Альбом С Фотографиями I часть

Я вспомнила свою первую любовь. Это был мальчик старше меня на три года — с необычайно голубыми глазами. Такими, знаете, чистыми, каким бывает бездонное летнее небо. Ты смотришь завороженно вверх и не в силах оторвать взгляда. Он переехал на нашу улицу и стал моим новым соседом. С его появлением что-то неуловимо изменилось во мне — вдруг стало внутри светло, тепло, волнующе. Тогда в свои восемь лет я ещё не понимала, что это любовь, но чувствовала кожей, кончиками пальцев: вот оно, главное.

Он заметно отличался от других ребят: тихий, добрый и не по годам ответственный. Часто помогал родителям, редко выходил с нами играть — словно нёс на своих плечах что-то, что другим было ещё не под силу заметить. Но когда это случалось, когда он наконец появлялся на улице, я была счастлива. Сначала у меня перехватывало дыхание, а потом за грудиной всё взрывалось радостным фейерверком.

В такие минуты я бросала подружек и крутилась только возле него: цепляла за рукав, дразнила, смеялась громче обычного.

— Отстань, мелочь, — говорил он сквозь смех.

— А ты догони сначала! — кричала я и убегала.

Он откликался на мои шалости и провокации с той теплотой и своей редкой улыбкой, от которых я восторженно ликовала.

Он не просто бежал за мной, а нёсся с такой азартной прытью, что мне приходилось становиться изворотливей. Нырять между кустами и деревьями, чтобы не попасться сразу. Хотя, если откровенно, именно этого мне и хотелось. А когда он настигал меня, когда его сильные руки смыкались на моих плечах, он кричал победным, счастливым голосом:

— Я поймал тебя! Я тебя поймал!

А я в ответ визжала: «Пусти!» — даже не пытаясь вырваться из его оков.

В эти мгновения меня накрывало восторгом: я видела, чувствовала — я ему тоже нравлюсь. По-настоящему.

Когда ребята собирались играть в футбол, я просилась в команду любой ценой — пусть на ворота, пусть просто бегать за мячом. Лишь бы быть к нему ближе. Лишь бы чувствовать это волнение, когда его глаза встречаются с моими.

— Девочек не берём! — кричали мальчишки.

— Пусть на воротах стоит. Она справится! — настойчиво заступался он.

И я прыгала от радости.

Бывало, мы возились в песке, отделившись от остальной детворы. Сидя на корточках, строили себе замки и крепости с башнями.

— А здесь у нас будет ров, — говорил он, проводя пальцем по песку. — Чтобы враги к нам не прошли.

— А я буду жить в самой высокой башне, — мечтательно отвечала я, воображая себя принцессой.

Помню, как он выкопал ямку и попросил:

— Поставь сюда ножки.

Я послушалась. Он бережно засыпал их песком и шутливо, но серьёзно произнес:

— Чтобы больше от меня не убегала!

Я чувствовала, как песок щекотно заструился между пальцами, а моё сердце в этот момент стало совсем невесомым от его слов.

Всё это осталось в памяти обрывками и врезавшимися картинками — словно фотографиями, которые я бережно несу в себе сквозь года. Его имя стало и осталось на всю жизнь моим любимым мужским именем. А всего, чего мне хотелось тогда, — почаще видеться с ним и играть вместе.

Но с приходом зимы он будто исчезал. Уходил в спячку, как медвежонок, — тихо, без следа. Снежные битвы, ледяные горки, катание на санках — всё это проходило без него. Я часто сидела на подоконнике, прижимаясь лбом к холодному стеклу, и смотрела на тёмные окна его дома. Гадая, чем он занят, не скучно ли ему одному, не вспоминает ли он, как мы смеялись, играли. И зимы для меня становились тянучими и длинными, словно нити, которым не было конца.

·   ·     ·

Шли годы. Мы росли. Мне стало одиннадцать, ему четырнадцать. Наши встречи стали всё реже, а общение — сдержаннее. Я по-прежнему с замиранием сердца проходила мимо его дома — то прибавляя шаг, то почти останавливаясь, в надежде встретить знакомый взгляд.

Однажды он сам окликнул меня в саду, где я играла с пушистой чёрной кошкой.

Его голос — немного повзрослевший, но такой знакомый — позвал меня.

— Привет, — сказал он. — Можно? — и кивнул на кошку.

