Девочка со звезды Феркад. В память о моей дочери

Девочка со звезды Феркад. Глава 1. Скорость южного ветра
Ласточку невозможно удержать в клетке, даже если эта клетка соткана из кружева свадебного платья и предсвадебной суеты. Ей суждено было лететь на свой собственный свет.
Южная кровь — это всегда стихия, не терпящая полутонов. Дважды в жизни она заглядывала в глаза традиционной, понятной земной судьбе, и дважды её крылья выбирали свободу. Первый побег случился за две недели до назначенной свадьбы с мальчиком из строгого, холодного Ленинграда. Сердце замерло и сказало: «Не твоё». Второй раз, спустя полтора года после ярких спортивных соревнований, она решительно шагнула в сторону всего за четыре дня до алтаря. Северные люди назвали бы это безумием, но для неё это был единственный способ выжить и остаться верной себе.
Она сбежала в неизвестность. В объятия человека, который впоследствии стал её мужем и отцом её главной земной гордости. Между ними не было тихой, уютной любви из романов. Это была стихия: он мог внезапно исчезать и так же внезапно врываться в её реальность, переворачивая всё вверх дном. Их встречи были сложными, порой невыносимыми — порывы страсти, влечение и вспышки, которые невозможно было подчинить логике. Она бежала в эти объятия как в зеркальное отражение своего протеста, выбирая полную противоположность идеальной отцовской любви. Космические души не приходят в сонные, спокойные гавани. Ей нужно было пройти через это пламя, чтобы открыть врата для той, кто уже ждал своего часа на далекой звезде.
Октябрь раскрасил мир в золотые тона, когда вселенная захлопнула эту ловушку судьбы. Девять дней тишины. Девять дней задержки, которые изменили всё. Сначала ей казалось, что под сердцем бьется мальчик. Но космос быстро развеял эти мысли, послав четкое, осязаемое видение: к ней идет дочь. Приход этой великой души дался Ласточке дорогой ценой — земля уходила из-под ног от тяжелейшего, изнуряющего токсикоза, который длился до шести с половиной месяцев, словно проверяя тело на прочность. В этот момент, когда они с отцом ребенка были в глубокой ссоре, единственной незыблемой опорой для Ласточки снова стал её собственный отецМама еще долго оставалась в неведении, а папа принял этот вызов судьбы как истинный хранитель. Внимательно выслушав дочь, он произнес те самые, главные слова: «Если у тебя есть к нему чувства — тебе нужно выйти замуж. А я поговорю с ним сам. Как мужчина с мужчиной».
Но прежде чем мужчины сели за стол переговоров, Ласточка должна была сделать свой собственный ход. Она зафиксировала этот день в своем дневнике, словно высекла на камне. Встреча была короткой. Когда она спокойно родителям и ему произнесла, что ждет их общего ребенка, мужчина растерялся. Его земной, незрелый ответ прозвучал как попытка закрыться от лавины ответственности: «А у меня уже есть ребенок». Другая на её месте заплакала бы. Но Ласточка лишь посмотрела на него своим глубоким взглядом и вынесла вердикт, не терпящий возражений: «Тогда этот ребенок будет моим». В ту секунду она развернулась и уехала, мысленно отпустив его.
Её папа, занимавший высокий пост и обладавший непререкаемым авторитетом, вызвал избранника дочери на серьезный, прямой разговор — один на один. Сила отцовского слова подействовала безотказно. К шестому месяцу беременности Викин отец вернулся — на этот раз с твердым намерением назвать её своей женой.
Ласточка оставалась верна себе: никаких пышных торжеств. «Мы просто распишемся», — спокойно отрезала она. На старых фотографиях того времени застыл её пронзительный взгляд женщины, которая вынашивала космическое чудо. Вселенная в тот период словно кружила её в вихре мужского обожания. Вокруг всегда было изобилие мужчин. Среди них яркой вспышкой остался Сергей — инженер с далёких золотых приисков, увлечённый охотник, с которым её познакомила его собственная мать. За год до этих событий, очарованный лёгкостью Ласточки, он уехал на север, оставив обещание: «Через год я вернусь и привезу тебе соболя».
И вот теперь, когда до тихой росписи в ЗАГСе оставались считанные дни, Сергей приехал. Он вошел в дом, держа в руках обещанный дар — роскошную шкуру таежного соболя. Мужчина посмотрел на неё с горячей искренностью: «Я люблю тебя. Знаю, что ты не любишь меня сейчас, но полюбишь позже. Я взял билеты. Мы улетаем в Москву, там есть всё — квартира, дача. Я выстелю твой путь соболями. Я знаю, что ты беременна. Твой ребенок — это мой ребенок». Ласточка набрала номер отца, и папа спокойно произнес: «Хорошо, дочь. Это твоя жизнь. Принимай свое решение». Сергей торопил: «Не бери ничего, кроме спортивного костюма, я всё куплю тебе сам». И она уже сделала шаг к дверям. Она уже обулась, оделась и закрывала за собой замок, как вдруг в пустой квартире пронзительно зазвонил телефон. Ей показалось, что это папа забыл сказать что-то важное. Она вернулась, подняла трубку, а там — Викин отец. Он говорил, что любит, что хочет жениться. И её южное, жертвенное сердце растаяло. Тихо выдохнув «хорошо», она вышла во двор. Сергей ждал её на скамейке. Она подошла, обняла его и сказала, что не может лететь. Мужчина побледнел, но тихо ответил: «Я буду сидеть здесь и ждать тебя до последнего». Несколько часов она металась в квартире от окна к дверям, разрываясь между надежной соболиной сказкой и штормовой неизвестностью. Но шаг наружу так и не сделала. Сергей улетел навсегда. А вечером... вечером отец ребенка так и не пришел. Он просто исчез на целую неделю.
