Счастье в единстве с Бесконечностью в присутствии

Я вам так скажу: времена меняются, цивилизации переселяются, планеты осваиваются, а квартирный вопрос, сырость в стенах и тоска по чему-то бесконечному переживают даже во времена звездной экспансии человечества.

Это случилось в пятом тысячелетии. Не могу сказать определенно:
-Слава Богу, что мы с вами до этого времени не доживем или наоборот, как жаль, что мы приложили все свои старания, но у нас ничего так и не получилось...
  В одном из старых жилых секторов орбитально-поверхностной колонии «Гелиос-17», где земляне уже давно обжились, киборги обзавелись  человеческими привычками, а искусственный интеллект коммунальной службы научился отвечать жильцам с тем оттенком холодного участия, который раньше считался  одновременно привилегией и плохим тоном чиновников.

Был там, в секторе С-5, один жилой блок, где регенераторы воздуха вздыхали, как древнегреческие  философы, когда их слова подходили к границам  интеллектуальных возможностей своей эпохи,  ремонтные  летающие дроны подобно ангелам из футуристических сновидений оценивали срок эксплуатации  купольных блоков по износу шарниров, возможно таким образом, делали  намеки жителям, что их мировоззренческие компоненты сознания  тоже не вечны.
Владельцы кумбаосов синтетического питания  здесь слыли большими знатоками  внутренней организации души и  устройства процессора киборга последней модели, даже  больше, чем иной лицензированный психоконсультант, прибывшего сюда  с материковой планеты.

И вот в этом секторе, обитал некто Аркадий Петрович Блюмов.
фамилия и имя, как вы понимаете весьма в очень древней форме, не то, что там RQ-6767- VJ-1 или что-то вроде: IUY-9099080X

Человек, надо заметить, вполне соответствующий  своей фамилии и имени, старомодный, несмотря на  5-ти тысячелетию эпоху.
Он был один из немногих,  тех, кто и в мире квантовых архивов все еще аккуратно складывает бумажные заметки в ящик стола, словно не доверяет вечности без шуршания.

Жил он на пятом уровне жилой  спиралевидной башни, которая, казалось, проектировалась не инженерным ИИ, хорошо просчитанным  проектом, а  лишь  по вдохновению архитектора, пережившего неудачную любовь в невесомости.
Переходные галереи изгибались так, будто избегали прямых ответов, лифт ворчал на всех языках системы, а обзорный иллюминатор на площадке показывал соседний модуль под таким углом, словно весь тот многотонный блок вечно собирался съехать со своей орбиты и унестись в космос на любом попутном космолете.

Аркадий Петрович служил архивным счетоводом в Объединенной Конторе Учета канцелярских, интерфейсных и умитрандигетеральных принадлежностей.
 А это, поверьте, такая должность, на которой человек ежедневно соприкасается с вечностью в виде цифр, с тленом в виде устаревших форматов и с отчаянием в виде отчетности.
 Даже люди,  полностью подчиненные своему правому полушарию на такой работе, выглядят так, словно у них болели одновременно все тридцать два инпланта.

Жалованье он получал вполне достаточное, чтобы не быть занесенным  в категорию социально уязвимых, но совершенно недостаточное, чтобы чувствовать себя при этом счастливым.
Его служебный БИ-плащ пребывал в том возрасте, когда ткань уже не скрывает жизненный опыт владельца, его  БИ-ботинки обладали солидным стажем терпения, а электронный ТУ-кошелек напоминал человека твердых убеждений: разблокировался редко и лишь после долгих нравственных переговоров.

Но была у Аркадия Петровича одна роскошь, которую не могли, даже в той эпохе, обложить   налогом: ни администрация колонии, ни поставщики кислорода, ни сама жизнь на не очень приветливой планете.
По вечерам, после пыли от длинных кейс-архивов, финансовой скорби и общения с таблицами, он садился у обзорного  БР-ИЛЛЮМИНАТОРА , активировал режим прозрачности, ставил рядом чашку дешевого, приготовленного из специально разводимого здесь лишайника, кап-чая и смотрел в космос.

Вот так запросто. Без допуска к обсерватории, без научной степени и без личного звездолета. Просто устанавливал свой частный канал связи с бесконечностью.

Вид, правда, открывался не элитный.
Полнеба заслоняли стыковочные фермы, транспортные трассы, рекламные ЦУР-голограммы и хвосты служебных шаттлов.
Иногда пространство перечеркивали грузовые караваны, иногда мигали навигационные маяки, довольно часто весь величественный космос портили коммунальные дроны, летавшие так деловито, словно именно они и создали этот мир по смете.

