Сказка о клиенте древней фирмы

Поезд «Элиста — Москва» прибыл на Казанский вокзал с двухчасовым опозданием. Стоял конец августа 1978 года. Москва еще не остыла после жары. Перрон пах угольной гарью, мокрым железом и кислой газировкой из автоматов. Роки Тарзанов сошел на платформу последним. На плече — потертая спортивная сумка с надписью «Динамо». В кармане — студенческий билет престижного московского института, которым гордилась вся родня в Элисте. Мать плакала на прощании. Отец сказал:

— Смотри там. Москва людей портит.

Роки тогда только усмехнулся. Теперь ему было не до смеха. С вокзала он сразу пошел к переговорному пункту. В длинном душном зале под мутными лампами стояли кабинки с облупленной краской. Люди терпеливо ждали очереди: кто-то звонил в Свердловск, кто-то в Вильнюс, кто-то ругался с телефонисткой из-за плохой связи. Роки заказал разговор с Элистой. Ждал почти сорок минут. Наконец в динамике прохрипело:

— Элиста на проводе. Кабина шесть.

Он быстро вошел внутрь и захлопнул дверь.

— Алло? Алло! Мам?

В трубке трещало. Длинные гудки. Никто не отвечал. Роки нахмурился. Странно. Отец обычно приходил домой рано. Он повесил трубку и немного подумал. Потом снова подошел к окошку.

— Девушка, дайте другой номер в Элисте. Срочно.

Через десять минут он уже звонил Нарану. Тот поднял трубку сразу. Но вместо приветствия тихо сказал:

— Ты где?

— На вокзале – ответил Роки. - Только приехал. Я хочу, чтобы бы ты позвонил моим родителям и сообщил им о том, что я доехал до Москвы. У меня всё хорошо.

Молчание. Потом Наран произнес еще тише:

— Не езжай в общагу.

Роки усмехнулся.

— Чего?

— Не езжай, говорю.

И тут Роки впервые почувствовал холод. Не страх. Именно холод. Как будто в жарком московском воздухе внезапно открылась дверь в зиму.

— Что случилось?

Наран долго молчал. На линии трещало. Кто-то рядом с ним ходил, слышались приглушенные голоса. Потом Наран сказал:

— Сегодня ночью убили твоего однокурсника.

— Кого? – удивился Роки.

— Мабеку – ответил Наран.

Роки сначала даже не понял. Мабека. Высокий веселый парень из Африки. Сын какого-то президента. Они вместе играли в шахматы по вечерам. И переспросил:

— Как… убили?

— Ножом – тихо ответил голос в трубке.

У Роки пересохло во рту.

— А я тут причем?

На другом конце провода снова наступила тишина. Потом Наран сказал:

— Отец мой, он работает в КГБ, если ты не забыл, пришел ночью домой. Очень злой. Сказал, из Москвы пришла телеграмма. Дело особое. Приказ — найти виновного срочно.

— И?

— Назвали твою фамилию – ответил Наран.

Роки засмеялся. Глупо. Нервно. И произнес сердито:

— Ты чего несешь?

— Я серьезно – возразил друг. - Тебя уже ищут.

Роки перестал смеяться и спросил:

— Почему я?

— Потому что ты идеально подходишь – ответил Наран.

— Для чего? – не понял Роки.

— Для всего – ответил друг.

Наран говорил быстро, почти шепотом:

— Ты с ним жил на одном этаже. Вы вчера якобы поссорились. Ты из национальных республик. Родни в Москве нет. За тебя никто не вступится. А дело надо закрыть быстро. Очень быстро.

Роки почувствовал, как ладони стали мокрыми. Мимо кабинки прошел милиционер. Обычный вокзальный сержант. Но Роки вдруг показалось, что пришли уже за ним.

— В общаге засада, — сказал Наран. — Отец слышал. Тебя возьмут сразу.

— Наран…- хотел что-то сказать Роки.

— Слушай меня внимательно – прервал Наран. - Если попадешься — тебя сломают. Ты подпишешь всё.

Связь затрещала сильнее.

— Беги, Роки.

И линия оборвалась. Несколько секунд Роки стоял неподвижно. Потом медленно положил трубку. За грязным стеклом кабинки текла обычная московская жизнь: люди спешили,
носильщики ругались, диктор объявлял электрички. И только Роки вдруг понял, что его жизнь закончилась. Он еще был свободен. Но это уже ничего не значило. Потому что в огромном городе, полном миллионов людей, ему больше некуда было идти. Роки вышел из переговорного пункта и долго стоял под навесом вокзала. Мимо тащили чемоданы. Кто-то ел беляши, обернутые серой бумагой. Таксисты лениво окликали приезжих. Москва жила своей жизнью. И от этого становилось особенно страшно.
Если бы началась война, пожар, паника — было бы легче. Но ничего не произошло. Мир даже не заметил, что Роки Тарзанова уже вычеркнули из списка живых. Он медленно пошел вдоль площади. Первой мыслью было уехать. Куда угодно. В Саратов. В Астрахань. Домой, в Элисту. Но Наран прав. Если дело пришло сверху — его возьмут в любом городе. А в Калмыкии еще и отца с матерью затаскают по допросам. Нет. Домой нельзя.

Роки купил пачку «Явы» и сел на скамейку возле трамвайной остановки, хотя почти не курил. Руки дрожали. Он пытался думать. Кто мог подставить его? Зачем? И тут он вспомнил. Как-то вечером. Перед самым отъездом в Элисту на каникулы. Мабека действительно с кем-то поссорился. Но не с Роки. С каким-то человеком в сером костюме. Они говорили по-русски. Тихо. Очень спокойно. Но у Мабеки было такое лицо, будто его уже приговорили. Тогда Роки не придал этому значения. Прошло больше месяца. Теперь каждая мелочь вдруг стала опасной.

Он посмотрел на часы. Почти полдень. К вечеру ориентировки разойдутся по всей Москве. Значит, нужно исчезнуть раньше. И тут он вспомнил деда Васю. Старик работал сторожем в гаражном хозяйстве возле студенческого общежития. Половина района считала его алкоголиком, другая половина — сумасшедшим. Но Роки его любил. Дед Вася никогда не лез в душу и разговаривал с людьми так, будто заранее всё про них понимал. Иногда они сидели ночью возле гаражей, пили дешевый портвейн и слушали, как поезда гремят где-то за Москвой-рекой.

— Москва, парень, — говорил дед Вася, — город хитрый. Тут самое страшное дело не бандиты и не милиция.

— А что? – спросил Роки.

— Люди, которые всё заранее решили – ответил парню старик.

Тогда Роки не понимал этих слов. Теперь понял. Он поднялся и быстро пошел к метро. Всю дорогу ему казалось, что за ним следят. Каждый милиционер смотрел слишком долго. Каждый прохожий мог оказаться оперативником. У станции «Бауманская» он даже заметил мужчину в серой кепке, который дважды появился на одной стороне улицы. Роки резко свернул во двор, перелез через невысокий забор детского сада и минут десять петлял проходными дворами. Только после этого немного успокоился.

До гаражей он добрался уже к вечеру. Солнце опускалось за ржавые крыши. Воздух пах бензином, нагретым железом и мокрой пылью. Дед Вася сидел возле будки сторожа в майке и старом кителе без погон. Перед ним стояла банка кильки и стакан с мутной жидкостью. Увидев Роки, старик не удивился. Только внимательно посмотрел и произнес:

— А-а, студент.

Роки молчал.

— Натворил чего? – спросил обеспокоенно старик.

— Нет – ответил калмык.

— Тогда чего бегаешь? – не поверил дед.

Роки сел рядом. И вдруг понял, что смертельно устал. Он рассказал всё. Про звонок.
Про Мабеку. Про засаду в общежитии. Дед Вася слушал молча. Только курил одну папиросу за другой. Когда Роки закончил, старик некоторое время смотрел куда-то мимо гаражей. Потом сказал:

— Плохо дело.

— Я знаю – сказал грустно Роки.

— Нет, ты не понимаешь – возразил старик. - Если сверху приказ пришел — всё. Назначат виновным и закопают.

Роки опустил голову и тихо сказал:

— Я не убивал его.

— Да кому это интересно? – возразил дед.

Наступила тишина. Где-то лаяла собака. Стукнул железный лист на ветру. Потом дед Вася тяжело поднялся.

- Значит, мне конец – тихо произнес парень.

— Ладно, не умирай раньше времени – сказал дед Василь. - Есть один человек.

— Кто? – спросил Роки.

Старик поморщился и ответил:

— Мутный.

— Он адвокат? – спросил парень.

Дед Вася неожиданно усмехнулся и ответил:

— Нет.

— Тогда кто? – поинтересовался Роки.

Старик долго молчал. Потом тихо сказал:

— Если он не поможет — тогда точно конец.

Роки почувствовал неприятный холод.

— И что это за человек?

Дед Вася посмотрел на темнеющее небо и сказал:

— Тут неподалеку одна нехорошая квартира опять открылась. И гость туда заселился на пару дней.

— Какая квартира? – спросил калмык.

— Нехорошая – отрезал старик.

— Это адрес такой? – поинтересовался Роки.

— Хуже – сказал дед и перекрестился.

И это было настолько неожиданно, что Роки впервые испугался по-настоящему.

— Пошли, — сказал дед Вася. — Пока он не передумал принимать людей.

Они шли через вечернюю Москву, молча. Роки несколько раз пытался заговорить, но дед Вася только отмахивался.

— Потом.

Метро старик избегал. Шли дворами. Переулками. Через какие-то проходные арки и старые улицы, где еще уцелели дореволюционные дома. Москва постепенно менялась. Сначала исчезли шумные проспекты. Потом троллейбусы. Потом даже редкие прохожие. Остался только теплый ветер, запах старого камня и желтые окна. Наконец дед Вася остановился возле большого дома с потемневшим фасадом. Дом был странный. Слишком темный для летнего вечера. Слишком тихий. Будто вокруг него звук становился глуше. Роки посмотрел наверх. На шестом этаже светилось одно окно.

— Здесь, — сказал дед Вася.

— Кто тут живет? – спросил Роки.

— По-разному – ответил старик.

— В смысле? – спросил калмык.

— Иногда никто – пояснил дед Вася. - Иногда такие гости, с кем лучше не знакомиться.

Роки нервно усмехнулся и произнес:

— Очень обнадеживает.

Дед Вася не ответил. Подъезд их встретил запахом пыли, старой штукатурки и чего-то еще. Чего-то сладковатого. Будто много лет назад здесь разлили дорогие духи, и запах до сих пор не выветрился. Лампочка под потолком мигала. Лифт не работал. Поднимаясь по лестнице, Роки вдруг заметил странную вещь: стены выглядели так, будто дом старел не равномерно. На одном пролете штукатурка была свежей. На другом — черной от времени. Где-то виднелись старые царские узоры. Где-то — советская краска. Словно лестница помнила сразу несколько эпох. На пятом этаже Роки услышал музыку. Тихую. Незнакомую. То ли джаз. То ли вальс. А еще — смех. Очень спокойный смех человека, который ничего не боится.

Дед Вася остановился у двери с потертой бронзовой ручкой. Несколько секунд помедлил. Потом тихо сказал:

— Ты сам разговаривай. Я с ним давно дел не имею.

— С кем — с ним?

Старик посмотрел на Роки странным взглядом.

— С хозяином.

И позвонил. За дверью мгновенно стихла музыка. Потом послышались шаги. Дверь открыл высокий человек в клетчатом пиджаке и удивительно ярких туфлях. У него были длинные усы и глаза профессионального мошенника. Некоторое время он, молча, рассматривал Роки. Потом широко улыбнулся и воскликнул:

— О! Какие люди! Калмыцкая молодежь! Друг степей, приехавший из знойных степей в столицу за знаниями!  Как это прекрасно! А мы как раз скучали!

— Мы? — переспросил Роки.

— Разумеется, мы – ответил мужчина. - Разве приличный человек может скучать в одиночестве?

Он перевел взгляд на деда Васю.

— А вы, Василий Степанович, всё еще живы. Это даже трогательно.

— Не ерничай, Коровьев, — буркнул дед.

Роки вздрогнул. Фамилия показалась знакомой. Очень знакомой. Но он никак не мог вспомнить откуда.

— Проходите, проходите! — радостно воскликнул человек в пиджаке. — Наш гость уже ждет.

Они вошли. И Роки сразу понял, что квартира невозможна. Она была слишком большой. Снаружи дом выглядел обычным московским домом. Но внутри комнаты уходили куда-то в глубину, словно квартира занимала половину здания. Под потолком висели тяжелые люстры. Горели свечи. Из соседней комнаты доносился запах кофе. И еще было ощущение, будто здесь воздух плотнее, чем снаружи. Будто сама квартира существовала по другим законам.

За длинным столом сидел огромный черный кот и пил из рюмки прозрачную жидкость. Роки замер. Кот посмотрел на него желтыми глазами.

— Ну вот, — недовольно сказал кот человеческим голосом. — Теперь он будет таращиться весь вечер.

Роки почувствовал, как у него подкашиваются ноги.

— Спокойно, — шепнул дед Вася. — Не показывай страх.

Из глубины квартиры донесся голос. Тихий. Усталый. Очень вежливый.

— Не мучайте юношу, Фагот. Пусть войдет.

И Роки понял, что он боялся этого голоса всю свою жизнь, сам того не ведая. Коровьев церемонно развел руками и сказал:

— Прошу, молодой человек. Не заставляйте мессира ждать. Он этого не любит. Хотя, впрочем,… иногда любит.

Кот фыркнул и опрокинул в себя рюмку и промяукал:

— Всё он любит. Особенно спектакли.

Роки машинально посмотрел на дверь. Убежать. Сейчас. Пока не поздно. Но куда? На улице его ждали люди вполне реальные и гораздо более понятные, чем этот говорящий кот. Дед Вася тихо подтолкнул его вперед. Они прошли длинный коридор. По дороге Роки заметил вещи, от которых становилось не по себе: старинные часы без стрелок, глобус с незнакомыми материками,
картину, на которой снег шел внутри изображения. И еще глаза. Ему всё время казалось, что из темных углов кто-то наблюдает за ним.

Кабинет оказался неожиданно простым. Большое окно. Тяжелые шторы. Лампа под зеленым абажуром. Книжные шкафы до потолка. И человек в темном костюме, сидящий в кресле. На первый взгляд — самый обычный. Немолодой. Спокойный. Только глаза были странные. Один — темный и живой. Другой — будто выцветший. Роки сразу отвел взгляд. Человек слегка улыбнулся.

— Здравствуйте, Роки Тарзанов.

