Асфальтовый трон. Глава 2. Рынок у реки первый отж

Шесть утра. Рынок у реки Цны гудел как растревоженный улей.

Торговцы сгружали ящики, бабки в платках разворачивали полиэтилен на прилавках, грузчики в телогрейках перебрасывались матом через два ряда. Пахло мокрым деревом, дешевой тушенкой, сырой землей и еще чем-то неуловимым — тем особым запахом ранних девяностых, когда пахло деньгами. Не теми, которые в Госбанке. А теми, которые можно было пощупать, спрятать в носок или отдать за крышу.

Виктор пришел без пяти шесть. В чистой футболке, спортивных штанах и китайских кедах, купленных вчера на ту самую сотню. Бритый налысо, помытый в общественной бане на Советской — три рубля за вход, пять рублей за веник, которого он не брал. Смотрелся чужим. Но здесь все были чужими друг другу. Девяносто первый не терпел родственных душ.

— За мной, — сказал вертлявый, которого звали Щепой. Он же вчера сунул сотню. Сегодня Щепа был мрачнее тучи. — Хомут сказал показать тебе фронт работ. Фронт, бля, как на войне. Так и есть, кстати.

Они пошли вдоль мясных рядов. Щепа говорил быстро, стреляя глазами по сторонам:

— Левая сторона — наша. Правая — черные. Не в смысле кавказцы, хотя и они есть. Черные — это которые из Чертаново, москвичи. Пришли год назад, думали, здесь никого нет. Тамбов — не Москва, думали. Обосрались, но держатся. У них крыша — УВД, наш бывший начальник розыска. Сильная крыша. Мы в ответ подняли районных, посадили своего человека в прокуратуру. Война, короче. Тихая. Пока без трупов, но это дело времени.

Они остановились у крайнего прилавка. За ним стоял мужик лет пятидесяти, в засаленном фартуке, с лицом, изрезанным морщинами, как старая разделочная доска. На прилавке — куски мяса, завернутые в серую бумагу. Дешевый отруб. Соседний ряд ломился от красного мяса на подложках — там уже работали «черные» со своим товаром.

— Кого отжимаем? — спросил Виктор.

— Его, — Щепа кивнул на мужика. — Кольцова. Вячеслав Сергеевич. Торгует здесь три года. Платил нам. Перестал платить. Говорит, денег нет. А мы смотрим — деньги есть. Вон, дочка у него в институте учится. Сын в армию не пошел, косит под больного. Значит, деньги есть.

— Откуда знаете про сына?

— А мы всё знаем, — Щепа улыбнулся щербатым ртом. — В этом наша сила.

Подошел Хомут. Без слов. Остановился перед прилавком. Кольцов поднял глаза. Мужик сразу сник — плечи опустились, руки задрожали. Он всё понял.

— Вячеслав Сергеевич, — ласково сказал Хомут. — Нехорошо получается. Мы договаривались. Ты работаешь — мы не трогаем. Ты не работаешь — нам тоже кушать хочется.

— Павел, — голос Кольцова сел на первой же ноте, — я понимаю... Но товар не идет. Люди экономят. Колбасу берут, а мясо — нет. Прибавки к пенсии нет. Инфляция...

— Я тебе не лекцию читаю про инфляцию, — перебил Хомут. Голос стал жестче. — Я тебе говорю: вчера было двадцать процентов с оборота. Сегодня будет двадцать пять. Не заплатишь — завтра у тебя дочка в институте встретит моих ребят. Они вежливые. Они просто объяснят, что папа должен.

Кольцов побелел. Руки на прилавке сжались в кулаки, потом разжались.

— У меня нет... — прошептал он.

— Врешь.

Виктор стоял в двух метрах и смотрел. Он ожидал чего-то другого. Ожидал мордобоя, криков, сломанных прилавков. Вместо этого Хомут действовал тихо — почти нежно. Одно упоминание дочки сделало больше, чем любой удар. И это было страшнее.

— Пусть Щепа покажет, — продолжил Хомут. — Он знает. Ты, кстати, купил дочке норковую шубу в августе. Откуда деньги? Украл? Вот видишь. А говорил нет.

Кольцов заплакал. Без звука — просто по щекам потекли слезы. Он достал из-под прилавка мятый пакет, вытряхнул на стол пачку денег. Трешки, пятерки, червонец. Пересчитал дрожащими пальцами. Протянул Хомуту.

— Это всё.

— Это половина, — определил Хомут на глаз. — Ладно. В счет будущего. Но завтра — двадцать пять процентов. И шубу продашь. Незачем девке в восемнадцать лет норку носить. Рано ей.