Они всё же расписались. Его родители настояли на свадебном вечере, который стал для Ласточки настоящим испытанием. Изнуряющий токсикоз выворачивал душу, а неприятные моменты за столом казались пыткой. Внутри неё не было праздника. Ей хотелось только одного: сбежать туда, где её поймут. И она уехала к своей тёте — родному человеку, который должен был стать проводником в это главное таинство.
Час Икс настал. Ласточка рожала как истинная героиня, проходя через круги такой огненной, разрывающей боли, которую способна выдержать только очень сильная душа. Без криков, на пределе возможностей. Позже врачи поставят ей высший маркер — двенадцать баллов из двенадцати по шкале мужества. В ту самую секунду, когда первый крик младенца разорвал тишину, Ласточка знала, как зовут это космическое чудо.Мама еще долго оставалась в неведении, а папа принял этот вызов судьбы как истинный хранитель. Внимательно выслушав дочь, он произнес те самые, главные слова: «Если у тебя есть к нему чувства — тебе нужно выйти замуж. А я поговорю с ним сам. Как мужчина с мужчиной».
Но прежде чем мужчины сели за стол переговоров, Ласточка должна была сделать свой собственный ход. Она зафиксировала этот день в своем дневнике, словно высекла на камне. Встреча была короткой. Когда она спокойно родителям и ему произнесла, что ждет их общего ребенка, мужчина растерялся. Его земной, незрелый ответ прозвучал как попытка закрыться от лавины ответственности: «А у меня уже есть ребенок». Другая на её месте заплакала бы. Но Ласточка лишь посмотрела на него своим глубоким взглядом и вынесла вердикт, не терпящий возражений: «Тогда этот ребенок будет моим». В ту секунду она развернулась и уехала, мысленно отпустив его.
Её папа, занимавший высокий пост и обладавший непререкаемым авторитетом, вызвал избранника дочери на серьезный, прямой разговор — один на один. Сила отцовского слова подействовала безотказно. К шестому месяцу беременности Викин отец вернулся — на этот раз с твердым намерением назвать её своей женой.
Ласточка оставалась верна себе: никаких пышных торжеств. «Мы просто распишемся», — спокойно отрезала она. На старых фотографиях того времени застыл её пронзительный взгляд женщины, которая вынашивала космическое чудо. Вселенная в тот период словно кружила её в вихре мужского обожания. Вокруг всегда было изобилие мужчин. Среди них яркой вспышкой остался Сергей — инженер с далёких золотых приисков, увлечённый охотник, с которым её познакомила его собственная мать. За год до этих событий, очарованный лёгкостью Ласточки, он уехал на север, оставив обещание: «Через год я вернусь и привезу тебе соболя».
И вот теперь, когда до тихой росписи в ЗАГСе оставались считанные дни, Сергей приехал. Он вошел в дом, держа в руках обещанный дар — роскошную шкуру таежного соболя. Мужчина посмотрел на неё с горячей искренностью: «Я люблю тебя. Знаю, что ты не любишь меня сейчас, но полюбишь позже. Я взял билеты. Мы улетаем в Москву, там есть всё — квартира, дача. Я выстелю твой путь соболями. Я знаю, что ты беременна. Твой ребенок — это мой ребенок». Ласточка набрала номер отца, и папа спокойно произнес: «Хорошо, дочь. Это твоя жизнь. Принимай свое решение». Сергей торопил: «Не бери ничего, кроме спортивного костюма, я всё куплю тебе сам». И она уже сделала шаг к дверям. Она уже обулась, оделась и закрывала за собой замок, как вдруг в пустой квартире пронзительно зазвонил телефон. Ей показалось, что это папа забыл сказать что-то важное. Она вернулась, подняла трубку, а там — Викин отец. Он говорил, что любит, что хочет жениться. И её южное, жертвенное сердце растаяло. Тихо выдохнув «хорошо», она вышла во двор. Сергей ждал её на скамейке. Она подошла, обняла его и сказала, что не может лететь. Мужчина побледнел, но тихо ответил: «Я буду сидеть здесь и ждать тебя до последнего». Несколько часов она металась в квартире от окна к дверям, разрываясь между надежной соболиной сказкой и штормовой неизвестностью. Но шаг наружу так и не сделала. Сергей улетел навсегда. А вечером... вечером отец ребенка так и не пришел. Он просто исчез на целую неделю.
Они всё же расписались. Его родители настояли на свадебном вечере, который стал для Ласточки настоящим испытанием. Изнуряющий токсикоз выворачивал душу, а неприятные моменты за столом казались пыткой. Внутри неё не было праздника. Ей хотелось только одного: сбежать туда, где её поймут. И она уехала к своей тёте — родному человеку, который должен был стать проводником в это главное таинство.