У него был мягкий голос преподавателя или врача.

— Садитесь.

Роки сел. Кресло оказалось неожиданно глубоким, словно мягко утягивало вниз. Несколько секунд стояла тишина. Человек рассматривал его с каким-то почти научным интересом. Потом сказал:

— Вы напуганы.

— Меня хотят посадить за убийство, которого я не совершал – ответил Роки.

— О, это случается постоянно – кивнул мужчина.

Сказано это было так буднично, что Роки растерялся.

— Вы знаете про убийство?

— Разумеется – ответил мужчина.

— Тогда вы знаете, кто убил Мабеку? – спросил парень.

Человек слегка наклонил голову и ответил:

— Знаю.

Роки подался вперед и спросил:

— Кто?!

— Это неправильный вопрос – возразил мужчина.

— Почему?! – удивился юноша.

— Потому что вас сейчас должно интересовать не то, кто убил, а почему выбрали именно вас – сказал хозяин кабинета.

Роки замолчал. Человек поднялся и медленно подошел к окну. За стеклом лежала ночная Москва.

— Люди очень любят простые объяснения, — сказал он. — Особенно власть. Когда происходит нечто неприятное, ей нужен виновный. Быстро. Без лишних размышлений.

Он обернулся и произнес:

— Вы подходите идеально.

— Но я ничего не сделал – возразил Роки.

— Это почти никогда не имеет значения – ответил мужчина.

В комнате стало холоднее. Роки вдруг заметил, что лампа под абажуром не горит. И вообще в кабинете нет источника света. Но при этом всё прекрасно видно.

— Кто вы такой? — тихо спросил он.

Человек улыбнулся и ответил:

— У меня много имен.

— Вы… иностранец? – спросил калмык.

— В некотором смысле – ответил, поморщившись, мужчина.

— Вас зовут Воланд? – спросил Роки.

В кабинете наступила тишина. Даже воздух будто остановился. Потом человек медленно кивнул и ответил:

— Да.

У Роки пересохло во рту. Имя всплыло само собой. Булгаков. Запрещенный роман, который однажды ночью читали у кого-то в общежитии на машинописных листах. Черная магия. Нехорошая квартира. Коровьев. Кот. Роки почувствовал, как реальность начинает трещать.

— Но… этого не может быть – возразил Роки.

— Отчего же? – удивился мужчина. - Москва вообще город невозможный.

Воланд вернулся в кресло.

— К тому же, молодой человек, вы удивитесь, насколько многое из литературы является плохо замаскированными мемуарами.

Из коридора донесся грохот. Потом голос кота:

— Я требую продолжения банкета!

— Не сейчас, Бегемот, — устало сказал Воланд.

И снова посмотрел на Роки. Теперь уже совсем иначе. Серьезно. Почти жестко. И произнес:

— А вот теперь перейдем к вашему делу. Оно гораздо неприятнее, чем вы думаете.

— Почему? – спросил парень.

— Потому что вашего товарища убили не из-за политики, точнее не только из-за нее – ответил Воланд.

— Тогда из-за чего?

Воланд некоторое время молчал. Потом тихо произнес:

— Мабека был клиентом.

Роки нахмурился.

— Чьим клиентом?

И Воланд впервые за весь разговор улыбнулся по-настоящему.

— Древней фирмы, разумеется.

Роки несколько секунд молчал. Потом нервно усмехнулся и спросил:

— Какой еще фирмы?

— Очень старой фирмы, которая никогда не убивает своих клиентов и не любит, когда их убивает кто-то другой – ответил мужчина.

— Это шутка? – спросил Роки.

— Нет, — спокойно ответил Воланд. — Шутки у нас обычно значительно хуже.

Он достал длинную черную сигарету и прикурил от спички, вспыхнувшей сама собой. Дым пах не табаком. Чем-то сухим. Южным. Будто старой пустыней после грозы.

- Объясните – попросил юноша.

— Видите ли, Роки Тарзанов, — ответил Воланд, — люди ошибочно считают, что миром управляют государства. Иногда — деньги. Особенно наивные полагают, будто историей движут идеи.

Он слегка поморщился и продолжил:

— Идеи вообще почти ничего не двигают. Кроме студентов.

Из коридора донеслось хихиканье Коровьева. Роки спросил взволнованно:

- Кто же тогда управляет миром? Уж не вы ли? Да! Как же! Вы же уже обсуждали эту тему в романе. А раз так, то не разлила ли Аннушка масло и для меня, как для Берлиоза? В том смысле, что меня ждет скорый конец?

Воланд поморщился, махнул рукой и продолжил:

— Вам юноша до Берлиоза еще расти и расти. У вас нет ни комнаты в коммуналке, только койка в общежитии, и вас к тому же никогда не примут в советский союз писателей. Так что никакой Аннушки и никакого масла.

Из коридора донеслись слова Коровьева:

- А юноша между тем, тоже пишет роман. О молодых чабанах. Уже третью общую тетрадку на это дело извел. Мечтает стать писателем земли калмыцкой.

Роки покраснел и спросил:

- Значит, я бездарен? И не видать мне литературного признания.

- На самом деле ты не станешь членом союза писателей по обстоятельствам, не зависящим от литературы – ответил Воланд.   

Роки почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось.

— Это еще почему?

Воланд выпустил тонкую струю дыма и ответил:

— Потому что в ближайшее время, молодой человек, вас будут значительно больше интересовать вопросы выживания, чем литературные вечера в Центральном доме литераторов.

— А потом? – спросил юноша.

— А потом вы либо погибнете, либо сильно изменитесь – ответил Воланд. – А может быть, сама  эта страна погибнет или сильно изменится.

Из коридора немедленно донесся голос Бегемота:

— Второе вероятней всего!

— Не мешайте, — сухо сказал Воланд.

Роки помолчал. Потом спросил уже тише:

— А роман… он, правда, плохой?

Коровьев мгновенно просунул голову в дверь и произнес:

— Чудовищно неровный! Но местами он прелестный! Особенно сцена, где старый чабан спорит с секретарем райкома о смысле жизни возле дохлого верблюда.

Из соседней комнаты донеслось ласковое урчание Бегемота:

- А мне запала в душу сцена, в которой подпасок Борис решил напугать студенток-практиканток и спрятался голым в бане, а мыться туда первыми пошли мать старшего чабана вместе с матерью завхоза и матерью парторга совхоза.

Роки окончательно покраснел и вскрикнул:

— Вы читали мои тетради?!

— Молодой человек, — вздохнул Воланд, — в этой квартире иногда читают вещи, которые еще даже не написаны. Но вернемся к сути нашего разговора. Итак. На самом деле мир держится на договорах.

— На каких договорах? – спросил Роки.

— На разных договорах – ответил Воланд и задумчиво посмотрел на дым. — Один человек продает душу за власть. Другой человек — предает друга ради страха. Третий — соглашается не видеть очевидной несправедливости в обмен на спокойную жизнь. А наша фирма всего лишь оформляет сделки.

— Вы… всё-таки шутите – сказал Роки.

— Нет – ответил Воланд.

— Тогда кто вы? – спросил юноша.

— Консультант – ответил мужчина.

— Дьявол? – спросил Роки.

Воланд неожиданно рассмеялся. Негромко. Почти устало. Он махнул рукой.

— Как любят люди упрощать. Нет никакого одного дьявола, молодой человек. Это слишком примитивная конструкция для такой сложной вселенной.

Роки почувствовал, что голова начинает болеть, и он сказал:

— Я ничего не понимаю.

— Это нормально – ответил мужчина. - Большинство людей начинают понимать происходящее только после смерти. Вам, можно сказать, повезло.

Воланд открыл лежавшую на столе папку. Роки вздрогнул. На обложке было написано: «ТАРЗАНОВ Р. Б.» Ниже стояла красная печать. «КАНДИДАТ».

— Что это? – спросил Роки.

— Ваше дело – ответил Воланд.

— Из КГБ? – спросил юноша.

— Нет – возразил мужчина. - У нас тоже заведено на вас дело. Чем мы хуже вашего КГБ? Ничем. Мы даже лучше информированы.

Воланд листнул несколько страниц.

— Родился в Элисте. Отец — ветеринар. Мать — библиотекарь. В детстве едва не утонул в оросительном канале. В четырнадцать лет впервые солгал человеку, который вас любил. В девятнадцать предал друга из страха быть смешным в чужой компании…

— Хватит – воскликнул Роки.

Воланд спокойно закрыл папку и произнес:

— Видите? Вы уже готовы стать нашим клиентом.

— Я не собираюсь сейчас ничего подписывать своей кровью – сказал юноша.

— А вас никто и не торопит – произнес спокойно мужчина.

В кабинете стало тихо. С улицы донесся далекий вой милицейской сирены. Воланд чуть повернул голову, будто, прислушиваясь.

— Кстати, вас уже ищут в районе трех вокзалов. Довольно энергично.

Роки похолодел и спросил:

— Откуда вы знаете?

— Работа такая – ответил коротко хозяин кабинета.

Он снова сел в кресло и продолжил говорить:

— Теперь о Мабеке. Ваш друг действительно был нашим клиентом. Он подписал с нами договор.

— Зачем? – спросил Роки. – Он был сыном президента, у него всё было. Деньги, девушки, власть.

— О, причина заключить с нами договор всегда найдется – ответил Воланд.

— Что он хотел? – спросил юноша.

Воланд некоторое время молчал. Потом тихо сказал:

— Он хотел стать президентом после отца.

— И всё? – удивился Роки.

— Его шансы унаследовать у отца власть были невелики в стране, где за последние десять лет сменилось три президента насильственным путем – ответил хозяин кабинета.

— И он заключил сделку, чтобы обеспечить себе власть? – спросил парень.

— Разумеется.

— Тогда почему его убили? – прямо спросил Роки.

На этот раз Воланд ответил не сразу. Где-то в квартире часы пробили полночь. Хотя часов Роки раньше не видел. Воланд медленно провел пальцем по краю бокала.

— Потому что, — тихо произнес он, — наша древняя фирма не единственная на этом свете.
Роки нахмурился и спросил:

— В каком смысле?

— В самом прямом – ответил Воланд. - У нас есть… конкуренты.

Из соседней комнаты донеслось недовольное ворчание Бегемота:

— Ненавижу конкуренцию. От нее всегда портится сервис.

Воланд слегка поморщился и продолжил:

— Африка сейчас — очень выгодное место для больших ставок. Молодые государства, огромные деньги, оружие, нефть, революции.… Многие хотят поставить там президентами своих марионеток. Очень многие. Люди с большими возможностями и связями есть везде. В том числе и в Москве.

— И что? – спросил Роки.

— Они решили использовать Мабеку в своих целях – ответил хозяин кабинета. – И им это удалось.

- Я ничего не понял – сказал юноша.

- А что тут понимать? – сказал из темноты Коровьев. – Мабеку вместе с людьми из КГБ и их неизвестными контрагентами из стран свободного мира начал готовить революцию в своей стране. На этой неделе он должен был с делегацией, в которой геологов изображали отборные боевики, отправиться домой. И там организовать убийство своего отца и провозглашение себя президентом.

- Но это, же не противоречит вашему с ним договору – возразил Роки. – Он же должен был получить пост президента после отца. Он и получил бы власть. Что не так?

- Всё не так, важнейшие пункты соглашения были нарушены и поэтому договор наш с Мабеку мы аннулировали – ответил Коровьев. – Понятное дело, что никто не собирался ставить на пост президента Мабеку. Его должны были ликвидировать сразу же после убийства отца. Это быстро стало нам известно.

- Тогда кто убил Мабеку? – спросил побледневший юноша.

- Мы представители старой фирмы, которая никогда не убивает своих клиентов и не любит, когда их убивает кто-то другой – сказал Коровьев. - Но еще больше наша фирма не любит тех, кто нарушает условия заключенного с нами договора. Так что как-то совершенно случайно начальник разведки одной из африканских стран получил папочку, в которой был план операции по убийству президента его страны. Не ставя в известность президента, он принял самостоятельно действия, которые привели к тому, что Мабеку отправился в долину предков. 

— Но зачем тогда подставлять меня? – спросил Роки.

— Потому что перед убийством происходили не совсем обычные события – ответил Воланд.

В кабинете стало тихо. Даже воздух, будто замер.

- Что за события? – спросил Роки.

— Вашего товарища видели с вами Роки Тарзанов – ответил Воланд.

Роки медленно покачал головой и сказал:

— А я тут причем? Меня вообще не было в Москве. Я только сегодня приехал на поезде в Москву.

— Именно поэтому вы до сих пор живы – сказал Воланд и снова сел в кресло. — Но тебя видели вместе с Мабеку много раз в последние дни даже часы перед убийством.

Слова прозвучали спокойно. Почти буднично. От этого стало еще страшнее. Затем Воланд открыл папку и вынул фотографию. Черно-белую. Любительскую. На ней Роки и Мабека сидели на подоконнике общежития и смеялись. В руках у Роки был вчерашний номер газеты «Комсомольская правда». 

— Это невозможно – прошептал юноша.

— Молодой человек, — устало сказал Воланд, — вы сидите в квартире, которой не существует, разговариваете с персонажем запрещенного романа и слушаете, как кот ругается с бывшим регентом церковного хора. Не цепляйтесь так судорожно за слово «невозможно».

Из коридора тут же донесся возмущенный голос Коровьева:

— Я протестую! Почему это бывшим регентом?!

— Потому что нынешних регентов с таким чувством юмора не бывает, — сухо ответил Воланд.

Потом снова посмотрел на Роки. И теперь в его взгляде появилось что-то тяжелое. Почти человеческое и Воланд сказал:

— Поэтому мы и приехали сюда.

— Мы?

— Фирма, — спокойно повторил Воланд. — Мы приехали не спасать вас, Роки Тарзанов. Не обольщайтесь. Мы приехали исправлять чужую халатность.

— Чью? — хрипло спросил Роки.

— Чужую и свою одновременно, — ответил Воланд. — Кто-то очень неосторожно начал играть с вещами, которые не понимает. А мои… коллеги в Африке слишком поздно заметили проблему.

Коровьев вошел в кабинет уже без прежнего шутовства. В руках у него появилась тонкая папка с иностранными штампами.

— Между прочим, мессир, — сказал он, — ситуация развивается довольно скверно. Наш друг из органов уже распорядился подготовить ориентировки.

— На меня? — спросил Роки.

— На вас, на вашу прическу, на ваши ботинки и, возможно, на вашу будущую автобиографию, — вздохнул Коровьев. — Советская бюрократия, когда хочет, умеет работать удивительно быстро.

