Лисья доля

Мы все должны были умереть.
Лежать, сваленные в кучу, телами друг на друге — точно груда холодных камней во дворах своих же домов. Наша кровь пропитала бы и удобрила землю, по которой ходили отцы, деды и прадеды. Пока басурманское племя глумилось бы и тешилось над мёртвыми, крадя жалкие пожитки, урожай и скот, а после, без капли раскаяния, оставляло за собой пепел, золу да пустые глазницы тлеющих изб — на месте некогда живой деревни.
Но, на наше счастье, нить судьбы свернула с прежнего пути.
Я ощутила перемену первой — ещё задолго до того, как прочие смогли её заметить. Так обычно чувствуешь разряженный, тяжёлый воздух перед самой грозой.
В деревне появился он.
Не просто чужак — не один из тех, кто пронёсся по нашим улицам лихим вихрем, оставляя за собой крики и боль, — а быстрая тень, мелькнувшая на стене избы и отразившаяся в окне. Стрела не успела бы слететь с тетивы, а передо мной, будто из самой земли, возник Незнакомец.
В парадном алом камзоле, расшитом золотыми да серебряными нитями, с блестящими пуговицами, каждая из которых стоила дороже всего моего приданого, оставленного маменькой. Несмотря на жаркий июньский день, камзол украшал пушистый, точно опалённый солнцем, меховой ворот. На расписном багряном поясе звенели мелкие колокольчики, вплетённые меж пёстрых лент, — и стоило ветру коснуться их, как над землёй разливался лёгкий, радостный перезвон. Нелепый и чуждый звуку горя, витающему вокруг.
Всё это выглядело столь чудно, что я, как остолбеневшая, не смогла отвести от него взгляда. Даже руки, до боли сжимавшие окровавленный топор, вдруг ослабли, будто забыв, что держат оружие.
Нет. Этот не из поганой орды.
Другой.
Но и ему верить нельзя.
Будто услышав мои мысли, Незнакомец расплылся в мягкой улыбке и поднял руки вверх — ладонями ко мне, показывая, что безоружен. Мгновение спустя, в его руке, откуда ни возьмись, появилась длинная курительная трубка, из которой потянулась тонкая, переливчатая струйка разноцветного дыма.
Больше оружия при нём не оказалось — он показал это без слов, резко крутанувшись вокруг своей оси и, смешно зажав трубку зубами, похлопав себя ладонями по бокам и груди.
Я кивнула, но топор не выпустила — напротив, прижала его крепче к груди.
Незнакомец сделал вид, что не заметил, и, скользнув взглядом по разрушенному двору, заговорил сладким, словно мёд, голосом:
— Хозяюшка, вижу я, нужна тебе помощь.
Слова его прозвучали будто на чужом наречии — я не сразу поняла смысл. Незнакомец хитро прищурился и растянул губы в улыбке, обнажив острые, точно у зверя, клыки.
— Что ж ты, хозяюшка, молчишь? Али водицы в рот набрала?
— Зачем спрашиваешь, Благородный человек, коли сам всё видишь, — хрипло и недоверчиво молвила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Но гарь, витающая над деревней, будто осела в груди, и слова давались с трудом.
Кто знает, что у такого на уме.
Чужак сделал долгую, глубокую затяжку через трубку, не сводя с меня глаз, а затем медленно выдохнул в мою сторону несколько пушистых, точно облака, дымных колец.
Белоснежные клыки вновь блеснули в его улыбке.
— Мне надобно услышать просьбу о помощи от тебя, — промолвил он. — Ведь это на твой зов я и явился.
Я опешила. С самого нападения я не произнесла ни слова, ни вскрика. Даже не открыла рта, когда чужая сабля пронзила поочерёдно отца и мать, окропив меня их кровью. Не кричала и тогда, когда озверевшие мужики, гогоча, потащили мою младшую сестрицу к сеновалу. Лишь схватила старый топор и побежала следом, размахивая им, точно саблей.
Горло сжимала невидимая рука, и если бы Незнакомец не заговорил первым, мои уста остались бы заперты навек.
— Помоги… — выдохнула я.
— Добро, — радостно отозвался Незнакомец, хлопнув в ладони и выпустив мне в лицо новую порцию ароматного дыма.