— Да, — робко выдохнула я, боясь поверить. Я подошла к изгороди. Он просунул руку сквозь щель в деревянном заборе и начал гладить мою Чернушку.

— Как зовут?

— Чернушка.

— Красивая, — сказал он и вдруг произнёс: — А ты подросла!

Мои щёки запылали ярким смущением, что я не в силах была вымолвить ни слова. Уже не помню, о чём он спрашивал. Помню только, как внутри всё трепетало — с особенным волнением оттого, что он обратил внимание, заметил меня, не смог пройти мимо. Я была счастлива до желания, чтобы эта минута никогда не кончалась.

·   ·     ·

На Ивана Купалу, когда детвора толпилась возле старой чугунной колонки и мелкого арыка с холодной, пахнущей мятой и железом водой, он вышел и присоединился к нашему веселью. Мы оба включились в игру и старательно пытались облить друг друга водой.

То он бежал за мной, хохоча, а я уворачивалась и визжала от радости. То я неслась за ним босиком по острым, нагретым солнцем камням — и не чувствовала боли.

— Ах ты! — кричала я, убегая, намоченная до нитки.

— Стой! — смеялся он. — Всё равно догоню!

— Держи его! — кричали другие ребята.

— Не дамся! — отвечал он им и тут же, изворачиваясь, следом ловил меня.

Мы толкались, подставляли подножки, загораживали друг другу путь к воде — лишь бы намочить соперника с ног до головы.

— Пусти к колонке!

— Не пущу, там ледяная вода! — с заботой держал меня он.

Мы обливали других, и нас обливали в ответ — порой прямо из ведра той ледяной водой.

— Ой, холодно! — визжали мы.

— Так вам и надо! — смеялись другие.

Лето, лучи палящего солнца, брызги, рассыпающиеся радужными дугами, азарт и всеобщее ликование. Мы — мокрые, беззаботные. Задорно смеёмся, захлёбываясь счастьем. Это были моменты, когда весь мир казался наполненным светом и им — без краёв.

·   ·     ·

В холодные месяцы он вновь исчезал. В школе, где мы учились, встречаться с ним получалось редко. Наши классы на разных этажах, часто разные смены — мы месяцами не виделись. Помню, как я набиралась смелости и будто случайно заглядывала в их класс. Искала его глазами, желая убедиться, что он в школе и с ним всё в порядке. А внутри просыпалась тихая светлая зависть к девочкам, которые сидят с ним за одной партой и учатся в одном классе.

Настоящим праздником для меня была та неделя, когда старшеклассников ставили дежурными. Мимо его поста я проходила не раз. И не просто проходила — бывало, пробегала.

— Эй, не бегай по коридору! — окликал он меня.

— Буду, — дразня отвечала я.

— Фамилию запишу, — говорил он строго, при этом улыбаясь глазами.

— Давай запиши, — грозно отвечала я, задрав нос . А внутри всё пело от того, что он меня заметил. Снова.

Я придумывала тысячи причин перед подружками, чтобы спуститься на другой этаж: попить воды, поправить причёску, выйти на улицу подышать.
А на самом деле просто хотелось ещё раз пройти мимо него, почувствовать на себе его взгляд — и демонстративно  сделать вид, что его я не замечаю.

·   ·     ·

Так  прошло ещё несколько лет. Мне уже тринадцать, ему шестнадцать. Такой уютный и звонкий возраст, когда ещё веришь в чудеса, но уже стесняешься в них признаваться. Мы юные, весёлые, полные сил. Но чем становились старше, тем больше не замечали друг друга и отстранялись. Пересекаясь в магазине — прятали взгляды. Встречаясь на улице — делали вид, что не видим друг друга или просто уводили глаза  в сторону. Особенно я. Я боялась, что он прочтёт в моих глазах  что- то важное, значимое, мое личное. Что поймёт и узнает, что он мне нравится.

Хотя мне очень хотелось видеться с ним чаще. И я придумала себе тихую забаву —  конспиративную слежку. Забравшись на чердак нашего дома, я высматривала его сверху. Там пахло нагретой солнцем сосной, старой древесной пылью, сухими травами и чем-то таинственным — будто чердак хранил чужие сны. Я читала, рисовала, но всё равно то и дело поглядывала на их участок. Ловила каждый шорох — скрип ветки, далёкий лай собаки, голоса с соседней улицы. И каждый тёплый блик на стекле его окна.

И вот — щелчок калитки. Сухой, отчётливый. Я вижу его силуэт. Сердце на миг замирает, а потом пускается вскачь. Я пулей несусь с лестницы вниз, на летнюю кухню.