Бегемот заглянул в дверь с блюдцем сардин и сказал:

— А фотографию выбрали неудачную. На ней юноша выглядит честным человеком. Кто же поверит?

— Помолчите, — сказал Воланд.

Кот обиженно исчез. Роки сидел неподвижно. Внутри у него всё медленно холодело.

— Значит,… кто-то изображал меня?

— Не изображал, — ответил Воланд. — Использовал.

— Как это понимать? – спросил Роки.

Воланд некоторое время молчал. Потом произнес:

— Существуют способы оставить след человека там, где его никогда не было.

— Двойник? — прошептал Роки.

— Хуже. Отражение.

Роки ничего не понял, но спрашивать уже боялся. Воланд продолжил:

— Вас выбрали заранее. Не случайно. Калмык. Студент. Человек без серьезной защиты в Москве. И при этом достаточно близкий к Мабеке человек, чтобы обвинение выглядело правдоподобно.

Коровьев усмехнулся:

— Идеальный кандидат. Не слишком влиятельный, не слишком незаметный. Просто ровно настолько важный, чтобы его можно было уничтожить с пользой.

— Но фотография… — тихо сказал Роки. — Газета вчерашняя…

— Да, это уже неприятно, — признал Воланд. — Значит, в дело вмешалась не только политика.

В кабинете снова стало тихо. Потом Воланд неожиданно спросил:

— Скажите, Роки Тарзанов… у вас в роду были шаманы?

— Нет, — быстро ответил Роки. — У нас обычная семья.

— Это не ответ.

Юноша нахмурился. И вдруг вспомнил. Деда по матери. Старого молчаливого человека, которого в поселке недолюбливали. Он никогда не заходил в хурул. Никогда не пил. И почему-то всегда заранее знал, кто скоро умрет. Роки медленно поднял глаза. Воланд кивнул.

— Вот именно.

Из коридора донесся голос Бегемота:

— Терпеть не могу наследственные истории. Всегда всплывают какие-нибудь мрачные родственники.

— Дело в том, — сказал Воланд, — что для создания подобного отражения нужен якорь. Некая связь с человеком. Кровь. Память. Род.

— Вы хотите сказать, что я не случайно был обвинен? – спросил Роки.

— Я хочу сказать, что кто-то давно наблюдал за вашей семьей – ответил Воланд.

Роки почувствовал, как пересохло во рту, и он спросил:

— Зачем?

Воланд медленно закрыл папку.

— Потому что некоторые двери легче всего открывать через степь.

Роки долго молчал. Слова Воланда звучали как бред. Но странный, страшный бред, в котором слишком многое вдруг начинало сходиться. Он вспомнил деда. Точнее — то, как о нем говорили взрослые. Тихо. Когда думали, что дети не слышат. «Старик опять ночью в степь уходил…» «С ним лучше не спорить…» «Он после войны другим вернулся…» Тогда Роки не придавал этому значения. Теперь — придавал.

— Что значит “открывать двери через степь”? — наконец спросил он.

Воланд ответил не сразу. Он словно прислушивался к чему-то далекому. Потом негромко произнес:

— В мире существуют места, где граница между человеком и тьмой тоньше обычного. Пустыни. Горы. Море. И степь.

Коровьев важно кивнул:

— Особенно ночная степь. Там, знаете ли, слишком много пространства для одиноких мыслей.

— Ваши предки долго жили рядом с вещами, которых цивилизованные люди предпочитают не замечать, — продолжил Воланд. — Некоторые научились с ними договариваться. Некоторые — служить им. Некоторые — обманывать.

— А мой дед? – спросил Роки.

— Ваш дед однажды отказался открыть одну дверь – ответил Воланд.

В комнате стало тихо.

— Какую дверь? – спросил юноша.

— Правильный вопрос, — неожиданно одобрил Воланд.

Он поднялся и подошел к книжному шкафу. Провел рукой по корешкам. И одна из полок медленно отъехала в сторону. За ней оказался не сейф. Не тайник. Там была степь. Настоящая. Ночная. С холодным ветром, запахом полыни и бесконечным черным небом. Роки вскочил.

— Что это?! – спросил он.

— Память, — ответил Воланд. — Иногда место помнит лучше людей.

Где-то далеко в темноте горел одинокий костер. Возле него сидели двое. Старик в солдатской гимнастерке без погон. И человек в длинном черном халате.

— Это… дед? — хрипло спросил Роки.

— Да – ответил хозяин кабинета.

Ветер донес обрывки разговора.

— …не открою, — глухо говорил старик.

— Откроешь, — спокойно отвечал человек в халате. — Рано или поздно откроешь.

— Нет.

— Тогда откроет кто-то из твоей крови.

Костер вспыхнул сильнее. И Роки вдруг увидел лицо второго человека. Высокие скулы.
Седые космы волос. Глаза слишком светлые для человека.

— Шаман… — прошептал он.

— Один из лучших, — подтвердил Воланд. — И один из самых опасных.

Картина степи дрогнула и исчезла. Полка медленно вернулась на место. Роки тяжело опустился обратно в кресло.

— Когда это было? – спросил Роки.

— В сорок шестом году – ответил Воланд.

— Но дед никогда…

— Люди редко рассказывают детям о таких вещах – сказал хозяин кабинета.

Коровьев тихо вошел в кабинет и поставил на стол поднос с чаем.

— Между прочим, мессир, наш юный литератор держится значительно лучше большинства советских граждан.

— Потому что он еще не понял масштаб неприятностей, — ответил Воланд.

Роки поднял голову и спросил:

— Этот шаман… он всё еще жив?

— Да.

— Сколько ему лет?

Бегемот из коридора задумчиво мяукнул:

— По-моему, уже неприлично много.

Воланд кивнул и сказал:

— Некоторые люди слишком долго не умирают.

— И он сейчас в Москве?

— Да.

— Зачем он тут?

Воланд посмотрел прямо в глаза Роки и сказал:

— Он пришел сюда за тобой.

У юноши внутри всё оборвалось, он спросил:

— Но почему я?

— Потому что ваш дед когда-то отказался завершить сделку.

— Какую сделку?

Воланд медленно сел обратно в кресло. Потом очень спокойно произнес:

— Ваш род должен был стать хранителями одной вещи.

— Какой вещи?

Воланд впервые за весь разговор помедлил. Даже Коровьев перестал улыбаться. А потом хозяин нехорошей квартиры тихо сказал:

— Ключа.

— Ключа? — переспросил Роки. — Какого еще ключа?

Воланд ничего не ответил. Он лишь сунул руку во внутренний карман пиджака и достал самый обычный ключ. Небольшой. Потемневший. Ключ весь стертый временем. Такие ключи висели на гвоздях в тысячах советских квартир. Роки даже растерялся.

— Этого?

— Именно этого, — спокойно ответил Воланд.

Коровьев немедленно заглянул через плечо хозяина и произнес:

— Удивительная вещь, между прочим. С виду — ключ от кладовки с соленьями. А проблем от него больше, чем от международной политики.

Бегемот из соседней комнаты проворчал:

— И значительно больше, чем от литераторов.

Воланд покрутил ключ в пальцах. Металл тускло блеснул. И Роки вдруг почувствовал странное ощущение. Будто ключ был тяжелее, чем должен. Словно внутри него находилось что-то еще. Что-то очень старое.

— Ваш дед был хранителем, — сказал Воланд. — Долгое время.

— Хранителем чего? – спросил Роки.

— Двери – ответил хозяин нехорошей квартиры.

— Какой двери?! – поинтересовался юноша.

— Той, которую лучше не открывать – ответил Воланд.

Роки устало потер лицо ладонями и сказал:

— Нет. Подождите. Вы сейчас серьезно рассказываете мне, что мой дед охранял магическую дверь ключом от квартиры?

— Молодой человек, — вздохнул Воланд, — самые опасные вещи всегда выглядят обыденно. В этом их главное удобство.

Коровьев важно поднял палец:

— Представьте, если бы апокалипсис открывался золотым мечом с рубинами. Его бы украли еще при царе Алексее Михайловиче.

Воланд продолжил:

— Ваш дед получил ключ после войны. И должен был перед смертью передать его следующему хранителю.

— Но не передал – прошептал Роки.

— Именно – подтвердил Воланд.

В кабинете стало тихо. За окнами медленно шумела ночная Москва.

— Почему? — спросил Роки.

Воланд неожиданно пожал плечами и ответил:

— Старики иногда начинают считать себя умнее судьбы. Возможно, он надеялся, что всё закончится вместе с ним. Возможно, хотел защитить семью.

— И что в итоге произошло? – спросил Роки.

— Возникла проблема – ответил Воланд.

— Какая именно проблема? – поинтересовался юноша.

Воланд посмотрел на ключ. И впервые за весь разговор в его голосе прозвучало настоящее раздражение. Он сказал:

— Дверь начала искать нового хозяина самостоятельно.

У юноши внутри всё похолодело. Он спросил:

— Что это значит?

— Это значит, что шаман почувствовал ключ без хранителя – ответил Воланд. - А такие люди очень не любят упускать возможности.

Коровьев тихо добавил:

— Особенно возможности мирового масштаба.

Роки посмотрел на Воланда и произнес:

— И теперь вы хотите отдать ключ мне?

— Не просто отдать – последовал ответ.

Воланд положил ключ на стол. Металл тихо звякнул.

— Я предлагаю вам договор.

Роки нервно усмехнулся и сказал:

— И что я получу? Деньги? Успех? Славу? Квартиру в Москве? Ведь заключившему с вами договор клиенту положено иметь всё перед тем, как попасть в ад.

Бегемот расхохотался так громко, что где-то в квартире задребезжало стекло. Даже Коровьев отвернулся, скрывая улыбку. А Воланд посмотрел на Роки почти с сочувствием.

— О нет, молодой человек. Всё будет ровно наоборот.

Улыбка медленно исчезла с лица Роки. Он спросил:

— В каком смысле?

— В самом прямом – ответил мужчина.

Воланд спокойно закурил новую сигарету и продолжил:

— Если вы согласитесь, стать хранителем ключа, вам придется исчезнуть.

— Что?..

— Вы переведетесь из своего престижного московского института.

— Куда?

— В Калмыцкий государственный университет.

— Это шутка…

— На зоотехнический факультет.

Коровьев деловито кивнул:

— Очень полезная специальность. Коровы, овцы, прекрасный свежий воздух. И значительно меньше сотрудников КГБ.

Роки ошеломленно смотрел на Воланда.

— Но… зачем?

— Потому что хранители должны жить тихо – ответил Воланд.

— Я не хочу быть ветеринаром – ответил юноша. – Я способен на большее.

— А придется стать им – сказал Воланд. - Как ваш отец.

— Нет – выкрикнул Роки.

— Да.

Воланд говорил спокойно. Без угроз. И от этого становилось страшнее.

— Вы вернетесь в степь. Женитесь на хорошей калмыцкой девушке. Будете лечить скот, ругаться с председателями совхозов и проживете очень долгую, очень незаметную жизнь.

— Это какое-то наказание…- воскликнул горестно Роки.

— Напротив. Это редкая привилегия.

Роки вскочил и закричал:

— Да вы издеваетесь! Я поступил в Москву! Я хотел стать писателем!

— Вот именно поэтому вы нам и подходите, — мягко сказал Воланд.

— Почему?!

— Потому что люди, мечтающие о славе, лучше остальных понимают цену отказа от нее – ответил мужчина.

В кабинете снова стало тихо. Потом Воланд добавил уже совсем другим голосом:

— А если вы не согласитесь, Роки Тарзанов, то вас арестуют сегодня, а примерно через трое суток вас найдут мертвым. Причем смерть вашу никак нельзя будет назвать легкой. Поверьте мне, я не шучу.

- Хорошо, я согласен – сказал Роки.

Договор оказался огромным документом. Не свитком с кровавыми печатями. Не пергаментом.
Не древней книгой. Обычной серой папкой с машинописными листами. Сотни страниц. Мелкий текст. Нумерация. Сноски. Приложения. На первом листе было напечатано:

«СОГЛАШЕНИЕ О ДОЛГОВРЕМЕННОМ ХРАНЕНИИ И НЕРАЗГЛАШЕНИИ».

Роки несколько секунд смотрел на заголовок. Потом нервно сказал:

— Вы издеваетесь.

— Напротив, — ответил Воланд. — Мы очень серьезная организация. У нас прекрасные юристы.

Коровьев гордо добавил:

— Некоторые еще помнят римское право в оригинале.

Роки начал листать страницы. И чем дальше читал, тем хуже ему становилось.
— «Хранитель обязуется избегать публичной известности…»

— Разумный пункт, — заметил Воланд.

— «Не занимать руководящих должностей…»

— Это тоже полезно.

— «Не участвовать в революционной деятельности…»

— Особенно в революционной.

— «Избегать проживания в столицах…»

Бегемот из коридора крикнул:

— Правильно! В столицах ужасная экология и огромное количество идиотов!

Роки перевернул еще несколько страниц.

— «Не публиковать литературных произведений, способных привлечь чрезмерное внимание…»

Он поднял глаза.

— Это уже подлость.

— Это безопасность, — спокойно ответил Воланд. — Слава опасна для хранителя.

— А если я напишу гениальную книгу?

— Тогда особенно опасна.

В самом конце договора стояла строчка: «Срок соглашения: пожизненно». Ниже —
место для подписи. Руки у Роки дрожали.

— А если я откажусь?

Воланд посмотрел на него очень спокойно.

— Тогда в течение ближайших дней вас либо уничтожат государственные структуры, либо найдут те, кто ищет ключ. И, должен заметить, второй вариант будет значительно болезненнее.

В кабинете стало тихо. Потом Коровьев мягко произнес:

— Молодой человек… иногда долгая тихая жизнь — это роскошь.

Роки закрыл глаза. Он вдруг отчетливо увидел: московскую общагу, аудитории, литературные кружки, девушку с филфака, мечты, будущие книги. И всё это медленно уходило куда-то далеко. Будто поезд, который уже невозможно догнать. Он взял ручку.

— Кровью подписывать не нужно? — хрипло спросил он.

— Мы же не дикари, — поморщился Воланд.

И Роки подписал. А потом воскликнул:

- Я вот только сейчас подумал о том, что ключ этот у меня могут украсть или я могу его потерять.

- Этот ключ невозможно украсть или забрать его у вас без вашего отказа от договора с нами и передачи его добровольно другому лицу – ответил Воланд.  – И потерять ключ вам тоже не удастся.
***

Обратно к гаражам они шли под утро. Москва была пустой и серой. Роки постоянно чувствовал в кармане тяжесть ключа. Дед Вася молчал почти всю дорогу. Только возле будки сторожа, наконец, сказал:

— Ну, всё. Теперь не отвяжутся.