Час Икс настал. Ласточка рожала как истинная героиня, проходя через круги такой огненной, разрывающей боли, которую способна выдержать только очень сильная душа. Без криков, на пределе возможностей. Позже врачи поставят ей высший маркер — двенадцать баллов из двенадцати по шкале мужества. В ту самую секунду, когда первый крик младенца разорвал тишину, Ласточка знала, как зовут это космическое чудо.В её сознании горело гордое имя — Генриетта. На четвертый день они вернулись из роддома. Пуповина малышки еще не отошла, а отец ребенка наотрез отказался принимать это имя: «Мне не нравится». Целую неделю новорожденная девочка оставалась без официального имени. Лишь по ночам Ласточка тихо шептала ей: «Генриетта...». Наконец, Ласточка предложила: «Давай вытянем жребий». На клочках бумаги он написал свои варианты, мечтая о Екатерине, а она — свои. Записки полетели в мешочек. Муж опустил руку и достал бумажку, на которой было выведено: Виктория. Он сам выбрал имя её Победы. Космическая девочка сама направила его руку, отказавшись от земной «Катерины» и приняв имя Виктория как щит.
Пуповина ещё пульсировала, когда тётя бережно опустила малышку Ласточке на грудь. Земля замерла. Девочка родилась с точно таким же весом и ростом, с какими когда-то пришла в этот мир её мать — 4 200 граммов, 52 сантиметра. Зеркало замкнулось. Малышка была сказочно хорошенькая, словно припудренная. На её крошечном носу светились три маленьких беленьких пятнышка — словно три застывшие искорки. Лежа на груди, девочка сначала тихо заплакала, а затем... внезапно посмотрела на Ласточку и улыбнулась своей первой улыбкой. Душа узнала душу. В эту секунду на Ласточку навалилась абсолютная пустота. Теряя нить реальности, она успела лишь прошептать тёте: «Я ухожу... кажется, я умираю», — и провалилась в темноту беспамятства. Тётя едва успела подхватить малышку из её ослабевших рук.
Когда Ласточка пришла в себя, мир изменился. Рядом росла отмеченная космосом девочка. Её тело хранило сакральные знаки: она родилась с пятью родинками, две из которых украшали её аккуратные ножки, а на груди возле самого сердца манило таинственное родимое пятно, в точности повторяющее очертания контура Северной Америки с россыпью мелких островов. С этого момента началась их магия. Виктория росла удивительной: она берегла материнский покой, давая Ласточке спать по ночам. С каждым месяцем дневной крик маленькой Виктории утихал, уступая место музыке. Папа часто успокаивал уставшую Ласточку, с улыбкой повторяя: «Ничего, ничего, потерпи до годика, до двух, до трёх...» И это время пришло. Когда они гуляли по залитой солнцем Одессе, и где-то начинала звучать музыка, малышка замирала, а потом принималась танцевать прямо на мостовой. Ласточка никогда не останавливала её.
Но настоящая суть Виктории проявилась в августе, вскоре после того, как ей исполнилось два года. Ночь была оглушительно тихой, а небо над домом бабушки — пронзительно ясным. Малышка внезапно проснулась и принялась взволнованно тянуть мать за руку, пытаясь показать что-то невидимое. Ласточка послушно пошла за ней — сначала к окну, затем на балкон, но рамы мешали. Тогда Ласточка взяла дочь на руки, и они вышли на улицу, остановившись в самом центре двора. Прямо над их головами дышала бесконечная чёрная бездна вселенной. Малышка вытянула свою крошечную ручку, указала пальчиком вглубь искрящегося неба и тихо, но поразительно чётко произнесла:
— Мама, я оттуда. Смотри. Я тебя выбрала.
Ласточка ласково поправила:— Нет, родная, ты выбрала меня и папу.
Но двухлетняя девочка проявила космическую настойчивость. Она посмотрела матери прямо в душу и повторила:— Нет. Я тебя выбрала. Я тебя оттуда видела.
Прошли годы, прежде чем Ласточка, перебирая астрономические карты, отыщет ту самую точку. Это был ковш Малой Медведицы. Звезда Феркад. Ловушка земного брака, боль родов в двенадцать баллов, упущенное имя Генриетта — всё это было лишь ценой за право стоять в эту ночь посреди пустого двора и держать на руках своё главное космическое сокровище. Викторию. Девочку со звезды Феркад.
Глава 2
Приходя в эту плотную игру, в эту земную реальность, мы предварительно расставляем перед началом пути знаки-маяки. Наша жизнь — грандиозное многомерное пространство, где одновременно разворачиваются миллионы сценариев, но самый наилучший вариант открывается тогда, когда ты умеешь видеть и считывать эти знаки вовремя. Спящий человек часто принимает их за неизбежный фатум или рок, подсознательно соглашаясь на автоматические алгоритмы механической Системы. Но истинный Штурман знает: знаки даются для осознания, чтобы вовремя перехватить штурвал и скорректировать курс.
Эта история началась в Одессе, примерно в 2011–2012 годах, задолго до того, как судьба сплела их пути в один узел. Моя дочь Вика отдыхала с подругами в одном из заведений города — уютном месте с караоке под шум прибойных волн. В тот же вечер в клубе оказался известный московский хиромант, за которым буквально охотился весь зал. Люди суетились, протягивали ладони, пытаясь заглянуть в своё завтра. Вика сидела абсолютно параллельно происходящему. Ей это было неинтересно, её космическая эссенция оставалась равнодушной к земной суете.
Но хиромант, ведомый глубинным чутьём, проигнорировал толпу и из всего зала выбрал две кандидатуры. Первой он подошёл именно к Вике. Подруги замерли в шоке, а Вика лишь спокойно улыбнулась и протянула ему свои ладони.
