Дяди Ванин Завод

     Многим Нерчинский хлебозавод был вторым домом. Многие здесь работали, проводя в его стенах времени в два раза больше чем дома. Многие связывали с ним и судьбу своих детей, думая, что такая прекрасная жизнь, когда есть работа, достойная зарплата будет продолжаться вечно. Но рухнули в начале двухтысячных их мечты. Завод обанкротили, людей, можно сказать вышвырнули на улицу, оставив наедине со своими трудностями. Конечно, ещё с девяностых годов люди понимали, что во всеобщей разрухе их завод долго не продержится, но никто не предполагал, что произойдёт всё так быстро. Казалось бы власть сменилась, президент теперь в стране новый и жизнь начинает налаживаться. Но снова народ ошибся, как и сотни раз до этого.
 
     Заточка, занесённая над советскими заводами Чубайсом, ещё в начале девяностых ударила по их заводу, через десять лет.  Хлеб – который «всему голова», вдруг снова, как и сто лет назад в царские времена оказался не жизненно важным продуктом, а товаром. Поэтому повсеместно и старались обанкротить государственные заводы, которые ещё производили дешевый хлеб, заменяя их частными пекарнями да лавочками.

     Завода не стало, люди начали разъезжаться в поисках заработка на стороне. И только дядя Ваня, который всю жизнь с момента открытия и до ликвидации проработал на этом заводе, каждый день, как на работу приходил и смотрел на умирающего гиганта…
Сядет на какой-нибудь кусок бетонной плиты и смотрит, как люди растаскивают по камешку его любимое предприятие. А в глазах всё темнеет, злобой душа вскипает, ведь строил этот хлебозавод для людей его отец, был он тогда каменщиком, а гордость его труда – это круглая кирпичная труба, что сейчас безмолвно возвышается над превращающемся в руины заводом. Берёг её очень дядя Ваня, не мог он допустить, чтобы кто-то разрушил эту реликвию.
Ведь ему когда-то отец рассказывал, что он строил этот хлебозавод и даже показывал, при строительстве каких цехов он участвовал.
 
     Подрастая, Ваня заинтересовался строительством, много и часто расспрашивал отца, как была построена такая махина, как дымящаяся круглые сутки труба. Тогда она ему казалась чем-то оригинальным, пределом мечтаний мысли человеческой. Эта ровная круглая кладка из красного кирпича привлекала и манила, он часами мог, устремив взгляд вверх, рассматривать её грандиозный сужающийся кверху стан.
     Хлеб уже не выпускает его завод, который для него и своих внуков построил отец. Теперь хлеб пусть и не вкусный, но пекут частные пекарни. Всё оборудование растащено. «Сохранить бы стены, а вдруг опомнятся люди и в завод вновь вдохнут жизнь», - вздыхая, сидя под чудом сохранившимся кустиком, обессиленный работой и мыслями, думал дядя Ваня.

     Он ещё может думать, только думать, а сделать уже ничего не может. Растаскивают его любимый завод. Лёг бы костьми, чтобы не тащили, но ведь переедут же гады. Поэтому всё, что он может сделать — это сидеть, думать и проклинать, эту новую жизнь и каждого, кто причастен к смерти его любимого завода. Каждое утро он бредёт на свой завод. Один. И каждый день слезящимися глазами смотрит и смотрит на постепенно уменьшающийся остов цехов, который, играя различными серыми тонами красок то рушится вовсе, то расцветает, всплывая в памяти сильным и крепким, ещё бурлящим жизнью заводом. Завод умирает, а вместе с ним чахнет и дядя Ваня. «Ненавижу, будьте вы прокляты», - шепчут его пересохшие губы вслед каждому грузовику, что увозит с завода кирпич, бетонные перекрытия и железо. «Убийцы, сволочи», - последний раз прошептав, упало замертво на осколки советского ещё кирпича тело дяди Вани.

     Дядю Ваню, как неопознанного похоронили в самом дальнем углу кладбища, не поставив даже таблички с именем. Но через месяц, какой-то добрый человек обложил его могилу белым силикатным кирпичом с завода, а вместо памятника установил табличку с фотографией ещё целого хлебозавода.

     С тех пор и охраняет дух дяди Вани остатки, годами служившего людям хлебозавода.
Мало кто его видел, а кто видел, тот никогда не скажет, что встречался с призраком. Но были случаи, когда появлялся он неожиданно перед грузовиком, гружённым остатками народного имущества, шофёр резко тормозил и, крича выскакивал из кабины, чтобы убежать. К трубе же люди вообще боятся приближаться, если не внизу их призрак встретит, то в выси обязательно выплывет из трубы в виде облака. Так и стоит одинокая труба средь зарастающего травой пустыря. Как памятник стоит, как напоминание людям об уничтоженной советской цивилизации.