Новелла Одиночество

Новелла «Одиночество»

Одиночество не одиноко в своём одиночестве. В погоне за собой не догнать себя — надо лишь остановиться. Но остановиться равносильно тому, чтобы жить и умереть одновременно: начать с себя, чтобы разобраться во всём; упасть, чтобы взлететь; стереть всё наносное и чуждое.

Битва каждого человека не закончится никогда. Даже после смерти противоречия будут терзать бренное тело. Даже полностью растворившись и исчезнув во всём, мы останемся наедине со своим одиночеством — и в этом одиночестве уже не будем одиноки.

Мы живём в мире одиночек, где каждый стремится стать счастливым. Кто;то ищет близости, кто;то — внимания, кто;то учится радоваться тому, что есть. Все пытаются жить в этой реальности — одновременно доброй и жестокой. Каждый теряет и находит частицы себя, а помогают в этом другие люди.

Одиночества сталкиваются, рождая противоречия и конфликты, которые мы разрешаем всю жизнь. Порою задумываешься: почему поступки отдельных людей так аморальны? Но кто мы, чтобы судить, если общество само взращивает одиночек, не способных найти себя?

Что такое одиночество? Наше состояние? Наш выбор? Или оно — вовсе не мы? То, от чего мы должны избавиться? А как же Бог? Если Он есть, мы никогда не станем одиноки. А если Его нет — что там, за чертой материального присутствия? В кромешной пустоте неведомого, в мире, данном нам лишь на мгновение?

Мгновения любви, радости, сопричастности, страсти — редкие вспышки среди бесконечной рутины обыденности, которые быстро забываются. Приходя ни с чем, мы ничего не берём с собой, оставляя лишь воспоминания и материальные предметы — но и они неизбежно сотрутся временем, поглощённые одиночеством вечности.

Одной из форм протеста становится осознанное преступление. Разум пытается нарушить правила, ощутить азарт, проверить границы дозволенного. Одиночки пытаются сбросить оковы иллюзий, причиняя боль другим, — но на самом деле лишь заглушают собственную боль и неприятие того, что их амбиции несбыточны в этом мире, где они одиноки. Понять, что думает преступник, — значит примерить на себя его одиночество.

Как выявить ложь, когда оппонент уверен в реальности того, чего не было? А может, оно было, просто реальности слились в этом человеке, когда он попытался заглянуть за черту?

Если в мире существует насилие и оно процветает, то чьими же руками оно совершается, как не руками людей? И почему лучший способ борьбы с насилием — это насилие? Ведь преступника остановить способен лишь преступник. И все, кто борются с насилием, — преступники, потому что пытаются изменить естество части человечества.

А если оставить насилие безнаказанным — что будет? В лесу мы оставляем хищников, благодаря которым живёт экосистема: они сами не превышают число жертв. Но если изымать хищников из системы, она продолжит их восполнять. Куда же тогда деть тех, кто уже изъят? Система правосудия плодит всё новых «хищников», которых надо держать в изоляции, и борется с теми, кого восполняет социальная среда. В итоге хищников становится больше, ведь для контроля преступности приходится плодить новых — бюрократов и чиновников, от которых мало пользы обществу.

Порочная система изживает себя и остаётся одинокой в своей неизбежной парадигме чуждых социуму догм. Общие постулаты всегда моральны, но стоит оставить систему без внимания — и вот уже очередной социальный монстр пожирает людей. В его пирамиде — одинокий безумец;министр, потерявший связь с реальностью.

Сытый богатому не друг. Как одинокий одинокому не брат — каждый живёт в своём мире.

Но что же с редкими случаями преступлений? Все они сводятся к схожим группам, отражённым в Уголовном кодексе, и у каждого — свои причины и обстоятельства. Преступники рождаются в большом количестве, потому что система правосудия, по сути, обязывает их существовать. Через СМИ и институты воспитания она одновременно растит два типа преступников, которые борются и совершают преступления.

Очень часто люди забывают, что они не при исполнении своих обязанностей, и нарушают социальные нормы, покрывая друг друга. Люди видят это каждый день и всё меньше доверяют тем, кому доверили охрану общества. Как мало длится миг протеста — и как долго тянется ответственность за свои поступки. Думаете, хоть одно преступление останется безнаказанным? Во времена Каина и Авеля не существовало Уголовного кодекса. Наказанием Каина стало одиночество без Авеля — сродни вечности.

Яртур перепрыгивал с мысли на мысль, пытаясь понять, одинок ли он. Он убивал на войне. Он переступал закон, чтобы поймать преступников, которых невозможно было поймать иначе. Он не жил, как принято в обществе, — не создал семьи, считая, что на планете и так слишком много людей. Иначе они не совершали бы столько преступлений, не создавали бы столько стран и вождей, приказывающих завоёвывать территории, — ведь человечеству вечно мало.