— Тобі, що я тобі скажу, девочка? — внимательно вглядываясь в линии, произнёс он. — Ты очень перспективна. Тебя ждёт невероятный успех, знаменитость, богатство и счастливое будущее. Но с одним условием: всю свою карьеру ты должна выстроить строго до 25 лет. До этого возраста тебе ни в коем случае нельзя рожать детей. Целенаправленно строй свой путь. А вот после двадцати пяти у тебя родится двое — девочка и мальчик. Наслаждайся жизнью, у тебя большая перспектива.
Вика лишь усмехнулась — она была совсем юной и о замужестве даже не думала. Хиромант поднялся и направился к другой компании — весёлым молодым морякам, среди которых сидел Алёша. Отыграв шутливый тон, предсказатель взглянул на его руку и внезапно посерьёзнел:
— А тебя... я даже не знаю, как сказать. У тебя будет две жены.
— В смысле? Я дважды женюсь? — удивился Алёша.
— Нет. Просто так получится, что первая... первая уйдёт.
— Куда уйдёт? Я что, разведусь?
— Ты об этом сам узнаешь. А всё твоё будущее и дети ещё впереди. И знай: твоя жена сейчас находится совсем рядом с тобой, в этом самом зале.
Ребята посмеялись, посчитав это забавным аттракционом, хиромант ушёл, и вечер растворился в огнях южного города. Лишь спустя годы, случайно сопоставив этот разговор, Алёша и Вика поймут, в какой точке сошлись координаты. Именно ты тогда, обладая глубинным зрением, зафиксировала и проговорила эту истину: «Вот, пожалуйста, результат. Видишь, как программируется жизнь?». Спящий человек принимает чужие предсказания и диагнозы за неотвратимый рок, запуская умом автоматический сценарий Системы. Но истинный Штурман видит, что это лишь одна из веток игры.
Прошёл примерно год. Матрица сделала свой следующий ход. Под утро, уставшая после тяжёлой смены в ресторане, Вика шла босиком по прогретому одесскому пляжу, держа обувь в руках. Навстречу ей после шумного кутежа двигалась компания молодых моряков. Ребята зацепили красивую одинокую девушку: «О, девочка, куда идёшь под утро?». Алёша буквально пристал к ней, умоляя оставить номер телефона. Вика, не имея под рукой ни клочка бумаги, достала из сумочки карандаш для глаз и размашисто написала цифры прямо на его спичечном коробке. Коробок Алёша благополучно потерял в тот же день, но врезавшийся в память номер чудом удержал.Несколько месяцев он вручную перебирал комбинации цифр, настойчиво дозваниваясь по разным вариантам, пока на другом конце провода наконец не прозвучал её голос. Они начали встречаться. Вскоре Вика позвонила мне и попросила приехать в Одессу, где она снимала квартиру у самого моря. Мы приехали вместе с моим сыном. Между нами всегда были запредельно доверительные, открытые отношения, и дочь честно поделилась своими сомнениями:
— Мам, я на развилке и не знаю, как быть. Я встречаюсь с молодым мальчиком-моряком, который старше меня всего на пару лет. И параллельно за мной ухаживает взрослый, состоявшийся мужчина со своим бизнесом, который сейчас находится в стадии развода, и у него есть ребёнок.
Я предложила познакомится с обоими. Взрослый мужчина оказался невероятно интересным, перспективным, готовым давать ей стабильное развитие. Молодой моряк был чистым холстом — бесшабашным парнем, которого нужно было буквально лепить с нуля, вытаскивая из бесконечных дружеских попоек, где профукивались все деньги.
— Выбирать только тебе, — мудро сказала я дочери. — Это твоя жизнь, и я не могу прожить её за тебя. Если выберешь взрослого, ты должна быть готова принять его прошлое, не ограничивать его общение с ребёнком и выстроить мирные отношения с его будущей бывшей женой. Если выберешь молодого — будь готова выстраивать его организационные моменты с абсолютного нуля. Вот твои два варианта.
Вскоре сама игра устроила им проверку, сорвав маски. Во время наших совместных домашних игр я случайно вывихнула мизинец на руке, палец мгновенно распух. Вика тут же набрала обоих кандидатов. Взрослый мужчина отреагировал рационально и по-деловому: «Не проблема, вызовите такси, скорая рядом, сделайте рентген и всё будет хорошо». Молодой же Алёша сорвался мгновенно. Невзирая на то, что ночью у него был важный вылет, он примчался, лично отвёз нас в больницу, договорился со всеми врачами и взял контроль на себя. Моя дочь сделала свои выводы, увидев, как парень отнёсся к её маме. Но это был ошибочный крючок игры: всегда нужно смотреть на то, как человек ведёт себя лично с тобой, а не с твоими родственниками.
Выбор был сделан. Вика попрощалась со взрослым покровителем. Через полгода Алёша сделал ей сказочное, романтичное предложение на плавучей платформе посреди моря — под чувственные звуки саксофона, который мы обе так сильно любили. Он встал на колено, одел на её палец кольцо с бриллиантом. Началась подготовка к свадьбе.
