Асфальтовый трон. Глава 4. Схема за дольку как дел

Они остановились в трехстах метрах от Центрального рынка, за полуразрушенным гаражным кооперативом. Три машины: Хомут на темно-синей «шестерке», Хорёк на сером «Москвиче» и грузовой «уазик» с Толиком и остальными стволами.

Виктор сидел рядом с Хомутом на переднем сиденье. Смотрел в темноту, пытаясь разглядеть движение у ворот. Никого. Тишина. Только ветер гонял по асфальту прошлогодние листья.

— Приехали рано, — сказал Виктор.

— Не рано, а вовремя, — поправил Хомут. — Война — это девяносто процентов ожидания и десять ужаса. Запомни. Самое опасное время — не когда стреляют. Самое опасное — когда ждешь. Нервы сдают, руки трясутся, глаза видят то, чего нет. Умение ждать — это умение побеждать.

Он достал из бардачка фляжку, отхлебнул, протянул Виктору. Коньяк. Дешевый, но крепкий. Обжег горло.

— Не пей много, — предупредил Хомут. — Руки должны быть твердыми.

— А вы пьете.

— Я — хозяин. Мне можно. Я здесь самый нервный, потому что отвечаю за всех. А ты — расходник. Твоя задача — делать, что скажут, и не задавать лишних вопросов.

В зеркале заднего вида отразился Щепа — бледный, с горящими глазами. Он сидел на заднем сиденье, сжимая пистолет и бормоча что-то под нос. Молитву. Или проклятие.

— Щепа, заткнись, — бросил Хомут не оборачиваясь. — Не на панихиде.

— Прости, Паша... Я волнуюсь.

— Волнуйся дома. Здесь работа.

Прошло двадцать минут. Полчаса. Сорок.

В 2:15 Хорёк моргнул дальним светом — один раз, коротко.

— Едут, — сказал Хомут. — Приготовились.

Виктор вытащил «макаров», снял с предохранителя. Пистолет лежал в ладони удобно — сказалась спортивная хватка. Только сейчас он понял, что тренировки с оружием в спортзале были игрой. Настоящий пистолет в настоящей ночи пах иначе. Он пах концом.

Со стороны Советской донесся гул моторов. Две «Волги» и «уазик» — Хорёк не ошибся. Машины подъехали к центральным воротам, остановились. Фары погасли. Из «Волг» вышли люди. Виктор насчитал двенадцать, потом еще трое из «уазика» — пятнадцать. У двоих за спинами угадывались автоматы. У остальных — короткоствол и трубы.

Передний — высокий, лысый, в черной кожаной куртке — подошел к воротам, дернул за цепь. Ворота были заперты. Он обернулся к своим, что-то сказал. Те засмеялись.

— Кот, — прошептал Щепа. — Бывший опер. Говорят, в Москве троих замочил лично.

— Врут, — спокойно ответил Хомут. — Оперы не мажут руки. У них для этого есть другие.

Хорёк вышел из темноты как призрак. Бесшумно, плавно. Оказался в трех метрах от лысого раньше, чем тот успел моргнуть.

— Кот, — сказал Хорёк своим хриплым голосом. — Не ожидал.

Лысый дернулся. Рука метнулась за пазуху, но замерла на полпути — потому что Хорёк уже держал нож у его горла. Армейский, широкий, с черной рукояткой. Лезвие блеснуло в слабом свете фар.

— Тихо, — сказал Хорёк. — Не дергайся. Я быстрее.

— Хорёк? — Кот выдавил улыбку. — А ты жив еще. Говорили, в Чечню ушел.

— Вернулся. Скучал по родному городу.

— По нашему городу, — поправил Кот. — Город теперь общий. И рынок — общий.

— Кто сказал?

— Жизнь сказала.

Хорёк убрал нож — не спеша, с достоинством. Отошел на шаг. Люди Кота расслабились, но оружие не опустили.

— Слушай схему, — продолжил Хорёк. — Рынок у Цны — наш. Мы здесь стояли первыми. Мы строили. Мы кровь проливали — не нашу, чужую, но проливали. Ты пришел со своим московским понтом и думаешь, что тебе всё отдадут?

— Я не думаю. Я знаю. У нас крыша — бывший начальник тамбовского УВД. У нас стволы — «калаши» из воинской части под Котовском. У нас люди — голодные, злые, готовые на всё. Вы против нас — песок.

— Песок, — повторил Хорёк. — Знаешь, Кот, в Афгане песок был везде. В еде, в воде, в легких, в глазах. Но мы, афганцы, на песке стояли. И до сих пор стоим. А ты на чем стоишь? На московском бабле, которое кончится быстрее, чем твоя совесть?

Кот оскалился:

— К чему ты ведешь, Хорёк? Давай по делу.