— Кто?

Старик посмотрел на него устало.

— Все.

Первые два дня Роки почти не выходил из сторожки. Спал на старом раскладном диване в подсобке. Пил чай из алюминиевой кружки. Слушал, как за стеной возятся шоферы и хлопают железные ворота гаражей. Иногда ему казалось, что всё произошедшее — бред. Но потом он вспоминал Воланда. Ключ. Договор. И понимал: нет.

На третий день дед Вася принес несколько газет. Лицо у него было мрачное.

— Началось, — сказал старик.

Роки сел и спросил:

— Что?

Дед, молча, бросил газеты на стол. На первой полосе «Правды» крупными буквами было напечатано: «В ДРУЖЕСТВЕННОЙ АФРИКАНСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ ПРЕДОТВРАЩЕН ИМПЕРИАЛИСТИЧЕСКИЙ ЗАГОВОР». Роки быстро начал читать. С каждым абзацем становилось страшнее. Военный переворот провалился. Президент страны выступил по радио с многочасовой речью. Все триста пятьдесят девять членов местной компартии были расстреляны как участники заговора. Вместе с семьями. Советская геологическая делегация уничтожена полностью. Дипломатические отношения с СССР разорваны. Советских дипломатов выслали из страны. Роки медленно опустил газету.

— Господи…

— Это еще не всё, — тихо сказал дед Вася.

Он протянул другую газету. Там была маленькая заметка. Почти в самом низу полосы. «РАСКРЫТО УБИЙСТВО ИНОСТРАННОГО СТУДЕНТА». Роки начал читать. Студент Лукаку, обучавшийся в Москве, арестован органами государственной безопасности. На допросе он признался, что действовал по заданию ЦРУ и израильской разведки. Целью убийства было разрушение советско-африканской дружбы. Ночью преступник покончил с собой в камере «вследствие раскаяния». Роки долго смотрел в газету. Потом тихо спросил:

— Значит… всё?

— Для Москвы — да, — ответил дед Вася. — Дело закрыто. Теперь ты никому не нужен.

Он помолчал. Потом добавил:

— Кроме тех, кому нужен ключ.
***

В общежитие Роки вернулся через неделю. Уже официально. Без беготни. Без слежки.
Без страха быть схваченным на проходной. Но странное чувство всё равно осталось. Будто он возвращался не к себе, а на место чужой жизни. Вахтерша тетя Зина, увидев его, даже перекрестилась.

— Господи… живой.

— А что со мной должно было случиться? – спросил Роки.

Она огляделась по сторонам и тихо сказала:

— Тут такое творилось, Рокичка…

На этаже пахло жареной картошкой, табаком и сырой одеждой. Все выглядело как прежде. И одновременно — нет. Едва Роки вошел в комнату, туда почти сразу набились люди. Наран.
Серега с философского факультета. Братья-болгары. Даже молчаливый узбек Абдулла пришел и сел возле окна. Некоторое время все просто смотрели на Роки. Будто проверяли — настоящий ли. Первым заговорил Наран:

— Ты где был?

Роки пожал плечами и ответил?

— У знакомых.

— Тебя реально искали.

— Я знаю – сказал Роки.

Серега нервно закурил и произнес:

— Слушай,… там вообще кошмар был.

И они начали рассказывать. В ночь после убийства общежитие оцепили. Приехали люди в штатском. Проверяли комнаты. Допрашивали студентов. У многих забрали письма, тетради и фотографии. Двоих африканцев увезли прямо ночью. Больше их никто не видел.

— А тебя искали особенно, — тихо сказал Наран.

— Почему?

— Потому что свидетели видели тебя возле комнаты Мабеки в ночь убийства – ответил друг.

У Роки внутри всё похолодело. Он спросил:

— Какие свидетели?

— Разные.

— Но меня не было в Москве!

Наран мрачно усмехнулся. И возразил:

— Это никого не интересовало.

Абдулла впервые подал голос:

— Говорили, ты с ним ругался.

— Я вообще в поезде в это время ехал! – сказал Роки.

— Потом говорили, что ты агент китайцев, — задумчиво добавил Серега. — Потом — что американцев. Потом — что у тебя дедушка белогвардеец.

— У меня дед ветеринар был – ответил калмык. – Участник войны. А дед по матери погиб на фронте в Сталинграде. Был награжден медалью. Все мои документы проверяли сто раз перед поступлением в вуз.

— Это никому не мешало – ответил Серега.

В комнате тихо засмеялись. Нервно. Устало. Потом Наран вдруг внимательно посмотрел на Роки и сказал:

— Ты изменился.

— В смысле?

— Не знаю – признался Наран.— Будто старше стал.

Роки ничего не ответил. Потому что Наран был прав. За эту неделю он действительно стал старше. На много лет.
***

Заявление о переводе он писал вечером. Медленно. Аккуратно. «Прошу перевести меня в Калмыцкий государственный университет на факультет зоотехнии…». Каждое слово казалось чужим. Будто кто-то другой писал его рукой. Когда заявление было готово, Роки долго сидел над листом бумаги. Потом вдруг достал из тумбочки толстую общую тетрадь. Ту самую. Роман о молодых чабанах. Он несколько секунд смотрел на нее. И впервые подумал, что Воланд, возможно, уже знает последнюю страницу раньше него самого. На следующий день его вызвал декан. Старый профессор с тяжелыми веками и усталым лицом фронтовика долго молчал, читая заявление. Потом снял очки и произнес:

— Это глупость, Тарзанов.

Роки ничего не ответил.

— Вы один из лучших студентов курса.

Декан постучал пальцами по столу.

— У вас отличная аналитика. Хороший язык. Вы способны заниматься наукой.

Он поднял глаза.

— Почему зоотехния?

Роки пожал плечами.

— Домой хочу.

Профессор некоторое время смотрел на него очень внимательно. Слишком внимательно. Будто пытался понять что-то еще.

— Из-за этой истории? — тихо спросил он.

Роки промолчал. Декан тяжело вздохнул. Поднялся. Подошел к окну. За стеклом шумела Москва. Большая. Умная. Опасная.

— Я тридцать лет работаю со студентами, Тарзанов, — сказал профессор. — И хорошо знаю, как иногда ломаются человеческие судьбы. Формально вас никто ни в чем не обвинял.

— Да.

— Но…

Профессор не договорил. И это недосказанное «но» прозвучало страшнее любых слов.

— Послушайте меня внимательно, — тихо произнес декан. — После всей этой мутной истории с Мабеку вам действительно лучше уехать из Москвы.

Роки медленно кивнул. Профессор подписал заявление. Потом неожиданно добавил:

— Только вот что странно…

— Что?

— Обычно люди готовы на всё, чтобы попасть в столицу.

Он внимательно посмотрел на юношу.

— А вы выглядите так, будто рады из нее сбежать.
***

В Элисту Роки вернулся поздней осенью. Степь уже выцвела. Трава стала серой. Ветер пах холодной пылью и дымом кизяка. Мать расплакалась прямо на автовокзале. Обнимала сына так крепко, будто боялась, что он снова исчезнет. Отец долго молчал. Потом только сказал:

— Ну вот. Москва тебя всё-таки выплюнула.

Роки усмехнулся.

— Можно и так сказать.

Дома всё оказалось маленьким. Низкие потолки. Старый ковер на стене. Шкаф с книгами матери.
Отцовские сапоги у двери. После Москвы и нехорошей квартиры мир будто сузился. И это было хорошо. Первые недели он почти не разговаривал. Мать решила, что сын просто переживает из-за неудачи. Отец — что парень повзрослел. И только старый сосед дядя Бадма однажды внимательно посмотрел на Роки и тихо спросил:

— Тебя кто-то нашел?

Роки тогда чуть не выронил кружку. Но старик больше ничего не сказал.
***

В университете Роки встретили настороженно. Перевод из престижного московского вуза выглядел странно. Особенно на зоотехнический факультет. Слухи появились мгновенно. В курилках. В общежитии. В столовой. Версий было множество. Будто вся республика коллективно сочиняла новый фольклор. Говорили: что Роки избил сына большого начальника; что его поймали на валютных махинациях; что он спал с дочерью декана; что его чуть не посадили за спекуляцию джинсами; что он состоял в какой-то тайной московской секте. Один преподаватель даже уверенно рассказывал, будто Роки выгнали из столицы за драку с иностранцами. Самым неприятным было то, что Роки никого не пытался переубеждать. И от этого слухи становились только страшнее.

С новыми сокурсниками он сходился тяжело. Они казались ему слишком простыми.
Слишком шумными. А он им — слишком московским. Роки мало говорил.
Часто смотрел куда-то мимо собеседника. Почти перестал смеяться. Учеба тоже шла трудно. После столичных лекций всё здесь казалось провинциальным и медленным. Но постепенно он втянулся. Начал ездить на практику. Лечить овец. Принимать роды у коров. Спорить с преподавателями о болезнях лошадей. И однажды неожиданно понял, что отец всю жизнь занимался не «чем-то простым», как ему казалось раньше, а настоящим тяжелым ремеслом. Это открытие почему-то оказалось важнее многих московских лекций.
***

Странности начались зимой. Первым заметил сторож общежития. Потом — студенты. Потом — половина Элисты. Даже самые злые собаки рядом с Роки вели себя странно. Огромные цепные псы, которые бросались на чужих, вдруг поджимали хвосты. Некоторые начинали жалобно скулить. Некоторые ложились на землю и отворачивали морды. А один старый кавказец у мясокомбината вообще сорвался с цепи и убежал, увидев Роки издалека.

— Не любят тебя собаки, — заметил как-то отец.

Роки промолчал. Он уже и сам это понял. Особенно страшно было ночью. Иногда, возвращаясь через темные улицы, он слышал: как за заборами сначала лают псы, потом вдруг резко замолкают, а затем начинают тихо выть ему вслед. Будто чувствуют рядом что-то еще. Что-то невидимое. Однажды поздно вечером Роки случайно увидел свое отражение в темном окне. И на мгновение ему показалось, что за его плечом стоит кто-то высокий в меховой шапке. Он резко обернулся. Позади его никого не было. Только ветер гнал по степи сухую траву.
***

Роки окончил университет незаметно. Без красного диплома. Без научных статей. Без московских амбиций. Получил распределение в районную ветеринарную службу и уехал туда, где степь была такой огромной, что человек рядом с ней казался случайностью. Сначала ему было тяжело. Потом — привычно. А затем годы начали идти быстро. Слишком быстро. Он женился на тихой девушке по имени Саглара, дочери учительницы и шофера. Хорошей. Спокойной. Терпеливой. Такой, с какой можно прожить жизнь. У них родилось трое детей: два сына и дочь. Потом появились внуки.

Роки лечил скот. Ездил по дальним стоянкам. Спорил с чабанами. Ночевал в зимовках.
Принимал роды у коров посреди бурана. Иногда ему казалось, что Воланд жестоко пошутил. Потому что жизнь действительно получилась именно такой, как было обещано. Тихой.
Незаметной. Долгой. Советский Союз рухнул. Потом рухнуло еще множество вещей: совхозы,
старые порядки, привычная жизнь. Люди вокруг спивались, разорялись, уезжали. А Роки почему-то уцелел. Хотя сам не понимал как. Он почти никогда не покидал Калмыкию.

Несколько раз ездил в санаторий. Пару раз — на Черное море с детьми. Однажды даже оказался в Москве проездом. Но пробыл там всего несколько часов и почувствовал такое тяжелое беспокойство, что вечером того же дня сел на поезд обратно. Будто город его не отпускал.
И одновременно — не принимал.

Родители состарились. Отец начал плохо видеть. Мать всё чаще забывала имена соседей. Но оба были живы. И каждый раз, приезжая к ним, Роки невольно смотрел на старый шкаф в дальней комнате. Потому что именно там, за стопкой пожелтевших журналов, лежал завернутый в тряпицу ключ. Самый обычный. Потемневший. Тот самый. Иногда по ночам Роки доставал его и долго держал в руках. Ключ всегда был холодным. Даже летом. Но ничего не происходило. Никаких духов. Никаких шаманов. Никаких посланцев Воланда.

Постепенно страх начал тускнеть. Иногда Роки даже казалось, что всё случившееся в молодости было каким-то безумием. Последствием стресса. Совпадением. Странной московской историей. Да, собаки по-прежнему не любили смотреть ему в глаза. Да, иногда в степи он чувствовал чей-то взгляд. Да, ему всё так же снилась ночная дорога и всадник без лица. Но за десятилетия человек привыкает почти ко всему. Даже к тайне. Особенно к тайне.

С годами Роки стал молчаливым стариком с усталыми глазами и крепкими руками. В районе его уважали. Говорили: «Тарзанов любую скотину поднимет». Некоторые даже считали его немного странным. Потому что он никогда не пил лишнего. Никогда не хвастался. Никогда не стремился ни в начальство, ни в политику. Будто чего-то избегал. И только иногда поздними вечерами, когда степь становилась совсем темной, Роки сидел во дворе своего дома и ждал. Сам не зная чего именно.

Шагов. Стука в дверь. Черного автомобиля. Телефонного звонка. Чего угодно. Но годы шли. И ничего необычного не происходило. А это, как понял Роки к старости, тоже было разновидностью чуда.

Надо сказать, что на старости лет жизнь Роки Тарзанова, наконец, стала не только спокойной, но и успешной. Он давно вышел на пенсию, но в республике его всё равно знали почти все, кто имел отношение к животноводству. Старый ветврач. Опытный. Упрямый. Из тех людей, которым звонят даже ночью. В последние годы дела в Калмыкии неожиданно пошли лучше. Ветслужбу начали хорошо финансировать. Закупили новые препараты. Появились современные лаборатории.
Поголовье регулярно прививали. В районах почти исчезли крупные вспышки инфекций, которые раньше случались постоянно.

Мало того. На одном из республиканских совещаний Роки даже вручили звание почетного работника сельского хозяйства. Подарили новую «Ладу». Фотографию с церемонии напечатали в местной газете. Дети гордились. Внуки смеялись, что дед теперь «важный человек». Отец с матерью плакали от счастья. Сам Роки ко всему этому относился спокойно. Он вообще с возрастом стал спокойнее.