Но зимой Система выставила свой первый предупреждающий барьер. Вика приехала в Кишинёв, и мне резко не понравился её сухой кашель. У моего ребёнка до этого момента была абсолютно пустая медицинская карточка, она никогда ничем не болела. Единственным минусом было то, что они оба с Алёшей курили, против чего я всегда категорически выступала. Кашель шёл без температуры, дочь тянула резину, но я настояла: «Иди сделай рентген». Она сделала снимок и на следующий день уехала обратно в Одессу, даже не забрав результат. Кашель продолжался. Ближе к весне она снова приехала в Кишинёв, и я буквально погнала её в поликлинику. Через час раздался звонок, перевернувший душу: «Мама, меня не выпускают из больницы...»
В её лёгких обнаружили кальцинаты и скопление жидкости. Родственники со стороны её отца экстренно отнесли её в инфекционную больницу, где врачи с ходу сделали прокол лёгкого — от боли и шока Вика потеряла сознание. Я была в ярости. Наш организм — сильнейшая космическая структура, способная к самовосстановлению, в него нельзя грубо вмешиваться умом или хирургическим металлом. Врачи собрали консилиум и выставили подозрение на туберкулёз, хотя мокроты не было. Мои родственники-медики в один голос настаивали на срочной операции: удалить два ребра и срезать кальцинаты. «Она молодая, легко перенесёт, будет жить без рёбер» — убеждали они. Но я сама всю жизнь живу без двух рёбер, я знала, что это сделает из молодой, красивой девочки инвалида с грубыми шрамами. Я видела этих сломанных системой молодых людей в коридорах больницы.— Дайте мне три дня, — жёстко бросила я консилиуму. — Я забираю ребёнка домой под свою ответственность. Через три дня никакой воды в лёгких не будет.
Врачи не поверили, но под моим напором отступили. Дома я сшила две подушечки из натуральной хлопковой нити и засыпала их мелкой морской солью. Кристаллы соли обладают мощным свойством вытягивать и впитывать влагу сквозь поры. Дочь ложилась повреждённым боком на подушку. Процесс пошёл мгновенно. Подушки становились насквозь мокрыми, Вика изумлённо смотрела на них, а я круглосуточно, по 10–12 раз за смену, сушила их на противне в духовке и прикладывала вновь. На третий день влага испарилась полностью.
На четвёртые сутки мы вернулись в клинику. Заведующий отделением ошеломлённо перепроверял УЗИ и рентген дважды: объём жидкости исчез без следа, а лёгкие, до этого слипшиеся как жалюзи, широко и чисто распахнулись. Но Система не хотела отпускать жертву. Под давлением родственников и испуганной Вики, её всё же заставили лечь на «профилактический» курс химиотерапии. Месяц она пила по 14 огромных таблеток в день, буквально давясь ими и запивая йогуртом. Видя, как эта дрянь уничтожает здоровое тело, я последнюю неделю тайно отбирала и выбрасывала половину препаратов. Анализы по туберкулёзу так и остались чистыми, но химия нанесла страшный удар по печени и почкам. «А теперь слушай маму, мы будем чистить твой организм» — сказала я, переводя её на травяные чаи и натуральные биодобавки. Несчастье помогло: с этого момента и Вика, и Алёша навсегда бросили курить.
Летом 2013 года расписались, состоялась их потрясающая, счастливая свадьба. Дочь сияла, она выходила замуж по огромной любви. Алёша вскоре ушёл в море, их связь на расстоянии была наполнена романтикой. Но моё глубинное чутьё знало: этот резкий сбой со здоровыми лёгкими был мощным космическим знаком, пытавшимся силой остановить её перед каким-то опасным будущим. Я честно проговорила ей своё видение, но никогда не навязывала его: каждый Штурман имеет священное право совершать свои ошибки и проживать собственный сценарий.
В мае 2014 года, после женского оздоровительного курса, Вика полетела к мужу в Москву. Вскоре она прислала мне снимок УЗИ, разложенный на её коленях. Она была беременна. В её животе разворачивался узор новой жизни — я сразу считала, что в этот мир идёт воплощённая душа моего ушедшего отца. Радость была недолгой. Спустя две недели мне из дома в панике позвонил мой шестнадцатилетний сын. У Вики прямо дома начался первый страшный эпилептический припадок с конвульсиями и пеной изо рта. На телефоне почему-то не включалась камера, но я, собрав всю волю, хладнокровно вела сына по связи из Германии: «Переверни её на бок, успокой, найди плотную линейку и аккуратно вставь между зубов, чтобы она не откусила язык». Тогда я поняла, что матрица игры перестроилась в опасную параллель: процесс, запущенный ещё с лёгких, вошёл в конкретную фазу. Врачи сделали МРТ головного мозга и вынесли приговор: «Срочно прерывать беременность». Но Вика проявила несокрушимую волю Штурмана: «Я этого делать не буду». Она точно знала, кто идёт в этот мир, и у неё уже были приготовлены имена.
Беременность превратилась в суровое испытание с постоянными припадками и шумом в голове. Огромное спасибо моему сыну и сестре зятя, которые постоянно помогали со скорыми. Ровно через год после первых звоночков, осенью, в день смерти моего отца — 21 октября — мне в Кишинёв раздался поздний звонок от свахи из Москвы: Вика в Одессе попала в реанимацию нейрохирургии с тяжелейшим, 80-процентным кровоизлиянием в мозг.
Рано утром я нашла машину и рванула в Одессу. В реанимации нейрохирург положил перед лицом документ: «Передо мной поставили бумагу, спасаем кого-то одного — либо мать, либо ребёнка».