Хомут сунул деньги в карман, повернулся к Виктору:

— Теперь твоя очередь. Что ты здесь видишь?

Виктор помолчал. Потом сказал:

— Я вижу, вы строите систему. Не просто отжим, а контроль всего — от поставок до конечного покупателя. Прилавки — это вертикаль. Кольцов не платит — вы не просто давите, вы давите через семью. Это жестко. Но это работает.

— Продолжай.

— Но я вижу слабое место, — сказал Виктор. — Завтра Кольцов может пойти к мусорам. А может — к «черным». И рассказать всё. И тогда у вас проблемы.

Хомут усмехнулся. Взял с прилавка кусок мяса, покрутил в руках, бросил обратно.

— Не пойдет. Потому что я ему сейчас скажу одну фразу. Смотри, спортсмен. Учись.

Он наклонился к Кольцову, положил руку на плечо. Зашептал что-то на ухо. Мужик дернулся, потом замер. Кивнул. Один раз. Второй. Хомут выпрямился.

— Всё, — сказал он. — Работаем дальше. Кольцов, шубу не продавай. Оставь дочке. Ты хороший отец.

Кольцов молчал. Глаза у него были пустые.

Они отошли.

— Что ты ему сказал? — спросил Виктор.

— Сказал, что знаю, где его дача, — равнодушно ответил Хомут. — Что там в подполе лежат два ящика коньяка и золотой унитаз, который он спер с химзавода в восьмидесятом. Что если он хоть слово — я позвоню в ОБХСС. В ОБХСС, спортсмен, не в ментовку. Там другие люди. С ними он будет разговаривать не о процентах, а о вышке.

Виктор промолчал. Внутри что-то перевернулось. Не брезгливость — брезгливость он убил еще в Москве. Другое. Понимание.

Вот так это работает. Не кулаками. Не стволами. Грязью. Чужими скелетами в шкафу. И если у тебя нет рычагов — ты не хозяин, ты никто.

— Ты понял? — спросил Хомут.

— Понял.

— Завтра начнешь собирать дань с двух рядов. Щепа покажет кому. Если кто не платит — не лезь сразу с кулаками. Узнай, чем дышит человек. Где дети, где любовница, где тайник. И нажми. Понял?

— А если заплатит?

— Значит, ты еще ничего не понял, — Хомут вздохнул, как учитель, у которого бесталанный ученик. — Если заплатил — всё равно нажми. Узнай слабое место. Чтобы в следующий раз он уже не думал не заплатить. Ты должен стать для них страшнее Бога. Потому что Бог — далеко. А ты — на рынке с утра. Понял?

— Понял.

— Иди. Работай. Вечером отчитаешься.

Виктор остался стоять у пустого прилавка Кольцова. Мужик куда-то ушел. Наверное, в туалет — плакать. Или звонить дочке. Или просто смотреть в одну точку, потому что его мир схлопнулся за десять минут.

Щепа тронул Виктора за локоть:

— Пойдем, покажу твои ряды. И запомни, спортсмен. Здесь не жалеют. Жалость — это когда тебя убивают медленно. А у нас быстро. Если бы Хомут его пожалел, завтра бы не заплатил никто. Понял?

— Понял, — повторил Виктор в третий раз.

Он шел за Щепой и считал шаги. От прилавка Кольцова до конца рынка — двести тринадцать. По грязному асфальту, залитому дождем и чужой кровью.

Кровь была невидимой. Но она была.

Она всегда была там, где строили империи.

Они подошли к двум длинным рядам — овощи, крупы, дешевая одежда. Люди толпились, торговались, смеялись. Никто не знал, что с завтрашнего дня у них новый хозяин.

Виктор оглядел ряды. Потом посмотрел на Цну — мутную осеннюю реку, которая текла медленно и равнодушно. Рынок у реки. Подходящее место для первого отжима.

— Завтра в шесть, — сказал Щепа. — Не опаздывай. И не бери трубу. Хомут шутки не понял.

— Я запомнил.

— И еще, — Щепа понизил голос. — «Черные» сегодня вечером собираются расширяться. На наши ряды. Будет разговор. Хомут зовет. Придешь?

Виктор кивнул.

Разговор. Значит, не только отжим.

Значит, война.

Он сунул руки в карманы пустых штанов и пошел к выходу с рынка.

Первый день на асфальте подходил к концу. Впереди была ночь.

А ночью в Тамбове девяносто первого никто не спал.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.