Да и в последнее время он всё чаще испытывал чувство неясной опасности. И это чувство не давало ему радоваться своим успехам. И Роки почти не удивился, когда тревожные новости пришли неожиданно для всех. Из Ставропольского края. Сначала начали говорить о массовом забое скота. Потом появились ролики в интернете. Фотографии. Слухи. Фермеры жаловались, что животных уничтожают целыми хозяйствами. Официально всё объясняли санитарными мерами. Но Роки сразу насторожился. За свою жизнь он видел достаточно эпидемий. И знал: когда существует реальная опасная инфекция, ветеринары обычно говорят прямо и жестко.

А тут всё выглядело странно. Слишком много противоречий. Слишком мало конкретики. Одни чиновники говорили о вспышке болезни. Другие — о профилактике. Третьи вообще отказывались давать комментарии. Тогда Роки позвонил старому знакомому. Олегу Сивцову. Они были знакомы почти сорок лет. Когда-то вместе учились на курсах повышения квалификации, потом не раз пересекались по работе. Теперь Олег руководил ветеринарной службой одного из приграничных районов Ставрополья. Трубку тот взял не сразу. Голос у него был усталый:

— Здорово, Роман Борисович.

— Здорово. Что у вас происходит?

На том конце некоторое время молчали. Потом Олег тихо сказал:

— Плохо у нас.

— Что за болезнь? — спросил Роки.

— Вот в том-то и проблема, что толком никто не понимает, — ответил Олег.

Роки нахмурился и спросил:

— Анализы что показывают?

— Разное.

— В каком смысле?

Олег тяжело вздохнул и ответил:

— В одном хозяйстве одни результаты. В другом хозяйстве — другие. Где-то вообще ничего не находят.

— Так не бывает – возразил Роки.

— Я тоже так думал – ответил Олег.

Роки поднялся и подошел к окну. За двором тянулась спокойная вечерняя степь. Задумавшись, он спросил:

— Может, лаборатории ошибаются?

— Все сразу? – переспросил мужчина.

- Ты прав, все лаборатории не могут ошибаться – признал Роки.
 
Олег помолчал. Потом сказал совсем другим голосом:

— Роман Борисович… тут дело уже не только в ветеринарии.

У Роки внутри неприятно похолодело.

— А в чем?

— Давление идет серьезное – ответил голос в трубке. - Сверху требуют быстрее уничтожать поголовье. Без разговоров.

— Почему?

— Не объясняют – ответил мужчина.

Несколько секунд оба молчали. Потом Олег тихо добавил:

— Люди начинают злиться. Фермеры теряют всё. Некоторые говорят, что это вообще не болезнь.

— А что тогда? – спросил Тарзанов.

— Кто-то считает, что землю расчищают под большие проекты – ответил Олег. - Кто-то — что идет передел рынка. Слухов полно.

Роки потер лоб ладонью и спросил:

— И ты что сам думаешь?

На том конце долго не отвечали. Потом Олег произнес:

— По телефону не хочу.

— Настолько всё плохо? – спросил Роки.

— Настолько странно – последовал ответ.

- Что странно? – спросил калмык.

Олег быстро ответил:

— Давай встретимся. Возле границы. У поселка Ясный, помнишь старую заброшенную заправку?

Роки помнил. Когда-то они там останавливались пить чай после командировок.

— Когда?

— Завтра вечером.

И прежде чем отключиться, Олег неожиданно сказал:

— Только никому не говори, что едешь ко мне. Особенно местным начальникам. Сейчас лучше поменьше светиться.

На встречу Роки поехал один. На своей новой белой «Ладе», которую ему совсем недавно вручили в Элисте. Жена пыталась отговорить. Она словно чувствовала, что мужу угрожает опасность. И поэтому предложила:

— Позвони ему еще раз. Пусть сам приезжает к нам.

— Не хочет по телефону говорить — значит, дело серьезное – ответил муж.

— Тем более не надо ехать – продолжила настаивать на своем жена.

Но Роки всё равно поехал. Старая привычка. Если человек просит помощи — нужно ехать. Степь к вечеру стала темной и пустой. Редкие фары мелькали далеко на трассе. Старая заброшенная заправка возле поселка Ясный выглядела почти так же, как двадцать лет назад. Ржавая цистерна. Полуразвалившаяся будка оператора. Потрескавшийся асфальт. Только травой всё заросло сильнее.

Роки приехал первым. Заглушил мотор. Вышел из машины. Закурил. Ветер тянул запах полыни и пыли. Минут через десять показались фары. Подъехал старый темный «УАЗ». Из машины тяжело выбрался Олег. Осунувшийся. Постаревший. С красными от недосыпа глазами. Они, молча, обнялись. Как старые люди обнимаются после долгой жизни: коротко, крепко, без лишних слов.

— Плохо выглядишь, — сказал Роки.

— У нас все сейчас плохо выглядят – ответил друг. – Не приведи господь!

- Так что там у вас стряслось? – спросил Тарзанов.

Олег оглянулся по сторонам и сказал:

— Ладно. Слушай внимательно…

Но договорить он не успел. Из темноты неожиданно вылетел черный джип. Фары ударили прямо в лица. Машина резко затормозила возле старой цистерны. Двери распахнулись. На землю выскочили трое молодых парней в камуфляже. С автоматами. Один из них радостно заорал:

— Какая удача! Разом и этого старого гада закроем, и того, кто в Калмыкии мешать может!

Он вскинул автомат и закричал:

— Мочи их, пацаны!

Очередь ударила почти сразу. Пули раскрошили кирпич будки. Зазвенели стекла. Роки инстинктивно толкнул Олега вниз и прикрыл его собой. Они бросились к развалинам старой операторской кабинки. Пули свистели рядом. Били в бетон. В асфальт. В металл. Но Роки вдруг с ужасом понял: в него не попадают. Хотя должны были. Слишком близко. Слишком плотно стреляли. Одна пуля рванула рукав куртки. Другая сбила пыль возле ботинка. Но, ни одна не задела тело.

— Да что за черт?! — заорал один из нападавших, судорожно меняя магазин. — С трех метров в двух стариков попасть не можем!

— Не стой! — крикнул Олег.

Они рванулись к дороге, укрываясь за старой цистерной. Боевики снова открыли огонь. И в следующую секунду одна из пуль ударила в ржавый бок емкости. Мир взорвался. Грохот был такой силы, что Роки оглушило. Огненный шар поднялся над заправкой. Куски металла разлетелись в стороны. Роки упал на землю, прикрывая голову руками. Потом наступила тишина. Только что-то потрескивало в огне. Когда дым начал рассеиваться, возле цистерны лежали три неподвижных обгоревших тела. А старый темный «УАЗ» разнесло вдребезги. Лада же стояла в сторонке, и на ней е было никаких повреждений. Олег сидел на земле и тяжело дышал. Потом медленно посмотрел на Роки и спросил:

— Ты видел?..

Роки, молча, смотрел на свои руки. Он тоже всё видел. И именно это пугало его больше всего. Наконец Олег хрипло сказал:

— Поехали отсюда.

Роки кивнул. Несколько секунд они стояли, молча посреди темной степи, освещенной горящей цистерной. Потом Роки сказал:

— Поедем ко мне.

Олег внимательно посмотрел на старого друга. И тихо ответил:

— Боюсь, Рома… теперь они придут и к тебе тоже.

— Они и так обо мне знают, — тихо сказал Роки, заводя машину. — Иначе не радовались бы тому, что увидели меня здесь с тобой вместе.

Олег, молча, смотрел в окно на догорающую заправку. Потом спросил:

— Кто это был?

— Не знаю – ответил Роки. – Но явно они охотились сегодня на тебя.

— Врут они плохо, простые исполнители – сказал Олег. - Про Калмыкию сказали прямо. Значит, скоро начнут жечь скот и у вас.

Роки кивнул. Несколько километров ехали молча. Только потом Роки неожиданно сказал:

— И еще… дома не называй меня Ромой.

Олег удивленно повернулся.

— Почему?

— Просто не называй.

— Ты же всю жизнь был для меня Ромкой.

Роки покачал головой.

— Для вас — может быть. Для семьи я Роки.

Олег внимательно посмотрел на старого друга. Но спорить не стал. Дома свет еще горел. Жена не спала. Увидев двух стариков в пыльной одежде и с закопченными лицами, она побледнела.

— Господи… что случилось?

— Потом, — устало сказал Роки. — Давай чай.

Ночью они сидели на кухне. Старый стол. Чайник. Тусклая лампа. За окном степной ветер шуршал сухой травой. Олег долго молчал. Потом неожиданно спросил:

— Почему ты меня закрыл собой?

Роки пожал плечами.

— Так получилось.

— Не ври.

Олег смотрел прямо в глаза.

— Они стреляли в упор. Я видел. Пули рядом шли. Но не попадали.

Роки молчал, а потом сказал:

— А потом эта цистерна…её же давно должны были лягушки заселить, а она взорвалась…

Олег покачал головой.

— Ром… извини. Роки. Что это было? Ведь там что-то было странное? Ты прикрыл меня своим телом так, словно не боялся того, что в тебя попадут пули.

Несколько секунд стояла тишина. Потом Роки медленно сказал:

— У нас в роду были шаманы.

Олег невесело усмехнулся.

— Ты сейчас серьезно?

— Вполне – ответил Роки.

— И степные духи тебя спасли?

Роки спокойно ответил:

— В степи лучше не смеяться над тем, чего не понимаешь.

Олег некоторое время смотрел на него. Потом неожиданно отвел взгляд и произнес:

— Знаешь… после того, что я видел в последние месяцы, я уже вообще ни над чем не смеюсь.

Роки налил ему еще чая.

— Рассказывай.

Олег тяжело потер лицо ладонями.

— Это не эпидемия.

— Я уже понял – сказал калмык.

— И не бизнес разборки – продолжил Олег.

— Почему?

— Потому что уничтожают всех подряд - Олег говорил тихо, устало. — И в крупных агрохолдингах точно так же уничтожают скот. Как и у мелких фермеров. Целые хозяйства сжигают. Скот гибнет в огне живьем.

— Кто? – спросил Роки.

— Неизвестно – сказал Олег.

Олег достал сигареты. Руки у него дрожали.

— Официально всё списывают на санитарные меры. Но на местах творится, черт знает что.

Он закурил и продолжил:

— В одном районе стадо загнали в овраг и сожгли. Без анализов. Без подтверждений. Просто пришел приказ.

Роки нахмурился.

— Откуда?

— Никто не знает – ответил гость.

Олег затянулся и продолжил:

— А потом начали находить странные вещи.

— Какие?

— Круги из костей. Обгоревшие туши, сложенные определенным образом. Символы на земле.

Роки медленно поднял глаза.

— Какие символы?

— Разные. Я в этом не разбираюсь. Но один старый чабан сказал, что это похоже на какие-то древние жертвенные знаки.

На кухне стало тихо. Только тикали часы.

— Думаешь, секта? — спросил Роки.

— Не знаю.

Олег посмотрел на него тяжелым взглядом.

— Но это уже не ветеринария.

Он докурил сигарету и вдруг сказал:

— Меня убьют.

Жена Роки испуганно подняла голову.

— Не говорите такое.

Но Олег только устало улыбнулся.

— Сегодня не получилось. Получится завтра.

Он посмотрел на Роки.

— И тебя тоже.

Роки некоторое время молчал. Потом неожиданно встал и сказал:

— Значит, времени мало.

— Для чего? – спросил гость.

— Для дороги.

— Какой еще дороги? – спросил Олег.

Роки подошел к окну. За стеклом лежала темная ночная степь.

— Нам нужно ехать в Москву. За помощью.

Олег даже рассмеялся от неожиданности.

— Ты с ума сошел? За помощью? К кому?

Роки долго молчал. А потом тихо ответил:

— К старым знакомым.
***

Олег позвонил домой сразу после разговора. Долго слушал взволнованный голос жены.
Потом устало сказал:

— Со мной всё нормально… нет, не ранен,… произошло ЧП по работе… да, серьезное.

Он покосился на Роки.

— Мне нужно срочно уехать на несколько дней. С другом. В Москву.

Даже через телефон было слышно, как жена начала нервничать.

— Олег, что случилось?

— Потом расскажу.

Он помолчал. И неожиданно очень мягко добавил:

— Ты только никому не говори, куда я поехал.

После разговора Олег некоторое время сидел молча. Потом набрал другой номер. Ответила сонная секретарша районной ветслужбы.

— Валентина Петровна? Это Сивцов. Оформите мне отпуск на неделю. За свой счет.

Он выслушал поток вопросов и раздраженно сказал:

— Потом объясню. Сейчас некогда.

И отключился. До Элисты они добрались под утро. Ночная трасса вымотала обоих. Роки вел молча. Олег дремал у окна. Город только просыпался. Пустые улицы. Редкие маршрутки. Дворники возле магазинов. В аэропорту оказалось почти пусто. Сонная женщина в справочной сообщила, что касса откроется только через несколько часов.

— Раньше девяти даже не ждите.

Олег тяжело вздохнул.

— Отлично.

Роки посмотрел на часы.

— Поедем в город, прогуляемся – предложил Роки.

Они выехали от аэропорта и поехали в город, там оставили машину на стоянке и пошли в сторону центра. Утренний воздух был прохладным. Элиста медленно наполнялась людьми. Открывались кофейни. На остановках собирались студенты. Где-то уже играла музыка. Когда они вышли к площади возле Пагоды Семи Дней, там уже толпились люди. Возле фонтана «Три лотоса» несколько стариков играли большими шахматными фигурами. Обычная городская картина. Но Роки вдруг резко остановился.

Среди игроков сидел очень старый человек. В длинном сером плаще. В потертом кепи. С совершенно спокойным лицом. Роки побледнел.

— Не может быть…

— Ты чего? — спросил Олег.

Но Роки уже быстро шел вперед. Подойдя ближе, он хрипло сказал:

— Дед Вася…

Старик медленно поднял голову. И вдруг улыбнулся. Той самой знакомой улыбкой.

— А я всё думал, узнаете вы меня или нет.

Роки растерянно смотрел на него.

— Дед Вася… Господи… как я рад вас видеть.

Старик усмехнулся.

— Вообще-то всю жизнь меня звали Григорием Ивановичем, и вас я вижу впервые в жизни.

Он внимательно посмотрел на Роки и добавил:

— Но вас, случайно, не Роки зовут?

Олег переводил взгляд с одного на другого, совершенно ничего не понимая.

— Вы знакомы? — спросил он.

— Давно, — спокойно ответил Роки.

Потом старик поднялся из-за шахматного стола. И вдруг стал выглядеть совсем не старым. Просто очень усталым и сказал:

— Меня просили передать, что вас ждут.

У Роки внутри всё похолодело, и он спросил:

— Кто?

— Ваши друзья.

— Где?

Старик назвал адрес.

— Улица Клыкова. Дом, где жил один известный местный поэт. Вас встретят.