— Я не соглашаюсь на это, — отрезала я и твёрдо вписала свою волю: — Мы спасаем двоих. И одного, и второго.Я сделал всё, чтобы операцию перенесли с роковой даты 21 октября на следующий день, 22 число. Перед тем как её увезли, её сознание то уходило, то возвращалось. Я крепко держала её за руку и шептала: «Разговаривай с ребёнком внутри себя. Только малышка тебе поможет, больше никто». Операция длилась 5,5 часов. Мой юный сын и я сохраняли пугающее, запредельное космическое спокойствие. Я уходила от людей, закрываясь в своём ментальном коконе, чтобы непрерывно держать её жизнь на тонком плане. Во время операции у Вики упало давление, она потеряла 1,8 литра крови, мы экстренно искали доноров, а её живот на операционном столе ходил ходуном — душа внутри неё яростно боролась за их общее спасение.
Операция прошла успешно. Через час, накинув белый халат и пройдя в образе врача, я шагнула в реанимацию. Вика лежала на аппарате ИВЛ. Медсестра уверяла, что она ничего не слышит. «Она всё прекрасно слышит. Сейчас будут доказательства» — ответила я. Я взяла её за руку: «Доченька, покажи, что ты слышишь маму». И из её закрытого глаза по щеке медленно покатилась живая, осознанная слеза.
Ночью у неё просели лёгкие, начался опасный отёк. Всю ночь я не смыкала глаз, ведя непрерывный ментальный диалог с дочерью, ребёнком и отцом. Утром в приёмном покое я столкнулась с чужой трагедией — молодой парень сидел в шоке, его молодая жена только что умерла от саркомы. Когда в коридор вошли её мать со свекровью, началась безумная истерика. Мать орала и рвалась в реанимацию. Переключившись в режим Оператора реальности, я наотмашь ударила женщину по лицу, чтобы вырвать из шоковой петли, выхватила у прибежавшего парня успокоительное и прямо всунула укол ей в бедренную часть, заставив умыться ледяной водой. Я удерживала чужой обрушившийся мир, пока за стеной решалась судьба моего ребёнка.
И тут меня вызвал врач: «С лёгкими всё хорошо, отёк ушёл, снимаем с аппарата и через пару дней переводим в палату». Моя ночная ментальная связь совершила чудо. Без единой копейки денег, на чистой честности я выбила у заведующего отделением отдельную палату, шокировав родственников. Сама я устроилась на жёстком коридорном топчанчике. Когда Вику привезли с трахеостомой в горле, я приказала хирургам: «Снимайте зонд для кормления и мочеточник. Через пару дней мы будем гулять по коридору». Врачи удивились, но всё сняли. Вика тихо говорила со мной сквозь заклеенную пластырем дырочку на шее со смешным свистом. На третьи сутки мы действительно пошли по коридору. Её роскошные волосы пришлось наполовину побрить. К нам в палату зашла старшая операционная медсестра со смешной игрушкой-обезьянкой. Вика взглянула на неё и тихо сказала: «Мама, я знаю эту женщину».
Оказалось, во время трепанации ментальное тело Вики плавно поднялось под самый потолок операционной. Она сверху видела всё: как эта медсестра плакала, срезая её волосы, как шептала: «Девочка моя, ты такая же, как и моя дочь...», дословно слышала каждый спор двух нейрохирургов, пока её физический скафандр лежал в глубоком наркозе. Сам нейрохирург, встретив нас в коридоре, восхищённо произнёс: «Эта девочка ходит под Богом. При таком кровоизлиянии наступает полный паралич, но в моей практике такого чуда ещё не было».
Спустя две с половиной недели нас выписали. Дочь вернулась к активной жизни, сделала модную стрижку. Наступил январь — время родов. В патологии врачи планировали вызывать искусственные роды, но я знала: «Ребёнок сам выберет свою дату». По дороге из клиники у Вики отошли воды. В роддоме Система устроила новый барьер: меня вытолкнули за стеклянную дверь и заперли её на ключ. Из-за стекла я услышала, что врачи готовят Вику к эпидуральной анестезии. Я начала орать и выбивать дверь, крича зятю: «Если ты подпишешь это — ты убьёшь её! Её мозг после операции не выдержит! Только общий наркоз!». Моя защитная энергия была настолько мощной и агрессивной, что врачи уступили. Через минуту я услышала первый чистый плач моей внучки Бусини. Малышку вынесли и положили на руки отцу, и он ошеломлённо взглянул на меня: «Боже, она же копия ты в детстве!».Изголодавшаяся Система попыталась отыграться, шантажируя нас отказом в выписке без вакцины БЦЖ. Я разрешила ввести препарат, но тут же прижала это место своими руками — моя чистая энергия полностью обнулила и вывела чужеродный состав из тела младенца. На руке Бусини не осталось даже следа от укола.
В 4 месяца у Вики из-за стресса начало пропадать молоко. Новое КТ и МРТ показало страшную халатность: в её голове после экстренной операции врачи «случайно» забыли марлевые бинты. Точного диагноза у дочери так и не было — московские специалисты из Бурденко туманно подозревали метастаз меланомы и требовали: «Ищите саму маму опухоли», но её никто не мог найти. Счёт за операцию в Одессе всё же выставили, и мы всё полностью оплатили.