Но между двумя огромными техническими куполами оставался узкий проем, где можно было разглядеть настоящий звездный провал — глубокий, темный, мерцающий.
Всякий раз, когда Аркадий Петрович находил там одну особенно яркую  звезду, не исчезающую в световом шуме колонии, ему казалось, что его тесный жилой СА-модуль становится просторнее, а к его телу присоединяли дорогостоящие антигравитаторы, которые позволяли   ему самому определять степень притяжения к материальному субстрату.

Вот удивительное дело: КАМАТ-ложе та же, УРЗА-стол тот же, КАП-чай тот же, а человеку вдруг делается так, будто внутри у него открыли шлюз в вечность.

В такие минуты он улыбался той застенчивой улыбкой, какой улыбаются люди, у которых почти ничего нет, кроме внутренней тайны.
На языке философов, психологов и системных аналитиков он этого, конечно, не выразил бы в доступной и компактной формуле   для другого Я-сознания.
Он просто думал, что существо, наверное, не так уж одиноко, если к нему, в виде длинного звездного туннеля, протягивает руку сама Бесконечность.

В соседнем СА-модуле, отделенном от его КУ-комнаты перегородкой тоньше человеческой гордости и по самым низким  строительным нормам, жила Лиза Марель, тоже придерживающейся старых форм персональных индексов.

Формально — преподавательница музыкальной эстетики и акустической культуры.
Практически — женщина, которая учила детей состоятельных землян переселенцев и обеспеченных киборгов играть на старинных инструментах, чтобы все они  могли говорить своим  гостям: «Мы, знаете ли, не только апгрейдами интересуемся, но и культурой».

Лиза была бедна с той элегантностью, которая удается только женщинам, благородным натурам и вещам, уже почти вышедшим из употребления.
Ее БИ-плащ имел вид воспоминания о ХТР-плаще, а домашний БИ-комбинезон побеждал моду тем, что решительно не принимал участия в её капризах.

Но у Лизы, как и у Аркадия Петровича, была своя привилегия перед миром.
Она могла конструировать звуки в музыку.

Да, и в пятом тысячелетии находились люди, которые играли не на нейронных панелях и не на программируемых кванто-звуковых полях, а на настоящем клавишном инструменте — старом синт-фортепиано переходной эпохи, чудом сохранившемся со времен первых колоний.
ДЛ-аппарат этот страдал одышкой в нижнем регистре, капризничал в верхнем и временами издавал такие звуки, будто вспоминал о гарантийном пожизненном обслуживании с личной обидой.
Но в руках Лизы даже  хронические болезни Синт-фортепиано превращались в музыку.

Когда по вечерам жилой ХИ-блок уставал от сигналов, бытовых споров, детских учебных симуляторов и сумятицы сервисных ботов, из-за перегородки начинали плыть не на что непохожие необычной конструкции  звуки.
Сначала затихали люди.
Потом снижали громкость киборги.
Потом даже старый уборочный дрон в коридоре переставал скрести  своими щетками  пол и стоял неподвижно, как будто в нем внезапно  активировалась потребность в различении нетипичных  для его программного модуса  звуковых сигналов.

Аркадий Петрович слушал.

Названий звучащих музыкальных конструкций  он не знал, в РУ-композиторах  постоянно путался, а слово «ЛА-соната» по-прежнему вызывало у него ощущение дорогого, редкого  какого-то рода изысканного питательного субстрата.
Но, слушая Лизу, он испытывал чувство, которое нельзя было занести ни в электронный КА-реестр, ни в ЮЧА-налоговую декларацию.
Ему казалось, что ТУ-стены перестают быть ТУ-стенами, Ву-потолок поднимается, КАП-чай делается благороднее, а его собственная жизнь — с Хи-конторой, ЦБР-таблицами, цифровыми ШК-подписями и усталостью — вдруг соединяется с чем-то бесконечным, важным и, что особенно трогательно, совершенно бесплатным допуском.

И вот однажды, в конце одного холодного орбитального сезона, когда внешние БЗР-щиты колонии трещали под потоком микрометеорной пыли, а климатическая МК-система заключила против жильцов временный союз с сыростью, управляющий БП-комитет сектора сообщил важную новость:

— Завтра,  прибудет ЧУ-инспектор из Жилищного Консорциума. Будет смотреть ХИ-модули, ТГ-теплоизоляцию, Су-вентиляцию и вообще социально-психологический бытовой облик всего населения. Всем иметь приличный ЗРБ-вид!...

Это известие вызвало в ХИ-блоке то особенное оживление, которое производит лишь инопланетная  проверка.
Семейные жильцы начали прятать неисправные пищевые ТГ-синтезаторы, одинокие жильцы — неучтенные УП-бутылки ферментированного бета-кефира-RU, киборги — несертифицированные модификации ментальных РП-модулей, а управляющая ИИ, словно  очень практичная женщина, взялась скрывать саму действительность, не жалея на это  ЗБ-ресурсы.