— По делу так по делу, — Хорёк кивнул в темноту. Оттуда вышел Хомут. Спокойный, как удав. За ним — Виктор, Щепа, остальные. Двенадцать против пятнадцати. Но у «вятских» были позиции лучше — они стояли полукругом, перекрывая выход.

— Делим рынок, — сказал Хомут, останавливаясь напротив Кота. — Твои ряды — правые. Наши — левые. Центральный вход — общий, но охрану ставим по очереди — неделя наша, неделя ваша. Челноки платят одинаково — двадцать процентов с оборота. Никаких скидок, никаких «своих». Деньги собираются в одной кассе — нейтральной. Расходы на крышу — пополам. Договор?

Кот прищурился:

— А если я не согласен?

— Тогда мы вас положим здесь. Прямо сейчас. Прямо на этом асфальте. И закопаем под овощными складами. Там земля мягкая, копать легко. А твоя московская крыша про вас забудет через неделю. Потому что в Москве своих проблем выше крыши.

Повисла тишина. Кот оглянулся на своих. Люди молчали. Кто-то переминался с ноги на ногу. Автоматчики смотрели в землю.

— Ты блефуешь, — сказал Кот.

— Я из Афгана блефовать не привозил, — ответил Хорёк. — Там блефуют только трупы.

Он щелкнул пальцами. Из темноты вышли еще двое — те, кого Виктор раньше не замечал. У одного в руках — граната Ф-1. У второго — РПГ, труба на плече. Девяносто первый год, мать его. В Тамбове, на рынке, гранатомет.

Кот побледнел. Даже в темноте было видно, как изменилось его лицо.

— Ты... — начал он.

— Я — мясник, — перебил Хорёк. — Но сегодня я не хочу быть мясником. Сегодня я хочу быть бизнесменом. Договор?

Кот молчал долго. Целую минуту, показавшуюся вечностью. Потом кивнул:

— Договор.

— На словах?

— На словах.

— Нет, — вмешался Хомут. — Не на словах. На крови.

Он вытащил нож — обычный кухонный, купленный в ларьке. Протянул Коту. Тот взял непонимающе.

— Порежь руку, — сказал Хомут. — Я порежу свою. Пожмем. Как в старину. Кровь смешается — значит, договор нерушим. Кровь не смешается — значит, быть войне.

— Это дикость, — усмехнулся Кот, но усмешка вышла кривой.

— Это традиция, — ответил Хорёк. — Дикость — это когда режут не руки, а горло. Выбирай.

Кот порезал ладонь. Хомут — свою. Они пожали руки, глядя друг другу в глаза.

— Договор, — сказал Кот.

— Договор, — повторил Хомут.

— Если кто-то нарушит? — спросил Кот.

— Если нарушишь ты — я найду тебя даже в Москве, — пообещал Хорёк. — Если нарушу я — найди меня. Только это будет трудно. Я не люблю находиться.

Кот кивнул своим. Люди попятились, сели в машины. «Волги» развернулись и уехали в ночь, подняв облако пыли.

На рынке снова стало тихо.

Хомут вытер руку о штаны, достал бинт из кармана, перемотал порез.

— Хорёк, — сказал он, — ты был великолепен. Особенно с гранатометом. Откуда он у тебя?

— Ниоткуда, — ответил Хорёк. — Муляж. В мастерской заказал за полтинник. А граната — вообще с парашютной вышки спер, учебная. Не взорвется даже от прямого попадания.

— А если бы он заметил?

— Он опер бывший, а не сапер. Операм плевать на гранаты. Они на бабло смотрят. А бабло у него в машине, в бардачке. Я видел.

Хорёк достал пачку «Примы», закурил.

Виктор стоял и смотрел. Только что он присутствовал при рождении новой схемы. Не на бумаге — на крови. Не в кабинете — на ночном асфальте. И понял главное: в этом мире власть делили не деньги и не стволы. Власть делили страх и умение его создавать.

Хомут подошел к нему:

— Ну что, спортсмен? Понял, как делят мяч?

— Понял.

— И как?

— Тот, кто блефует лучше, забирает большую дольку.

— Не совсем, — Хомут покачал головой. — Тот, кто готов за свою дольку умереть, забирает всё. А блеф — это для слабаков. Мы не блефовали. Если бы Кот отказался, мы бы их положили. Всех. До единого. И я, и Хорёк, и Толик, и даже Щепа — мы были готовы. А Кот — нет. Вот и вся схема.

Он похлопал Виктора по плечу и пошел к машине.

— Завтра в шесть утра на рынке. Не опаздывай.

Виктор остался стоять один среди пустых прилавков и ночных теней.

Схема за дольку.

Кровь на руке Хомута.

И страх в глазах Кота — страх, который он запомнил навсегда.

Потому что сегодня он понял еще одну вещь: страх — это валюта. И у кого ее больше — тот и хозяин.

Он сунул «макаров» за пояс и пошел к машине.

Там его ждали новые правила.

Новая жизнь.

Новый асфальт.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.