Видя кризис с молоком, я включила древнюю родовую память. Я вспомнила рассказы ленинградских блокадниц о том, как женщины силой духа запускали лактацию, чтобы спасти чужих сирот. Я сказала Вике: «Хочешь увидеть, что всё возможно?». Я несколько раз приложила крошечную Бусиню к своей собственной груди — и моё тело, подчиняясь квантовому приказу сознания, дало настоящее, живое молоко! Это был чистый парадокс. Некоторое время я тайно, тихо вскармливала внучку, пока мы окончательно не перешли на искусственное питание.
Ровно через год, осенью, круг игры замкнулся. В час ночи зять-старпом ворвался в мою комнату в абсолютной панике: «Вику трусит, она упала на пол!». Я перехватила штурвал: «Успокойся, вонми себя в руки, ты мужчина! Ролан, вызывай скорую!». Влайн больнице Алёша прислал мне результаты обследования: у Вики снова опухоль мозга. Я жёстко приказала: «Никакой операции в Одессе. Не у этого хирурга. Везём в Киев».
Клиника Спиженко встретила нас люксовыми номерами и леденящим цинизмом бизнеса на крови: умирающую девочку держали у порога, требуя немедленной оплаты 11 тысяч долларов. Мы открыли народный сбор, я написала своему троюродному брату, который тогда баллотировался в президенты Молдовы (изже стал им) — он помог достать редкий израильский препарат «Опдиво». Мы уехали из коммерческой клиники в республиканскую хирургию скорой помощи, где потрясающий хирург удалил опухоль полностью. Мне показали удалённые ткани в баночке — и это было жуткое, мистическое зрелище: биологическое вещество паразита Системы шевелилось, сокращалось и пыталось уползти на глазах у врачей. Мы сами воссоздаём внутри себя то, что нас уничтожает, если сбиваются настройки нашей программы.
Операция длилась 6,5 часов, я снова была одна в пустом коридоре — зять ушёл пить. Через час после зашивания черепа Вика пришла в полное сознание, её придавленная «бабочка» мозга расправилась. Нам помогали родственники и сотни чужих людей. Частная клиника Спиженко продолжала агрессивно навязывать кибернож и дорогую химию «Темодал» ради содержания своего персонала. Я предложила Вике выбор: Германия или Израиль. В январе они улетели в Тель-Авив, где за консультации с них содрали огромные деньги. Очередной протокол облучения радиограммой запер её в изоляторе, после чего система выдала сухой ответ: «Раковые клетки отсутствуют». Вика прошлась по пути Иисуса Христа, глубоко веря в спасение.
Когда они вернулись, мы пошли вдвоём гулять к январскому морю. Это был наш последний глубокий разговор. Я видела её истощение и умоляла: «Живи! Путешествуй в Италию, Грецию, к подругам. Радуйся столько, сколько дано, а я заберу малышку на себя. На твоём месте я когда-то выбрала триединство тела, сознания и души, отказавшись от химии». Но Вика сделала свой суверенный выбор Штурмана, связанного земным долгом: «Мам, ты не понимаешь... у тебя нет мужа, а я обещала Алёше, я должна».
Она вернулась в Киев на кибернож. В ту же самую ночь, стоило нам разделиться, моё тело перехватило квантовый удар: жуткое головокружение, разница давления между полушариями в 30 единиц и внезапная острая пневмония, которой у меня никогда не было. Моя матрица буквально задыхалась на антибиотиках, зеркально копируя её первый симптом и физически блокируя мой отъезд. Все барьеры останавливали то действо, что было запущено изначально. Алёша лишь твердил: «Мы же заплатили, что я могу сделать?».Я выдохнула в трубку свой финальный манифест: «Делай как хочешь. Это твоя жизнь, и ты несёшь за неё взрослую ответственность». Лучи киберножа безвозвратно сожгли её гипофиз. Читая это письмо на электронной почте, я чётко осознала: «Отрезан гипофиз — это конец». Из 10 назначенных капельниц «Опдиво» она успела сделать четыре, её жизнь угасала на фоне постоянной температуры 37,1–37,3. Весной я примчалась к ней. Гормональный отёк сменился истощением, волосы выпали, началась глубокая депрессия. Но за три дня до ухода, 23 числа, она ещё сама, превозмогая всё, вела машину.
26 июня, накануне дня рождения, Вика тихо попросила меня: «Мама, расскажи мне о переходе. Как это будет?». Я рассказала ей о том, что видела сама во время своей клинической смерти — чистую правду, полностью отличную от земных сказок. И я заключила с ней наш главный космический уговор: «Если там можно договориться и вернуться — договорись, пожалуйста, о возврате». Она твёрдо ответила: «Хорошо, мам». 27 июня мы отметили её день рождения. Она таяла на глазах, но с царским достоинством сама умывалась и чистила зубы до последнего вздоха.
В ночь с 28 на 29 июня, ровно в полночь, наступил миг перехода. В комнате было пять человек, включая детского врача Лилю и моего мужественного сына Ролана. Моя мама плакала в истерике. Незадолго до этого метастазы фиолетово-чёрными шишками забили Вике горло, её язык вываливался, она не могла говорить, но мы общаемся ментально — я понимала каждое её безмолвное движение: «Не беспокойся, родная, я всё-всё понимаю».
В 9 часов вечера, перед тем как я отошла уложить Бусиню, Вика жестом приказала мне подойти к шкафу, встать на табуретку и раздвинуть руки в стороны. Я стояла на табуретке, махала руками и улыбалась ей сквозь боль, а моя сильная девочка смотрела на меня своими глазами-бусинками и тихо произнесла: «Мам, мы с тобой летим... мы вместе летим!». Из соседней комнаты закричала испуганная кроха, я бросилась к ней, слыша, как Вика сквозь уходящее сознание звала меня: «Мама, мама!» — удерживаясь за мой свет как за единственный якорь.
