался сухой щелчок. Юрка зарядил ружьё пустой гильзой. Но Серёжка-то этого не знал. Ребят охватил ужас от того, что могло бы произойти у них на глазах. И тут нервы не выдержали у Володьки. Он отобрал ружьё, схватил Серёжку за шиворот и потащил на улицу…
          Через несколько лет Серёжка писал другу из армии письма в стихах. И в одном из писем он вставил строчку: Я знаю твой кулак, он ласкою не веял.

          Серёжка не ходил в школу недели две. Просто не мог. Ему казалось, появись он в школе, и все, включая учителей и уборщиц, будут хихикать ему в спину и перешёптываться меж собой, укоризненно качая головами. Одна из Володькиных родственниц работала медсестрой в поликлинике и сделала Серёжке справку о какой-то липовой болезни. Родители не подозревали, что сын не ходит в школу. Утром он вставал, как обычно, забирал портфель и уходил, якобы в школу. Возвращался поздно, ссылаясь на какие-то дела в школе перед концом учебного года. Учителя тоже не беспокоились об его отсутствии, он был на хорошем счету – гордость школы. Но учебный год действительно близился к концу, а прогул не мог длиться бесконечно, и появиться в школе было надо.
          Он со страхом переступил порог школы и вошёл в класс, втянув голову в плечи, внутренне сжавшись в комок, и готовый к любым провокациям. Но, на его удивление, класс вёл себя так, как будто ничего не произошло. Разговаривали с ним, как прежде, не было даже намёка на насмешку. Сидоренко ходил тихий, ни к кому не приставал. Потом Серёжке рассказали, что в один из дней после майских праздников Сидоренко пришёл в школу в тёмных очках, под которыми просматривался огромный фингал под глазом, а губы были неестественно толстыми. Пошёл слух, что это с ним «поговорили» Шубин и Решетин. Кто-то сказал: «Ну что ж вы, парни, двое на одного?», на что те ответили: «А мы с ним не вдвоём разговаривали, а один на один, по очереди».
          Но самой неожиданной новостью явилось то, что Марина Михайлова исчезла. Говорили, что её семья переехала в другой конец города, кто-то говорил, что они переехали вообще в другой город. Но почему надо было переезжать в самом конце учебного года – никто не знал. Наверное, знала точно её лучшая подруга Татьяна Грушецкая, но она молчала, возможно, по просьбе подруги.
          В самом конце учебного года, перед уходом на каникулы Татьяна неожиданно подошла к Сергею и сунула ему в руку клочок бумаги. «Это тебе от Марины», – шепнула она. На Сергея вновь нахлынула дрожь. Он не знал, что делать с запиской. Вначале мелькнула мысль выбросить бумажку, не читая. Но что-то заставило его не делать этого. В туалете, возле окна он развернул записку. Там было только одно слово, написанное крупным почерком Марины: «ПРОСТИ».
          Серёжка долго хранил этот клочок бумаги. Он часто вынимал его из записной книжки, где хранил, и долго всматривался в белый листок, пытаясь понять, что же произошло: в самом ли деле Марина уехала из города или она ушла только из школы? Но почему в самом конце учебного года? И связан ли её уход с тем трагическим событием 30 апреля? Ему очень хотелось верить, что связан. Но листок молчал. Шесть букв, написанные на листке, о чём-то кричали Серёжке, он это слышал, но разобрать не мог. Затерялся этот листок через несколько лет, когда Серёжка служил в армии…
          
          …Прошло много лет. Сменились века и тысячелетия. Серёжка сначала повзрослел, а потом постарел. И семья у него была, и дети, и внуки. И случались в его жизни потрясения пострашнее того, что произошло с ним той злополучной весной. Но никогда уже больше не возникало у него желания застрелиться, в какие бы переделки он ни попадал.
          Как-то в переписке в соцсети со своей одноклассницей вспомнил Сергей про Марину Михайлову: где она, жива ли и как сложилась её судьба? Но одноклассница не знала ничего о Марине. Она лишь прислала Сергею старую фотографию, на которой стояла группа девочек из их бывшего класса. Долго разглядывал Сергей этот привет из прошлого, но так и не смог найти среди девчонок Марину. «Её, наверно, здесь нет», – написал он однокласснице. «Ну как нет? – ответила та. – Не узнал, что ли? Она вторая слева».
          Сколько ни вглядывался Сергей в лицо незнакомой девушки на чёрно-белой фотографии, не мог признать в ней ту Марину, которую боготворил в юности и которую зимними вечерами много лет назад тайком провожал от катка до дома. Время сделало своё дело. Не было больше Марины. В памяти остался лишь образ – образ первой любви.

Не забыть заснеженный тот город,
Свет от фонарей, ночных прохожих.
Дома мать на полпути от горя:
«Где опять он? Спать давно он должен».
Ты не жди меня так рано, мама.
Дом сегодня для меня не место.
За девчонкой я бреду упрямо,
Тайно провожая до подъезда.
Я в тени меж фонарями прячусь,
Чтобы не заметила случайно,
И решаю сложную задачу:
Как реальностью мне сделать тайну.
Я в мечтах её целую руки,
Я её боготворю заочно
И уже тоскую от разлуки,
Стоя у подъезда зимней ночью.
Вижу я глаза на небе звёздном,
Слышу голос, мой любимый самый.
Потому вернусь сегодня поздно.
Ты не жди и не волнуйся, мама.