Он смотрел на город, раскинувшийся внизу, — миллионы огней, миллионы жизней, переплетённых невидимыми нитями связей. Но каждая нить — это отдельная история одиночества. Город казался ему огромным муравейником, где каждый муравей бесконечно занят, но при этом абсолютно один. «Как океан, — думал Яртур, — миллиарды капель, и каждая уверена, что она — сама по себе. А волны — это лишь иллюзия общности, временное слияние, после которого всё возвращается к изначальному разделению».

Он вспомнил, как в детстве боялся темноты. Тогда казалось, что одиночество — это когда ты один в пустой комнате. Теперь он понимал: одиночество — это когда ты в толпе, но никто не видит тебя настоящего. Это как стоять за толстым стеклом: ты видишь всех, тебя видят все, но прикоснуться, ощутить тепло другого человека невозможно.

«Может, — размышлял Яртур, — мы рождаемся одинокими, живём одинокими и умираем одинокими? А всё остальное — лишь попытки обмануть себя, создать иллюзию близости? Любовь — как костёр в ночи: пока горит, согревает, даёт ощущение защищённости. Но рано или поздно дрова кончаются, и остаётся лишь пепел воспоминаний да холод окружающего мира».

Он вспомнил одну из военных операций. Они сидели в окопах, плечом к плечу, готовые умереть друг за друга. В тот момент он чувствовал невероятную связь со своими товарищами — казалось, они стали единым организмом. Но потом, после боя, когда дым рассеялся, каждый снова замкнулся в своей скорлупе боли, страхов и воспоминаний. «Вот она, парадоксальная природа человеческого общения, — подумал Яртур. — Мы можем быть физически рядом, но ментально — за тысячи километров друг от друга. Как два дерева в лесу: корни могут переплетаться под землёй, а кроны — никогда не касаться».

Его взгляд упал на часы. Стрелки неумолимо двигались вперёд, отсчитывая мгновения его жизни. «Время — самый честный свидетель одиночества, — размышлял он. — Оно не лжёт, не притворяется. Каждый тик — это ещё один шаг в неизвестность, ещё один кирпичик в стену, отделяющую нас от других. Мы строим эти стены сами, кирпичик за кирпичиком: обидами, разочарованиями, страхами, недоверием. А потом удивляемся, почему так сложно найти дверь наружу».

Яртур вспомнил случай, когда спас женщину от грабителя. Она плакала и благодарила его, называла героем. В тот момент он почувствовал себя нужным, значимым. Но уже на следующий день это ощущение растворилось, как дым. «Помощь другим — это тоже попытка заполнить пустоту внутри, — понял он. — Мы бросаем камни в колодец своего одиночества, надеясь услышать эхо сопричастности. Но колодец бездонен, и камни падают в безмолвие».

Он подошёл к окну и посмотрел на небо. Звёзды казались такими далёкими и холодными. «Может, — подумал он, — одиночество — это не проклятие, а дар? Дар, позволяющий заглянуть вглубь себя, увидеть истинную сущность, отделить зёрна от плевел? Как пустынник, уходящий в пески, чтобы найти Бога, мы уходим в своё одиночество, чтобы найти себя. Но что, если в конце этого пути мы обнаружим, что искали не себя, а отражение другого? Что, если наша душа — это зеркало, которое может отражать только то, что видит вокруг?»

Яртур сел за стол и взял ручку. Он начал записывать свои мысли — не для кого;то, а для себя. «Возможно, — написал он, — истинное преодоление одиночества не в поиске другого, а в принятии его как неотъемлемой части бытия. Как моряк принимает шторм: не борется с ним бессмысленно, а учится управлять кораблём в бурных водах. Одиночество — это океан, в котором мы плывём. Можно бояться его, ненавидеть, пытаться убежать. А можно научиться плавать, изучать его глубины, находить в нём красоту».

Он отложил ручку и посмотрел вдаль. Где;то там, за горизонтом, начинался новый день. «Может быть, — подумал Яртур, — смысл не в том, чтобы избавиться от одиночества, а в том, чтобы наполнить его чем;то настоящим? Как художник наполняет холст красками, мы можем наполнить своё одиночество творчеством, размышлениями, пониманием. И тогда оно перестанет быть пустотой — оно станет пространством для роста, для самопознания, для тихой, глубокой радости бытия».

В этот момент он почувствовал странное спокойствие. Не избавление от одиночества — нет. Но принятие его как старого друга, с которым можно поговорить по душам. «Возможно, — улыбнулся Яртур, — именно в этом и заключается мудрость: не бежать от своего одиночества, а пригласить его на чашку чая и спросить: „Ну, друг, что ты хочешь мне сегодня рассказать?“»