В ту же минуту деревню окутал туман — густой, как парное молоко. Он поднялся из ниоткуда, стремительно, словно живой, скользнул по ногам и растёкся по улицам, заглядывая в каждый закоулок. Никто и ничто не могло от него укрыться.
Крики, звон клинков, стоны — всё поглотил туман.
Я оглохла?
Звенящая тишина накрыла нас, будто одеялом. Казалось, сделай вдох — и кто-то на другом краю деревни услышит его. Холод расползался от груди к пальцам.
Я умерла?
— Всё сделано, Хозяюшка. Принимай работу!
Словно кобыла, вспугнутая ударом кнута, я сорвалась с места и ринулась туда, куда в недавнем часу мужики потащили мою сестру.
Только бы она была жива!
Сестрица, вся подобравшись и скукожившись, будто желая исчезнуть с лица земли, забилась в дальний угол за стогом старой соломы. Зажав платок зубами, она в ужасе таращилась в противоположный угол сеновала — даже не заметила меня.
Двое мужиков, ещё недавно веселящиеся и упивавшиеся кровью, которую сами проливали, теперь лежали там, куда смотрела сестра. Подрагивая, как обезглавленные петухи, тела забрызгивали багровой кровью стены и сено. От стойкого, тяжелого запаха крови подступила тошнота.
— Сестрица! Сестрица! — я звала её, пока она наконец не подняла на меня глаза.
Жива. И на том спасибо.
Я бегала из двора во двор, из избы в избу. Кто-то был жив, кто-то мёртв, но главное — ни один басурманин не остался на этом свете. Ещё недавно они чувствовали своё превосходство над простым людом, не умеющим держать оружие, а теперь лежали обезглавленные, беспомощные, никчёмные куски плоти.
Мальчишка, осиротевший за день, яростно пинал ногами мёртвое тело и рыдал. Хотелось подойти, утешить, но за спиной раздался елейный, тягучий голос:
— Ну что, Хозяюшка, все полегли али кто остался?
— Все, — выдохнула я, вытирая с лица пот и сажу. Смотреть в глаза Незнакомцу было боязно, особенно теперь, когда я видела, на что он способен. — Не знаю, как и благодарить тебя, Владыка…
Улыбка его изогнулась, точно змея на солнце, и стала куда хищнее.
— Тю! Делов-то на каплю воды в море. Вот давеча в поле, за десяток вёрст отсюда, настоящая битва была — услышишь ещё. Но коли об оплате речь зашла, то платой мне будешь ты, голубушка.
Увидев, как я попятилась, Незнакомец, похоже, только развеселился.
— Что ж ты, девица, испужалась? Али думала, что я задарма стану помогать? Не-ет, так дела не делаются. У всякого дара — своя цена. Много ли, мало ли, а плата быть должна.
— Но разве не надо было заранее обговорить эту плату? — пискнула я, чувствуя,  как страх подбирается к самому сердцу. — Коли не было оговорено…
Незнакомец усмехнулся, обнажив клыки, и в его глазах блеснула тёплая насмешка:
— Хитрая лисица, — сказал он мягко, будто похвалил. — Пытаешься старого лиса перехитрить? Похвально, да рано тебе ещё — хвост у тебя не отлежался, шерстка вся юная, молоком от тебя тянет.
Он говорил неторопливо, будто забавлялся каждым словом.
— Тебе помощь надобна была — мне ж ты сама. На том и сговор состоялся. Всё чин по чину, без обмана. Слово вслух ли молвлено, али шепотом — не велика разница.
Я хотела возразить, но из горла вырвался лишь слабый писк. Незнакомец и бровью не повёл.
— Условия соблюдены, — молвил он, пряча курительную трубку в рукав. — Посему не серчай, голубушка, но теперь идти тебе со мной.
С этими словами он ласково, почти по-отечески, потрепал меня по макушке. Мир потемнел — я упала оземь.
Была девицей — стала лисицей.
Удовольствие скользнуло по лицу Незнакомца. Пока я не успела опомниться, он подхватил моё пушистое тельце, спрятал за пазуху и зашагал прочь, к выгоревшей окраине деревни.
Больше я домой не возвращалась.