Олег нахмурился.

— Какие еще друзья?

Но Роки уже всё понял. Точнее — понял достаточно, чтобы ему стало не по себе.

Старик спокойно поправил фигуру черного коня на шахматной доске и сказал:

— Идите. Они не любят ждать.

Роки медленно кивнул. Потом вдруг спросил:

— А вы… всё это время…

Григорий Иванович усмехнулся.

— Молодой человек, в некоторых организациях сотрудники уходят на пенсию значительно позже обычных людей.

И снова сел за шахматы. Будто ничего необычного не происходило. Через несколько минут Роки и Олег уже шли по улице Клыкова. Оба молчали. Только возле пятиэтажного дома с табличками на стене Олег тихо спросил:

— Роки… кто этот человек?

Роки долго смотрел на окна последнего этажа. А потом негромко ответил:

— Человек, которого не должно было быть в живых уже лет сорок.

Навстречу им вышел древних старик, он шел, опираясь на палки для ходьбы. Палкой он указал на подъезд и сказал, что их там ждут. Подъезд оказался светлым. С облупившейся краской на стенах. С запахом пыли, чужой еды и со следами былого высокого статуса. Таких домов в Элисте оставалось всё меньше. Роки, молча, шел впереди. Олег — следом, всё чаще оглядываясь. На втором этаже кто-то громко смотрел телевизор. На третьем плакал ребенок. На четвертом пахло жареным луком. Обычный жилой дом. И от этого становилось только тревожнее. Они поднялись на пятый этаж. Роки уже хотел спросить номер квартиры, как вдруг сверху донеслась музыка. Тихая. Старинная. Будто играл патефон. Олег остановился. Поднял голову. Потом нахмурился.

— Странно.

— Что?

— Дом же пятиэтажный.

Музыка продолжала звучать где-то выше. Роки медленно посмотрел наверх. Туда, где по всем законам архитектуры ничего быть не должно. Но лестница продолжалась. Еще один пролет. Полутемный. Уходящий вверх. Олег нервно усмехнулся.

— Нет,… мне это уже не нравится.

— Мне тоже, — честно ответил Роки.

Они медленно поднялись. Наверху оказалась дверь. Старая. Темная. С бронзовой ручкой. Музыка звучала прямо за ней. Роки несколько секунд стоял молча. Потом постучал. Дверь мгновенно распахнулась. На пороге стоял Коровьев. В клетчатом пиджаке. С треснувшим пенсне. И с таким видом, будто ждал их уже давно.

— Наконец-то! — воскликнул он. — А мы уже начали опасаться, что современная российская авиация снова вмешается в судьбу литературы и ветеринарии!

Олег побледнел.

— Это еще кто?!

— Бывший регент, консультант по сложным вопросам и временно исполняющий обязанности гостеприимства, — торжественно представился Коровьев. — Проходите, господа.

Квартира оказалась огромной. Невозможной для такого дома. Высокие потолки. Темные коридоры. Старинная мебель. Из дальней комнаты доносилась музыка и звон бокалов. Олег остановился посреди прихожей.

— Я никуда не пойду, пока мне не объяснят, что происходит.

— Разумно, — кивнул Коровьев. — Однако времени на полноценное безумие у нас сегодня нет.

Он протянул Олегу планшет.

— Ознакомьтесь.

Олег взял устройство. Несколько секунд читал. Потом медленно побледнел. На экране был новостной сайт. «В Ставропольском крае произошло смертельное ДТП». Ниже — фотография сгоревшего джипа возле старой заправки. И его собственное фото.

— Что за бред?..

Коровьев сочувственно вздохнул.

— Согласно официальной версии, вы, находясь в состоянии сильного эмоционального возбуждения, устроили ДТП, в результате которого погибли трое молодых людей.

— Они пытались нас убить! – возразил Олег.

— Разумеется. Но, согласитесь, в новостях это звучало бы несколько громоздко.

Олег быстро листал текст. «Скрылся с места происшествия,… может быть вооружен…». Он поднял глаза.

— Они что, совсем охренели?!

— Государственные механизмы редко отличаются тонкостью, — заметил Коровьев.

Роки, молча, смотрел в окно. Он уже понял главное: поздно. Они опоздали. Коровьев между тем продолжал почти весело:

— А поскольку камеры в аэропорту уже получили ориентировку, поездка в Москву самолетом становится затруднительной. Особенно для вашего друга.

Олег тяжело опустился в кресло.

— Значит, всё. Нас просто сожрут.

— Не обязательно, — раздался знакомый голос.

В глубине комнаты, возле окна, сидел Воланд. Будто никуда и не исчезали десятилетия. Он спокойно перелистывал газету. И даже не поднял головы, когда произнес:

— Но теперь правила игры окончательно изменились.

Олег тяжело опустился в кресло.

— Значит, всё это из-за денег?

— Деньги? — переспросил Воланд и неожиданно усмехнулся. — Деньги всегда только повод. Настоящие вещи значительно древнее и важнее денег.

Он медленно сложил газету. Потом вдруг спросил:

— Вы никогда не задумывались, почему в русском языке есть слово «говядина»?

Олег растерянно моргнул.

— Что?

— Говядина, — повторил Воланд. — От старого слова «говядо». Бычки. Молодой скот. Но при этом в русском языке почти нет отдельного древнего слова, обозначающего мясо коровы.

Коровьев немедленно вставил:

— Хотя человечество с огромным удовольствием придумывает названия всему, что можно съесть.

Воланд кивнул.

— Потому что корова у индоевропейских народов слишком долго считалась священным животным.

Он говорил спокойно, почти как профессор на лекции.

— Люди почему-то уверены, что священность коровы существует только в Индии. Это ошибка. Следы этого отношения есть почти у всех арийских и индоевропейских народов.

Он медленно подошел к окну.

— Корова — это мать. Кормящая. Дающая жизнь. Символ самой земли.

Олег нервно потер лоб.

— И какое это имеет отношение к происходящему?

Воланд посмотрел на него очень внимательно.

— Самое прямое.

В комнате стало тихо.

— Массовое уничтожение скота во время эпидемий случалось всегда, — продолжил Воланд. — Но даже в самые страшные времена люди старались делать это быстро. Без мучений. Потому что понимали: есть граница, после которой человек начинает уничтожать не болезнь, а сам порядок жизни.

Он сделал небольшую паузу.

— А сейчас животных сжигают живьем.

Олег медленно кивнул.

— Да…

— Причем без крайней необходимости. Без доказанной угрозы. Демонстративно. Публично.

Воланд говорил всё тише. И от этого слова звучали страшнее.

— Это уже не санитарная мера. Не жертвоприношение. И даже не просто жестокость.

Он посмотрел прямо на Роки.

— Это послание.

— Кому? — хрипло спросил Олег.

— Тому, что люди раньше называли природой.

Коровьев негромко произнес из глубины комнаты:

— Или матерью мира. В зависимости от эпохи и уровня образования населения.

Воланд продолжил:

— Смысл этого послания очень прост. Но чтобы понимать его нужно знать одну важную истину. Природе люди практически безразличны. Да и самим людям веками коровы были важнее, чем люди. Потерять корову это означало смерть для людей. А потеря члена семьи это часто в голодное время было избавление от лишнего рта. Вспомните сказки, в которых родители отводили детей в лес, чтобы избавиться от них. Народ, который способен спокойно смотреть на подобное просто издевательское уничтожение того, что является символом выживания, больше не достоин, жить на своей земле. Он должен быть уничтожен.

У Роки по спине прошел холод.

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, — перебил Воланд, — что кто-то пытается объявить эту страну и эти народы, что здесь живут проклятыми. И если мать природа услышит это послание, то уж ничто не спасет.

За окном шумел ночной ветер. Где-то далеко проехала машина. Обычная жизнь продолжалась. И от этого становилось еще тревожнее.

— Но зачем? — тихо спросил Роки.

— Потому что они считают эту страну и ее народы опасными для самой жизни на земле – ответил Воланд.

Олег медленно поднял голову.

— Кто за этим стоит?

На этот раз Воланд ответил не сразу. Потом очень спокойно сказал:

— Люди, которые считают себя хозяевами будущего.

Коровьев фыркнул.

— А это всегда самые опасные люди. Особенно если они уверены, что действуют исключительно ради прогресса.

— Они полагают, — продолжил Воланд, — что имеют право решать, какие страны и народы должны жить, а какие — умереть. Какие народы полезны, а какие мешают.

— И уничтожение скота — часть этого? — спросил Олег.

— Начало.

В комнате снова наступила тишина. Потом Воланд тихо добавил:

— И поверьте, господа… вставать у них на пути я бы не пожелал никому.

Олег долго молчал. Потом резко встал и прошелся по комнате.

— Нет. Нет, подождите. Это уже похоже на какой-то бред. Какие еще «хозяева будущего»? Какие проклятия?

Он нервно усмехнулся.

— Вы хотите сказать, что люди специально уничтожают скот, чтобы… что? Навлечь мистическое проклятие на страну?

Воланд спокойно посмотрел на него.

— Люди всегда называют мистикой вещи, последствия которых слишком велики для их понимания.

Олег устало махнул рукой.

— Хотя с кем я спорю… Вам, наверное, виднее.

Он вернулся к креслу и тяжело сел. Несколько секунд смотрел в пол. Потом поднял глаза.

— Но как всё это будет происходить?

— Это не важно, — ответил Воланд.

— Почему?

— Потому что если подобный процесс начинается по-настоящему, остановить его уже почти невозможно – ответил хозяин нехорошей квартиры.

В комнате стало тихо. Олег медленно потер лицо ладонями.

— Хорошо… допустим.

Он поднял взгляд.

— Тогда что мне сейчас делать?

— Это мы хотим спросить у Роки, — спокойно ответил Воланд.

Олег удивленно повернулся к другу.

— У меня? – спросил Тарзанов.

Воланд слегка кивнул.

— Именно вы решили искать нас в Москве. Следовательно, у вас уже был какой-то план.

Роки несколько секунд молчал. Потом тихо сказал:

— Я хотел, чтобы вы помогли Олегу.

Коровьев немедленно оживился.

— Какая трогательная метаморфоза! — воскликнул он. — Человек, который когда-то с таким лицом подписывал договор, будто ему предлагают вечную каторгу, теперь сам приводит новых клиентов!

Он всплеснул руками.

— Вот что значит качественный сервис! Почувствовал пользу — начал рекомендовать знакомым!

— Не паясничайте, — спокойно сказал Воланд.

Коровьев тут же поклонился и замолчал. Роки продолжил:

— Вы дали мне защиту. Я жив до сих пор только благодаря вам.

Олег резко посмотрел на него.

— О чем ты вообще говоришь?

Но Роки не ответил. Он смотрел только на Воланда.

— Я хочу, чтобы Олег тоже заключил договор с вашей… фирмой.

Несколько секунд Воланд молчал. Потом неожиданно вздохнул.

— Люди всегда думают, что наши договоры — это что-то вроде страхового полиса и что их бессмертные души имеют особую ценность.

Он медленно поднялся.

— К сожалению, всё значительно сложнее.

Олег нахмурился.

— То есть?

— Договоры заключаются далеко не с каждым, — ответил Воланд. — И далеко не всегда.

Коровьев печально добавил:

— Мы всё-таки не микрофинансовая организация.

Воланд продолжил:

— В случае вашего друга существует только одна возможность.

Роки почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось. Он уже понял. И Воланд заметил это.

— Да, — тихо сказал мессир. — Вы правильно догадались.

Олег переводил взгляд с одного на другого.

— Может, кто-нибудь объяснит нормально?

Воланд подошел к столу. Медленно коснулся пальцами лежавшего на нем старого ключа. Обычного на вид. Темного. Тяжелого.

— Чтобы ваш друг получил защиту, он должен стать хранителем.

Олег нахмурился.

— Хранителем чего?

— Это сейчас не важно.

Роки смотрел, на ключ не отрываясь.

— А я? — тихо спросил он.

Воланд ответил сразу:

— А вы перестанете им быть.

В комнате стало очень тихо. Даже Коровьев больше не улыбался. Олег медленно произнес:

— Подождите.… То есть он должен что-то мне передать?

— Не что-то, — поправил Воланд. — Ответственность.

Роки тяжело выдохнул.

— И тогда защита перейдет к нему?

— Да.

— А я останусь без нее?

Воланд спокойно кивнул. Олег резко поднялся и сказал:

— Нет. Нет, я на такое не согласен.

— Вас пока никто не спрашивает, — мягко заметил Коровьев.

— Да вы вообще понимаете, что предлагаете?! – воскликнул Олег.

Роки неожиданно спокойно сказал:

— Понимаю.

Он смотрел на ключ так, будто видел перед собой всю свою жизнь. Степь. Родителей. Жену. Детей. Старый дом. Тихие годы, которые ему когда-то подарили. А потом тихо спросил:

— Сколько у меня останется времени?

Воланд некоторое время молчал. И только потом ответил:

— Меньше, чем вам бы хотелось.

— Нет, — твердо сказал Олег. — Даже не думайте.

Он отошел от стола, будто сам ключ был опасен.

— Я не позволю тебе из-за меня в это влезать.

Роки устало усмехнулся.

— Поздно. Я уже давно «влез».

— Тем более.

Олег покачал головой.

— Хватит с тебя.

Воланд молча, наблюдал за ними. Коровьев задумчиво вертел в руках бокал.

— Какая редкая сцена, — пробормотал он. — Люди отказываются от бессмертной бюрократической защиты. Обычно всё происходит значительно менее благородно.

Олег раздраженно махнул рукой.

— Да причем тут благородство?! Я вообще не понимаю, что это за чертовщина!

Он повернулся к Роки.

— Ты нормальную жизнь прожил. Семья, дети, внуки.… А теперь что? Из-за меня всё потеряешь?

Роки ничего не ответил. И это молчание почему-то испугало Олега сильнее слов.

— Нет, — повторил он уже тише. — Даже не обсуждается.

Воланд спокойно произнес:

— Вы переоцениваете степень своего выбора, Олег Николаевич.

— Это еще почему? – спросил Олег.

— Потому что люди, которые охотятся за вами, уже не остановятся.

Он слегка пожал плечами.

— Сегодня была попытка в степи. Завтра будет что-нибудь менее шумное.

Олег тяжело сел обратно. Лицо у него стало серым.

— И что… другого выхода нет?

— Почти нет.

В комнате повисла долгая тишина. Потом Коровьев неожиданно заметил:

— Впрочем, у договора есть весьма существенные преимущества.

Олег поднял глаза.

— Например?