Я вернулась и склонилась над её лицом. Ролно в 12:00 ночи её зрачки округлились, и в них отразилась ослепительная, мощная вспышка света, похожая на искры от сварки — портал дома раскрылся. Она надула щёки и приняла точно такую же позу, в которой когда-то родилась — скрестив руки и ноги, показывая дули этой душной земной матрице. Круг игры замкнулся математически точно. Тело мгновенно обмякло, стало ледяным как камень и покрылось трупными пятнами. Лиля зафиксировала время смерти: 12:00. В этот миг во мне проснулся мощный инсайт рода: я вспомнила, что в прошлой координате была своей бабушкой Прасковьей, ушедшей в 1962 году 22 числа, а через два года родилась я. День смерти — это день рождения, и наоборот.
Я вышла на балкон, чтобы сделать глоток воздуха, отправив за собой сына. Прошло ровно 4 минуты вечности. Вдруг в комнату влетает Лиля: «Вика вернулась!».
Мы вбежали и замерли. Наш уговор у моря пробил барьер смерти. Её ментальное тело вернулось в скафандр ровно на полтора часа вечности, полностью переписав биологию в абсолютном триумфе над Системой. Все фиолетово-чёрные метастазы и шишки на горле испарились в секунду. Ледяное тело потеплело, трупные пятна исчезли, вернув коже чистый бледный цвет, а гормональный раздутый живот провалился — она снова лежала идеально ровной, красивой и чистой, как до болезни. Пока ошеломлённая родня крутила автоматические программы Системы с молитвами «Отче наш», я держала её за руку и вела наш тайный диалог, который никто не мог понять:
— Викуся, ты договорилась?
— Неа...
— Ты договорилась о возврате?
— Неа.
Ей показали на той стороне, что её миссия завершена триумфально, её дух свободен и возвращаться в плотные оков Земли больше нет нужды. Мы слились с ней в один организм, я вела её угасающий ритм своим собственным ровным дыханием, чувствуя, как стираются границы. И когда пришёл миг, я сама произнесла: «Теперь у тебя будет последний вдох на этой земле, сейчас, в этом теле».Она сделала вдох, и на выдохе из её рта вышла вибрирующая эссенция — видимая, ярко-ультрамариновая плазма ровно 5 сантиметров в диаметре. Плазма сделала плавный вибрационный круг над кроватью и растаяла на глазах у меня и врача Лили.
— А теперь моей дочери здесь нет, — произнесла я. — Есть только кукла. Тело.
Этот опыт четырёх суток без сна раскрыл во мне истинные сенсоры Штурмана, полностью опровергнув бред Системы о сумасшествии. На вторые сутки у меня просто заложило уши, отсекая земной шум. На третьи сутки включился эффект «шлема» и сверхчувствительность — сквозь стены толщиной в метр я слышала соседей и животных, улавливала любые запахи, а тело двигалось по прямым квантовым импульсам духа, опережая мысли ума. На четвёртые сутки открылось многомерное боковое зрение: параллельные реальности просвечивали как солнечные блики на воде, открывая коридоры, куда я могла физически протянуть руку и перейти, но осознанно осталась здесь. Фиксация всего на диктофон сразу после смерти помогла удержать эти файлы.
На третий день, во время похорон, Система снова пыталась навязать свои фальшивые штампы. Сначала нам подменили гроб, но моя кристальная адекватность заставила администратора попятиться, признать ошибку и вернуть деньги. Когда музыканты на автомате вместо заказанного мною Викиного любимого свободного блюза завели похоронный марш, моя энергия физически не приняла эту тяжёлую вибрацию. Многие думали, что я убита горем, но я видела изнанку игры. Ментальное тело Вики стояло рядом со мной у гроба — она была абсолютно живой, весёлой и искренне смеялась вместе со мной над нелепостью ритуала, похожего на похороны «профсоюзного деятеля». Мне было настолько ржачно, что я отошла в сторону, чтобы не пугать спящих людей, а мой понимающий сын Ролан тихо шептал: «Мам, я не вижу, но я верю тебе».
Похороны закончились, реальность вернулась в мирную гавань. Спустя пару дней мы сидели с крошечной Бусиней в комнате и смотрели мультики. Вдруг малышка подскочила и уверенно побежала в зал. Сестра зятя пыталась её перехватить, но я приказала: «Не трогай её, идём за ней». Бусиня, обладая чистым детским зрением, напрямую видела маму. Она подошла к месту, где стоял гроб, приложила ручки, улыбнулась и посмотрела высоко вверх — Вика пришла передать ей свою вечную защиту и попрощаться.
А ещё через несколько дней, когда мы сидели за столом всей семьёй, праздничные воздушные шарики кучкой висели под потолком. Вдруг один из шариков сам собой развязался из общей связки. Пять свидетелей замерли, а я скомандовала: «Просто сидите и смотрите». Вопреки всем законам физики и аэродинамики, шарик медленно поплыл через всю комнату к открытому балкону — он летел не куполом вверх, а его бережно и плавно тянула за собой в небо невидимая нить. Шарик ушёл за балкон, растворяясь в воздухе. Это был её финальный, победный автограф. Наш последний привет со звезды Феркада: «Мама, я свободна. Я лечу!»