Аркадий Петрович с тревогой осмотрел свой СА-модуль.
УРЗАТ-Стол был честен,своей пустотой, но стар.
Световая ИР-штора была чиста, но местами до того прозрачна, что казалась философским высказыванием об иллюзии того, что мы называем "реальностью".
На спинке МЕ-кресла висел воротничковый Ку-модуль, утративший веру в самоочистку.
На ФЯ-полке лежали три ТР-книги: два МКТ-справочника по архивному Б-учету и один старый томик ХША-стихов, купленный в ту далекую пору, когда молодость еще не считала расходы с такой подозрительностью.

И тут взгляд его упал на стеновую ДЛ-панель.

Вернее, на трещину в гермошве, которая тянулась сверху вниз с таким видом, будто жилой ХИ-блок пытался оставить жильцам свое предсмертное признание.
Аркадий Петрович давно к ней привык, как привыкают к собственным неисполненным надеждам.
Но ЧУ-инспектор, ясное дело, не оценит в ней ни художественной выразительности, ни символической глубины.

— Нехорошо, — пробормотал он.

И в ту же минуту из-за перегородки донесся кашель Лизы.
Не театральный, не жеманный, а короткий, сухой, упрямый кашель, как диалог с постоянной сыростью, усталостью и дешевыми ЮЮ-фильтрами.

Аркадий Петрович постучал.

— Простите, Лиза Марель… вам не нужен КУУ-врач?

Изнутри ответили:

— КУУ-Врачу нужен панкрипта.
А мне нужен весенний климатический ТР-цикл и БА-санаторий на планете Земля.
Но поскольку ни того ни другого в и пределах ХИ-блока, ни СА-модуля не наблюдается, я ограничусь ХАР-шарфом и остатками своей витальной энергией..

Она открыла СТ-дверь.

СА-модуль её был еще скромнее, чем у него, но казался светлее благодаря тому особому искусству, с которым некоторые женщины умеют примирять нехватку средств с порядком.
На синт-фортепиано стояла ШМ-ваза без ЭМ-цветов, на ГЕ-стуле лежали Ман-партитуры,
а у ЧП-вентиляционной решетки сушились тонкие сенсорные ЗГ-перчатки, такие легкие, словно были предназначены не для рук, а для хранения  последних вздохов.

— Вы нездоровы, — сказал Аркадий Петрович.

— Я музыкальна, — ответила Лиза.
 — В наше время это почти одно и то же, только свою болезнь никому не продашь даже за микротаны.

Он засмеялся — робко, как человек,  который только   в свои  сто пятидесятилетнем возрасте вдруг вспомнил, что есть такая эмоция в человеческом пси-регистре.

И тут Аркадий  Петрович на мгновение замирает, так как замечает в углу ее СА-модуля такую же трещину,что и в его Са-модуле, только  гораздо шире.
Настолько шире, что в ней угадывалось уже не  предсмертное признание ХИ-блока, а скорее ультиматум всей иноземной колониальной  эпохе.

— ЧУ-Инспектор, — сказал он мрачно, — вас тоже осмотрит.

— Пусть, — ответила Лиза. — Я не боюсь ЧУ-инспекторов.
Я боюсь только одного: что однажды перестану слышать музыку внутри себя прежде, чем успею транслировать её наружу.

Этой ночью Аркадий Петрович  не смотрел на звезду в  ТР-иллюминатор своего Са-модуля..
Он сидел за УРЗА-столом и производил самые тяжелые вычисления своей жизни.
На одной чаше весов лежали восемьдесят энергетических ГИ-кредитов, отложенных за полгода на новый ИП-термоплащ.
Старый уже не защищал от навязчивого холода, а лишь своевременно и настойчиво информировал владельца о температуре  окружающей среды.
На другой чаше находились трещина, кашель Лизы, завтрашний ЧУ-инспектор и смутное, но настойчивое чувство, что иногда существо обязано чинить не только собственную ТУР-судьбу.

Утром он отправился не в БХК-контору, а к СИ-технику по имени Семен-7 — БМ-киборгу ремонтной серии, который был так предан к технической инструкции,будто видел в ней священное писание.

— Можно за день исправить две ДЛ-панели? — спросил Аркадий Петрович.

— Если конструкции Са-модуля не будут сопротивляться, — ответил Семен-7 металлически-философским тоном.

— А если средств мало?

— Тогда исправим так, чтобы ЧУ-инспектору понравилось, при этом степень герметизации 2-х Са-модуля будет в диапазоне 1-АR уровня, то есть с гарантией на 46 234 347 секунды.

К вечеру трещины были загерметизированы, отполированы и приведены в то состояние внешней  добродетели, которое общество обычно предпочитает истинному состоянию дел.
За работу  БМ-киборг Семен-7 взял все восемьдесят  энергетических ГИ-кредитов и, просканировав старый БУ-плащ Аркадия Петровича, спросил:

— Холодный сезон, чем вы будете преодолевать?