— Например, крайне затруднительно убить человека, которого официально сопровождает наша фирма, вы могли недавно в этом сами убедиться – ответил Воланд.

— Официально? — нервно переспросил Олег.

— Разумеется. Неофициально у нас вообще творится хаос.

Воланд поморщился.

— Не отвлекайтесь.

Но Олег уже смотрел на ключ совсем иначе. С тревогой. С сомнением. И с очень человеческой надеждой.

— То есть… если я стану этим… хранителем…

— Вас станет значительно труднее убрать, — спокойно ответил Воланд.

— А если отказаться?

— Тогда, вероятнее всего, вы не доживете до конца месяца – последовал немедленно ответ.

Олег медленно опустил голову. Потом неожиданно тихо спросил:

— А Роки, сколько прожил после договора?

— Более сорока лет, — ответил Воланд.

Коровьев негромко присвистнул.

— По нынешним временам — практически элитная подписка на существование.

Олег некоторое время молчал. А потом вдруг резко повернулся к Роки.

— Передай мне ключ.

Роки поднял глаза.

— Что?

— Передай.

Олег говорил быстро, почти лихорадочно.

— Ты и так всю жизнь это тащил. Теперь моя очередь.

— Олег…

— Нет, послушай.

Он встал.

— Ты мне сегодня жизнь спас. И тогда в степи тоже спас.

Он нервно провел рукой по лицу.

— А у меня семья. Жена. Внуки. Если меня сейчас убьют — им конец.

Роки молчал.

— Ты сам сказал — договор работает – сказал Олег.

— Работает – подтвердил Роки.

— Тогда передай его мне – попросил Олег.

Коровьев тихо кашлянул в кулак.

— Вот видите? А ведь еще десять минут назад человек был убежденным материалистом.

Но Олег уже не слушал. Он смотрел только на Роки. А Роки вдруг очень спокойно улыбнулся. Усталой старческой улыбкой. Он медленно взял ключ в руки. Тяжелый. Темный. Теплый от чужих пальцев. И внезапно вспомнил тот далекий московский вечер. Нехорошую квартиру. Старого деда Васю. Многостраничный договор. И слова Воланда: «Пожизненно».

Тогда он был молодым. Испуганным. И думал только о том, как выжить. А потом прошла целая жизнь. Настоящая жизнь. С женой. С детьми. С родителями. Со степью. И вдруг Роки понял одну страшную вещь. Он не имеет права передавать ключ. Никому. Даже ради спасения своей бессмертной души или жизни друга или родственника. Он принял на себя обязательство пожизненно исполнять договор. Роки медленно положил ключ обратно на стол. И тихо сказал:

— Нет.

Олег растерянно моргнул и спросил:

— Что?

Роки поднял на него влажные глаза и произнес:

— Я подписал договор пожизненно. Я не могу отказаться сам от исполнения договора. В любом случае я должен хранить ключ.

В комнате стало тихо.

— Это моя ноша, — хрипло продолжил он. — Не твоя.

Олег шагнул к нему.

— Роки, не глупи…

Но тот уже качал головой. И по его лицу впервые за много десятилетий текла слеза.

— Я понимаю, что предаю тебя – сказал Роки. – Я обманул твои надежды. Но я ничего не могу сделать. Я подписал договор.

Несколько секунд в комнате стояла полная тишина. Роки сидел, опустив голову. Тяжело дыша. Старый человек, внезапно снова ставший тем испуганным студентом из московского общежития. Воланд внимательно смотрел на него. А потом медленно кивнул.

— Всё-таки вспомнили.

Роки вытер глаза ладонью. Ничего не ответил.

— И не нарушили договор, — спокойно продолжил Воланд.

Коровьев тихо вздохнул:

— А ведь соблазн был велик. Очень по-человечески велик.

Олег растерянно переводил взгляд с одного на другого.

— Да что это вообще за договор такой?!

Воланд медленно подошел к окну. Элиста внизу жила привычной жизнью раннего утра. Где-то лаяла собака. Редкие машины скользили по улицам. Обычный город. Обычная жизнь.

— Мир, Олег Николаевич, — тихо произнес Воланд, — это совокупность договоров.

Он говорил спокойно, почти устало.

— Писаных. Неписаных. Древних. Случайных. Человеческих. И не совсем человеческих.

Коровьев негромко добавил:

— Причем именно неписаные договора, обычно оказываются важнее.

Воланд кивнул.

— Государства существуют потому, что люди согласны подчиняться законам. Семьи существуют потому, что люди соглашаются любить и терпеть друг друга. Земледелие существует потому, что человек веками соблюдал договор с землей.

Он медленно повернулся.

— Даже природа — это договор.

Олег молчал. И впервые за весь разговор не пытался спорить.

— Вы спрашивали, каким будет разрушение? — продолжил Воланд. — Очень просто.

Он подошел к столу и коснулся пальцами старого ключа.

— Мать-природа однажды просто откажется дальше защищать эту землю.

В комнате стало холодно. Или так только показалось.

— Исчезнет мера. Исчезнет чувство границы. Исчезнет внутренний запрет.

Он говорил всё тише. И от этого слова звучали страшнее.

— Правители перестанут считать народ своим. Народ перестанет считать государство своим.

Коровьев печально произнес:

— А это всегда начало конца.

— Люди начнут свергать власть одну за другой, — продолжил Воланд. — Жестоко. Бессмысленно. С яростью, которой сами испугаются.

Он посмотрел прямо на Олега.

— И самое страшное будет не в убийствах лидеров.

— А в чем? — едва слышно спросил тот.

— В равнодушии народа – ответил Воланд.

Тишина стала почти осязаемой.

— Брат отвернется от брата. Сын — от отца. Сестра — от матери.

Воланд говорил уже совсем спокойно. Будто рассказывал о погоде.

— Солдаты перестанут верить командирам. Командиры — государству. Народ — самому себе.

За окном тихо шумел ветер.

— И однажды всё рухнет. Само собой.

Он слегка пожал плечами.

— Не с грохотом. Не в огне. А как исчезает страшный сон утром.

Коровьев грустно усмехнулся.

— Человечество почему-то уверено, что конец мира обязательно должен быть зрелищным. Обычно он выглядит как медленное исчезновение смысла.

Олег сидел неподвижно. Лицо у него стало совсем серым.

— И это уже началось? — тихо спросил он.

Воланд некоторое время молчал. Потом ответил:

— Начинается всегда незаметно.

Он посмотрел на Роки.

— С одного нарушенного договора. С одной разрешенной подлости. С одного момента, когда люди решают, что больше ничего святого нет.

И в комнате снова стало тихо. Только где-то далеко продолжала играть старая музыка. Воланд медленно вернулся к столу. Взял старый ключ. Покрутил его в пальцах. Тусклый металл тихо блеснул в свете лампы.

— Люди почему-то всегда думают, — сказал он, — что апокалипсис приходит снаружи.

Коровьев негромко заметил:

— В виде армии, кометы или, в особо неудачные эпохи, налоговой реформы.

Но Воланд даже не улыбнулся.

— На самом деле всё значительно проще.

Он поднял ключ.

— У каждого человека есть свой договор.

В комнате стало совсем тихо.

— Большинство даже не помнит, когда его заключило. С родителями. С детьми. С совестью. С собственной землей. С Богом. Или с самим собой.

Он говорил спокойно, очень спокойно.

— И у каждого есть свой ключ.

Олег невольно посмотрел на старый металл в его руке.

— Ключ от чего? — тихо спросил он.

Воланд поднял на него глаза.

— От бездны.

Несколько секунд никто не двигался.

— От хаоса, — продолжил он. — От той двери, которую человек открывает всякий раз, когда решает, что можно предать, солгать, отступить, отвернуться… и ничего за это не будет.

Коровьев печально покачал головой.

— Люди удивительно любят считать собственную подлость мелочью. А потом очень удивляются результату.

Воланд медленно положил ключ обратно на стол.

— Апокалипсис никогда не начинается сразу для всех.

Он посмотрел на Роки.

— Он начинается отдельно в каждом человеке.

За окном шумел ночной ветер. Старая музыка всё еще звучала где-то в глубине квартиры.

— Каждый раз человеку дают выбор, — продолжил Воланд. — Исполнить свой договор… или открыть дверь настежь.

Олег хрипло спросил:

— И что тогда?

— Тогда хаос входит внутрь.

Воланд слегка пожал плечами.

— Сначала в одного человека. Потом в семью. Потом в город. Потом в страну.

Он помолчал.

— А дальше люди уже сами делают всё остальное.

Коровьев тихо добавил:

— Человечество вообще великолепно справляется с саморазрушением без посторонней помощи.

Роки смотрел на ключ неподвижно. И вдруг понял, почему дед тогда отказался открыть дверь. Почему сам он прожил всю жизнь в степи. Почему нельзя было передать ношу дальше только ради страха смерти. Потому что некоторые двери существуют лишь до тех пор, пока кто-то соглашается их не открывать. Воланд внимательно посмотрел на него. И едва заметно кивнул. Будто услышал эти мысли. А потом спокойно сказал:

— Поэтому ваш мир всё еще стоит, Роки Тарзанов. Пока находятся люди, которые помнят о своих договорах.

Роки долго молчал. Потом тяжело поднял голову.

— Но что теперь делать Олегу?

Коровьев удивленно моргнул и спросил:

— Какому Олегу?

Роки растерянно посмотрел на него.

— Моему другу.

— А… этому, — протянул Коровьев так, будто только сейчас вспомнил о его существовании.

Он поправил пенсне и равнодушно добавил:

— Поскольку он больше не кандидат, ему следует немедленно покинуть нехорошую квартиру.

Олег резко поднялся.

— Подождите,… что значит «не кандидат»?

Но Воланд уже отвернулся к окну. Будто разговор был закончен. Коровьев любезно развел руками и сказал:

— Это значит, дорогой Олег Николаевич, что фирма благодарит вас за проявленный интерес, но в данный момент не планирует дальнейшего сотрудничества.

Олег растерянно посмотрел на Роки. Потом тихо сказал:

— Я… тогда подожду внизу.

И вышел. Дверь мягко закрылась. В квартире сразу стало удивительно тихо. А потом из соседней комнаты появился Бегемот. С огромным бокалом в лапах.

— Великолепно! — объявил кот. — Просто великолепно! Какой драматизм! Какие слезы! Какое благородное самопожертвование стареющего ветеринара!

Он шумно плюхнулся в кресло.

— Давно не получал такого удовольствия.

Роки медленно посмотрел на Воланда. Потом на Коровьева. И вдруг очень спокойно спросил:

— В чем был подвох?

Коровьев немедленно расплылся в улыбке.

— Ну, наконец-то.

Он театрально всплеснул руками.

— А я уже начал опасаться, что природа действительно недодала вам ума, Роки Тарзанов.

Бегемот одобрительно заурчал.

— Любой человек, прочитавший хотя бы одну книжку Агаты Кристи, давно бы всё понял!

Роки молчал. Коровьев начал загибать пальцы.

— Итак. Ваш друг предлагает встретиться в заброшенном месте возле административной границы.

— Он хотел поговорить без свидетелей – возразил Роки.

— Разумеется! — радостно воскликнул Коровьев. — Но при этом заброшенная станция просто идеальное место для убийства! Свидетелей в этом месте действительно днем с огнем не найдешь!

Он продолжил:

— Затем ваш друг отдельно просит никому не рассказывать о встрече. Особенно начальству.

Роки почувствовал, как внутри начинает медленно холодеть.

— Потом, — продолжил Коровьев, — бандиты появляются почти сразу после его приезда.

Бегемот важно добавил:

— Причем удивительно точно по времени. Будто их кто-то предупредил.

— И наконец, — Коровьев поднял палец, — цистерна.

Он усмехнулся.

— Она ведь взорвалась не от магии. В ней действительно было много бензина. Мисс Марпл бы сразу предположила, что именно этим горючим материалом пользуются  уничтожители скота.

Роки медленно опустился в кресло.

— Но я, же закрыл своим телом Олега – сказал он.
 
— Да-да, — перебил Коровьев. — Допустим, в вас попасть сложно. У вас договор.

Бегемот довольно закивал.

— Отличный договор, между прочим.

— Но чисто физически, — продолжил Коровьев уже совсем тихо, — вы никак не могли полностью закрыть Олега своим телом.

В комнате стало очень тихо.

— Однако у него нет ни одной царапины. Хотя бандиты стреляли в вас обоих почти в упор. Чем вы это можете объяснить?

Роки медленно поднял глаза. И впервые за вечер в них появился настоящий страх.

— Нет – сказал он со страхом.

— Именно да, — мягко сказал Воланд.

Он всё так же стоял у окна.

— Охотились не на Олега. Примите это.

Тишина. Тяжелая. Почти невыносимая.

— Охотились на вас, Роки Тарзанов. Вас заманили в ловушку.

Роки несколько секунд сидел неподвижно. Будто не понял сказанного. Потом медленно произнес:

— Тогда получается…

Он поднял глаза на Воланда.

— Получается, именно Олег и руководит всем этим ужасным избиением животных в крае?

Коровьев негромко присвистнул и произнес:

— Наконец-то ветеринарная мысль начала двигаться в нужном направлении.

Роки резко вскочил.

— Не может быть!

— Почему же? — спокойно спросил Воланд.

— Мы дружили сорок лет! – вскричал Роки.

— Люди прекрасно умеют дружить с теми, кого собираются однажды использовать – возразил Воланд.

Роки тяжело дышал.

— Нет,… Олег не такой.

Бегемот лениво потянулся в кресле и промяукал:

— Все всегда говорят эту фразу перед особенно неприятными открытиями.

Воланд медленно подошел к столу и сказал:

— Ваш друг не создатель происходящего.

— Тогда кто он?

— Исполнитель.

Тишина.

— Но исполнитель весьма прилежный, — продолжил Воланд. — И, что особенно печально, достаточно жестокий.

Роки медленно покачал головой.

— Нет…

— Да.

Воланд говорил спокойно, без злорадства, будто сообщал давно известный факт.

— Такие люди особенно ценятся в переломные эпохи. Они умеют убеждать себя, что действуют ради необходимости.

Коровьев усмехнулся.

— А необходимость — любимое оправдание человеческой мерзости.

Роки сел обратно. Лицо у него стало серым.

— Но зачем ему всё это?

Воланд слегка пожал плечами и ответил:

— Влияние. Деньги. Страх. Чувство причастности к чему-то большому. У каждого свои причины.

— Он всю жизнь лечил животных…

— Именно поэтому его и выбрали, — перебил Воланд. — Люди охотнее доверяют тем, кто долго изображал защитников.