— Ты куда? — кричит мама из сада.

— Воду набрать нужно! — бросаю я на ходу.

Хватаю холодное оцинкованное ведро. В нём тихо плещется вода, а солнце ярко играет на её поверхности. Бегу к воротам и на ходу, почти не глядя, выливаю ее прямо в траву. Перевожу дыхание, прижимаю ладони к щекам — они горячие-горячие. В груди всё ещё колотится, но я медленно выдыхаю, поправляю волосы и выхожу на улицу неспешно, словно нехотя.

Иду к старой чугунной колонке. Моё пустое ведро чуть позвякивает в такт шагам. А он уже там — набирает воду.

Внутри всё поёт, но я прячу эмоции под маской равнодушия. Будто не было никакой инсценировки. Будто это просто совпадение. Подхожу ближе, становлюсь в очередь. Ветер на секунду стихает, и я чувствую его запах — мальчишеский, летний: чуть терпкий, как нагретая на солнце трава, смешанный с мылом и чем-то своим, особенным. Молча опускаю глаза, разглядываю трещинки на асфальте, а внутри волнение. Я краем зрения вижу его сильные загорелые руки.

Делаю безразличный вид, а сама просто растворяюсь в его присутствии — как в летнем полдне, когда воздух дрожит над раскалённой землёй и время будто останавливается. Ничего вокруг не имеет значения, кроме того, что он стоит в двух шагах.

Знал ли он о моих маленьких хитростях? Наверное, даже не догадывался. Да и какая разница? Я была довольна. Увидела его, постояла рядом, напомнила о себе, что я есть и снова подросла. И возвращалась домой с полным ведром и переполненным сердцем.

— Ну как там вода? — спрашивает мама.

И, подтрунивая надо мной, всё чаще называет его зятем.

— Наш зять идёт, смотри, — стала она говорить, увидев его на улице.

— Ну хватит! — отмахивалась я. — Ни за что и никогда в жизни!

А у самой внутри всё трепетало от одного только звука его имени. Я стала стесняться своих разгорающихся со временем чувств и начала прятать их в самый тихий, самый тёплый уголок сердца. Туда, где даже самой себе боялась в них признаться.

·   ·     ·

Но вот той осенью, когда ещё стояли по-летнему мягкие деньки, я гуляла с годовалым братишкой. Он сидел в коляске, сжимал погремушку и радостно гулил солнцу. И тут нам навстречу едет на велосипеде он.

Не знаю, что на меня нашло. Может, повеял тот самый лёгкий озорной ветер из детства? Может чувства переполнили меня настолько, что мне  сложно стало их прятать? Но я неожиданно для себя выпалила — просто, по-доброму, чуть лукаво:

— А чего это мы не здороваемся?

О боже. Как мне такое пришло в голову? Я растерялась и сама испугалась своей смелости.

Он тут же притормозил, развернулся и подъехал. И  уже взрослым голосом спокойно произнес: «Здравствуй».
А потом заулыбался так же мягко, как когда-то в детстве. Будто всё это время ждал. Ждал, когда я замечу его первая, когда снова обращусь к нему, улыбнусь и посмотрю смело в его глаза.

О чём мы говорили — не помню. От происходящего у меня кружилась голова. И только одна его фраза осталась в памяти:

— Можно, я к тебе сегодня вечером приду? Погуляем? — спросил он немного несмело. В его голосе вдруг не осталось той мальчишеской самоуверенности — только робость. 

А я заглянув в его глаза — те самые, цвета бездонного неба, от которых не могла оторваться в восемь лет, почувствовала, как внутри снова заполняется все  светом и теплом.

— Да, — твёрдо ответила я. И уже тише, почти шёпотом, добавила: — Приходи.


Ветер чуть шевельнул листву, пробежался по его волосам, нежно зацепив мои локоны. Где-то вдалеке хлопнула калитка, залаяла собака — но все эти звуки были для нас тише, чем биение наших сердец.

В его глазах блеснула искорка. Только теперь на меня он смотрел не как на мелочь, а как на ровесницу. 

— До вечера, — сказал он тихо.
Легко оттолкнулся и поехал дальше — дважды оглянувшись назад. А мое сердце вновь стало невесомым. В точности как тогда, после его фразы: «Чтобы больше от меня не убегала».

И теперь я точно поняла: а убегать нам и не хочется.