— КУЭР-практикой по задержки дыхания, — ответил тот.

На следующий день прибыл ЧУ-инспектор — высокий РАГ-чиновник с височными ЗБ-имплантами, похожими на два официальных сомнения.
Он долго ходил по ВУАП-сектору, проверял ТЖ-швы, сканировал воздух, заглядывал в АГ-узлы СУЦ-отопления и держался так, будто лично отвечал перед Советом ИИП-Колоний за каждую неучтенную молекулу пыли.

Когда он вошел в СА-модуль Лизы, она стояла у своего ГИ-инструмента в темном РУТ-платье, выпрямившись, как свергнутая, но не сломленная королева маленькой, с очень ограниченными собственными ресурсами, внутренне суверенной очень милой цивилизации КА-класса.

ЧУ-Инспектор осмотрел ДЛ-панели,  многозначно кивнул и вдруг остановился у синт-фортепиано.

— Вы конструируете звуки? — спросил он.

— Когда соседи не ругаются с ярко выраженными проявлениями технологий и  когда Вселенная даёт сигналы, что расположена к МАА-искусству, — ответила Лиза.

ЧУ-Инспектор неожиданно улыбнулся.

— Моя сестра была музыкальным ГАР-педагогом. Она работала с детьми на Титане.Правда не так долго, чтобы получить большую КЕ-субсидигамму.

Это была, вероятно, самая человеческая фраза, которую позволил ему его должностной БР-протокол за последние десять лет.

— СДЕЛАЙТЕ КАКУЮ НИБУДЬ ЗВУКОВУЮ КОНСТРУКЦИЮ , — попросил  он.

Лиза села и заиграла.

Что именно, Аркадий Петрович, стоявший за дверью, не знал.
Но звуковая конструкция  была такая, будто кто-то открыл все БРС-шлюзы в Вечность.
В ней было и темное сияние Космоса, и усталость старых модулей, и износостойкость ЛПР-вещей, переживших свой срок службы, и тихая гордость тех, кому нечем похвастаться, кроме чего-то неуловимого и  невыразимого.

ЧУ- Инспектор стоял неподвижно.
Потом кашлянул, отключил служебный МВ-сканер, посмотрел в ТР-иллюминатор и произнес тем голосом, которым обычно утверждают САГ-бюджеты:

— ЖЗЛ-Сектор требует улучшений.
Я распоряжусь заменить ПР-изоляцию, усилить ЧХ-обогрев и пересмотреть ДДТ-нормативы влажности. Здесь недопустимые ЖИ-условия.

И ушел быстро, словно служебное положение не позволяло ему надолго задерживаться в собственной человечности.

Вечером Лиза постучала к Аркадию Петровичу.

В руках у нее был сверток.

— Это вам, — сказала она.

Аркадий Петрович вздрогнул.
После вчерашних расходов любой сверток выглядел либо как роскошь, либо как хрупкая надежда.

— Что это?

— Лунные ТХ-круассаны, — ответила Лиза. — Слоеные, почти по старо-земному рецепту.
Меня сегодня угостили ученики.
Один мальчик-киборг с очень вероятно благородной материнской платой решил, что БЗ-искусство следует поддерживать не только аплодисментами и ПАН-КРИПТАМИ.

И вот в тот вечер, в бедном СА-модуле на пятом уровне старого ХИ-сектора, Аркадий Петрович пил КАП-чай вместе с Лизой.
Они сидели у обзорного ТР-иллюминатора, и смотрели на ту самую яркую звезду, которая пробивалась сквозь свет ГШ-станции, трассы МКС-кораблей и бытовую суету пятого тысячелетия.

И Аркадию Петровичу вдруг показалось, что звезда — хотя у звезд, как известно, нет ни рук, ни намерений — все-таки каким-то непостижимым образом помахала ему своей ручкой.

И в этот миг он пережил свое единство с Бесконечностью.

Не в одиночку.
Не через прибор.
Не через официальную доктрину космического братства.
А через чашку дешевого КАП-чая, через слоеную БР-булочку, через особой конструкцию звуковых сигналов за тонкой ЛД-стеной, через кашель бедной женщины и через то тихое чудо, когда рядом с тобой кто-то еще смотрит в ту же самую бездну, что ты — и не боится её, а только слегка касается твоей руки.

А это, если хотите знать, и есть счастье.

Потому что счастье в любом тысячелетии — не в том, чтобы жить без трещин.
Это, прямо скажем, недоступно ни людям, ни киборгам, ни целым колониям.
Счастье — это когда сквозь все эти трещины в тебя вдруг заглядывает бесконечность.
И рядом находится кто-то, кто так же переживает её вместе с вами...