В комнате стало очень тихо.

— И теперь для него уже нет разницы, — продолжил Воланд. — Что стадо коров. Что старый товарищ.

Он посмотрел прямо на Роки.

— Всех можно живьем в огонь, если это помогает карьере и позволяет остаться среди победителей.

Роки закрыл лицо руками. Перед глазами вдруг начали всплывать годы. Молодость. Институт. Общие поездки. Пьяные разговоры. Рыбалка. Свадьбы детей. И степь. Бесконечная степь.

— Но… зачем тогда он хотел договор?

Коровьев тихо рассмеялся.

— О, это самое смешное.

Он наклонился вперед.

— Ваш друг вовсе не собирался становиться хранителем.

Роки медленно поднял голову.

— Тогда зачем?

— Чтобы вы добровольно отказались от защиты.

Тишина стала ледяной.

— Люди, стоящие за всем этим, очень давно пытаются понять, почему вас невозможно убрать, они пару раз попытались убить вас, чтобы прибрать к рукам ключ, но у них не получилось — спокойно объяснил Воланд. — И ваш друг предложил свои услуги, чтобы заманить вас в смертельную ловушку. А уже здесь он понял, что должен найти способ заставить вас отказаться от договора самостоятельно.

Бегемот довольно заурчал:

— И надо признать, план был весьма изящный! Давление на совесть. Старый друг в опасности. Благородное самопожертвование. Классика!

Роки сидел неподвижно. Старый человек, у которого только что отняли сорок лет дружбы.

— Он всё это время лгал мне? — хрипло спросил он.

Воланд некоторое время молчал. А потом тихо ответил:

— Нет.

Роки поднял глаза.

— Люди редко лгут полностью. Обычно они просто постепенно начинают любить зло больше, чем прежнюю жизнь.


Роки долго сидел молча. Потом очень тихо спросил:

— Но как я теперь стану смотреть ему в глаза?

Коровьев неожиданно пожал плечами.

— Вам не придется.

Он взял со стола планшет и протянул Роки. На экране была новостная лента. Крупный заголовок:
«Редакция приносит извинения за публикацию недостоверной информации».
Ниже шёл текст: «В результате хакерской атаки на сайт была размещена информация, порочащая честных людей и сотрудников ветеринарной службы…». Дальше следовал список фамилий. Среди них — Олег.

Роки медленно поднял глаза.

— Его… отмазали?

— Разумеется, — ответил Коровьев. — Он им пока еще нужен.

Бегемот задумчиво хмыкнул:

— Хороших исполнителей сейчас вообще дефицит.

Роки смотрел на экран неподвижно.

— А потом?

На этот раз ответил Воланд. Спокойно. Почти равнодушно.

— А потом он просто исчезнет.

Тишина.

— Как исчезают все люди, которые слишком много знают и слишком долго служат чужому страху.

Роки медленно опустил планшет.

— Они убьют его?

— Возможно.

Воланд слегка пожал плечами.

— А возможно, дадут должность, охрану, деньги и персонального водителя. А потом однажды его машина не войдет в поворот.

Коровьев печально заметил:

— Или сердце внезапно не выдержит напряженной государственной деятельности.

Бегемот важно добавил:

— Или обнаружатся компрометирующие фотографии с молодым бегемотом и двумя контрабасистками.

— Не отвлекайтесь, — сухо сказал Воланд.

Потом снова посмотрел на Роки.

— Важно другое.

— Что?

— Ваш друг уже сделал выбор, люди редко становятся чудовищами сразу, — продолжил Воланд. — Обычно всё начинается с желания быть среди победителей.

Роки тихо спросил:

— И его уже не спасти?

Воланд некоторое время молчал. А потом ответил:

— Человека можно спасти только до того момента, пока он окончательно не привыкнет считать чужую боль рабочим процессом.

Роки медленно покачал головой.

— Но теперь Олег и его хозяева начнут делать, то, же самое у нас.

Он тяжело посмотрел на Воланда.

— Начнут сжигать скот в калмыцких степях. А я уже ничего не смогу остановить.

Тишина.

— Не зря же они хотели меня уничтожить.

— Нет, — спокойно сказал Воланд. — Шли они вовсе не за вами, как за защитником коров и овец.

Роки поднял глаза.

— Что?

— Их интересовал только ключ.

Коровьев кивнул.

— Вы, Роки Тарзанов, были скорее неприятным приложением к нему.

Бегемот философски заметил:

— Люди вообще очень редко бывают целью. Обычно целью является доступ.

Воланд медленно прошелся по комнате.

— Кроме того… вы опять пытаетесь смотреть на мир слишком прямолинейно.

Роки нахмурился и спросил:

— В каком смысле?

— Ваша степь — иная реальность. Здесь другие договоры, Роки Тарзанов.

Он говорил тихо, почти задумчиво.

— Здесь не царствует дух арийских и индоевропейских народов. Степь помнит другие времена. Других богов. Другие страхи.

Коровьев усмехнулся.

— И другие способы договариваться с миром.

Воланд кивнул.

— Для индоевропейцев корова — мать земли. Основа порядка. Нарушение этого договора ведет к распаду государства и общества.

Он посмотрел куда-то вдаль и сказал:

— Но степь живет иначе. Здесь огненное истребление коров станет подношением демонам степи. И они станут невероятно могучими и опасными. А это никому не нужно. И точно это не нужно тем, кто хочет получить ключ! 

Роки долго смотрел в окно. Потом тихо сказал:

— Всю жизнь я храню этот ключ.

Он медленно коснулся лежащего на столе металла.

— Но я так и не знаю, где сама дверь.

Коровьев негромко хмыкнул.

— Наконец-то правильное любопытство.

Роки поднял глаза на Воланда.

— Я хочу увидеть.

Несколько секунд Воланд молчал. Потом спокойно ответил:

— Она везде.

Тишина.

— Любая дверь может стать той самой дверью, Роки Тарзанов. Вопрос только в том, кто и зачем пытается ее открыть.

Он слегка кивнул в сторону прихожей.

— Подойдите.

Роки медленно поднялся. Старый человек. Уставший ветеринар из степной республики. И одновременно — испуганный студент, который когда-то впервые вошел в нехорошую квартиру. Он подошел к двери. Обычной старой двери с темной ручкой. Ничего особенного. Руки почему-то дрожали.

— Вставьте ключ, — тихо сказал Воланд.

Роки медленно выполнил приказ. Ключ вошел легко. Будто замок ждал его много десятилетий.

— А теперь откройте.

Щелкнул замок. Очень тихо. Почти ласково. Роки медленно потянул дверь на себя. И замер. За дверью больше не было лестничной площадки. Не было старого дома. Не было Элисты. Перед ним уходило вниз огромное подземелье. Бесконечное. Освещенное тусклым желтоватым светом. Каменные ступени терялись где-то глубоко внизу. В сыром воздухе пахло пеплом. Пылью. И чем-то древним. Очень древним. Будто тысячи лет назад здесь уже кого-то жгли, хоронили и о чем-то молили.

Роки почувствовал, как сердце начинает биться тяжело и медленно. Потому что самое страшное было даже не это. А ощущение, что это место ему смутно знакомо. Словно человек вспоминает сон, который видел в детстве. Из глубины подземелья донесся далекий звук. То ли ветер. То ли чей-то вздох. Коровьев за спиной неожиданно произнес очень тихо:

— Осторожнее. Некоторые вещи начинают смотреть в ответ.

Роки сглотнул. И сделал шаг вперед. И мгновенно остановился. Под ногами больше не было каменных ступеней. Не было подземелья. Не было тусклого света. Он стоял возле подъезда того самого дома в Элисте. Раннее утро. Свежий ветер. Шум редких машин. Будто ничего и не произошло. Роки растерянно оглянулся. Обычный двор. Лавочка. Клумба. Старая «Газель» возле мусорных баков.

И тут из подъезда вышла женщина с большой хозяйственной сумкой. Роки сразу узнал ее. Она работала где-то в министерстве культуры. Когда-то давно приходила в районную библиотеку на юбилей местного писателя. Женщина мельком посмотрела на него. И вдруг застыла. Сумка выпала у нее из рук.

— Ой, господи…

Она прижала ладонь ко рту.

— Роки Тарзанов?!

Роки нахмурился.

— Простите?..

Но женщина уже всплеснула руками.

— Роки Тарзанов! Нобелевский лауреат! Да быть не может!

У Роки внутри всё неприятно похолодело.

— Какой еще лауреат?..

Женщина смотрела на него так, будто увидела живого Гагарина.

— Вы приехали из Нью-Йорка?! На родину?! Почему нас никто не предупредил?!

Она уже начала суетиться.

— Нет, это безобразие! Я министру культуры лично устрою скандал! Как можно было не встретить вас официально?!

Роки медленно попятился. Женщина между тем возбужденно продолжала:

— Подождите! Подождите здесь!

Она вдруг схватила его за рукав.

— У меня дома ваши книги! Все книги! Я сейчас принесу, а вы подпишете!

И, не дожидаясь ответа, юркнула обратно в подъезд. Роки остался один. Сердце тяжело билось. Нью-Йорк. Нобелевская премия. Книги. И вдруг он понял. Дверь. Роки резко вытащил ключ. Подошел к подъездной двери. Руки дрожали. Он вставил ключ в замок. Повернул. И быстро вошел внутрь. Мир качнулся. На секунду потемнело в глазах. А потом он снова стоял в прихожей нехорошей квартиры. Коровьев немедленно всплеснул руками.

— Ну, наконец-то!

Бегемот облегченно выдохнул:

— А мы уж решили, что вас нам больше не ждать.

Роки тяжело прислонился к стене.

— Что… это было?

Воланд спокойно посмотрел на него.

— Одна из дверей, которые вы не открыли.

Роки всё еще тяжело дышал. Перед глазами стояла та женщина. Нью-Йорк. Книги. Нобелевская премия. Будто он на секунду увидел чужую жизнь, которая могла бы принадлежать ему. Бегемот внимательно посмотрел на него и неожиданно серьезно произнес:

— Не советую слишком долго размышлять над увиденным. Люди начинают сходить с ума значительно быстрее, когда узнают, кем могли бы стать.

Воланд встал и сказал:

— Вам пора домой, Роки Тарзанов.

Коровьев церемонно поклонился.

— Было чрезвычайно приятно снова наблюдать ваш медленный интеллектуальный прогресс.

Бегемот лениво махнул лапой.

— Заходите еще. Но желательно не по поводу конца света.

Роки, молча, кивнул. Потом взял ключ. И направился к двери. Через несколько секунд он уже снова стоял во дворе. Утро окончательно вступало в свои права. Город просыпался. Возле подъезда действительно стояла та самая женщина из министерства культуры. Теперь рядом с ней была черная служебная «Тойота» с правительственными номерами. Увидев Роки, женщина сразу оживилась.

— Ой! А я вас ждала!

Роки остановился.

— Меня?

— Да. Меня попросили передать вам сообщение.

У Роки внутри всё напряглось.

— Кто?

— Какой-то Олег.

Роки молчал. Женщина между тем продолжала:

— Он сказал передать, что у него хорошие новости и помощь ему больше не нужна.

Тишина.

— Еще сказал, что поехал к себе домой с друзьями, которые приехали за ним.

Роки почувствовал странную усталость. Будто за одну ночь постарел еще на десять лет. Женщина внимательно посмотрела на него.

— С вами всё в порядке?

Роки медленно кивнул.

— Да.

Потом посмотрел на просыпающийся город. И тихо добавил:

— Теперь уже да.

Роки медленно дошел до стоянки возле площади. Его новая «Лада» стояла там же, где он оставил ее ночью. Чистая. Спокойная. Совершенно обычная. Будто ничего не произошло. Он сел за руль. Некоторое время просто сидел, молча, положив руки на руль. Потом осторожно достал из кармана ключ. Старый. Темный. Тяжелый. Посмотрел на него долгим взглядом. И убрал обратно.

Двигатель завелся сразу. Постепенно Роки выехал из Элисты, и степь медленно раскрылась перед ним. Широкая. Седая. Бесконечная. По обочинам уже стояли коровы. Спокойно жевали сухую траву. Над дорогой кружились птицы. Обычное степное утро. И от этого почему-то стало легче. Он ехал долго. Без музыки. Без мыслей. Только ветер слегка посвистывал в приоткрытом окне.

Когда показался родной поселок, солнце уже поднялось высоко. Возле дома жена сразу вышла навстречу. В платке. С тревожным лицом. Сонная после бессонной ночи.

— Роки!

Она быстро подошла к машине.

— Ну что? Что случилось?

Роки посмотрел на нее. На родной двор. На старый абрикос. На крышу сарая, которую всё собирался починить. На кошку, лениво лежавшую у крыльца. На свою жизнь. Настоящую. Тихую. Не героическую. И вдруг понял, что именно ее всё это время и защищал. Он устало улыбнулся.

— Всё нормально.

Жена внимательно смотрела ему в лицо.

— Правда?

— Да.

Он медленно вышел из машины.

— Проблему удалось решить без поездки в Москву.

Жена облегченно выдохнула.

— Слава богу.

Она взяла его под руку и повела в дом. Из окна уже тянуло запахом горячего чая и свежего теста. Во дворе лениво лаял старый пес. Обычная жизнь продолжалась. Роки на секунду остановился у калитки и посмотрел в степь. Ветер шелестел сухой травой. Где-то далеко двигалось стадо. И ему вдруг показалось, будто сама степь смотрит на него спокойно и внимательно. Как смотрят на человека, который всё-таки сумел не открыть дверь. Потом Роки Тарзанов тихо закрыл калитку. И вошел домой.

А вечером по телевизору показали короткий сюжет. На трассе недалеко от Ставрополя  перевернулся и загорелся внедорожник. Диктор сухо сообщил, что внутри были обнаружены тела четырех человек. «По словам сотрудников МЧС, — говорил ведущий, — люди не смогли выбраться из машины и сгорели заживо». Роки почувствовал, как внутри всё медленно холодеет. Потом камера мельком показала тела жертв аварии.  И среди них Роки сразу узнал Олега. По татуировке на обгоревшей руке. Личности погибших устанавливаются – сообщил диктор. Роки, молча, выключил телевизор. За окном темнела степь. И вдруг ему ясно вспомнились слова Воланда: «Для него теперь что стадо коров, что старый товарищ — всё едино. Всех живьем в огонь». Роки медленно вышел во двор. Ветер качал сухую траву. Над поселком висело огромное темное небо. Старый ветеринар долго стоял молча. И тихо сказал в степную ночь:

— Дверь останется закрытой.

Элиста 2026 год.