Оттачивает ли ум бытовая палеонтология?

Материал взят с сайта писателя Алексея Меняйлова
vairgin.com

ГЛАВА 15.

В многотомном деле госбезопасности против писателя Ивана Ефремова (напомним, что так называемые компетентные органы против Ефремова сочинили на пустом месте аж сорок томов) есть несуразица, которая чересчур даже для этой самой компетентной группы лиц. Речь о полутора тоннах золота, которые Ефремов якобы хранил в своей московской квартире. Такая чушь чересчур даже для упомянутой организованной группы использующих своё служебное положение. Ладно, они известны, так скажем, недостаточной начитанностью, как следствие, с чувством юмора у них проблемы, но так, чтобы совсем уж на ровном месте придумать аж полторы тонны золота? Может, есть какое-то иное объяснение появления этого абсурдного обвинения? Кто ещё, кроме упомянутой организованной группы, был заинтересован в появлении подобной версии?

Кто? А сам Ефремов. Мотив такой. Все пишущие хотят, чтобы их считали ещё более крупными писателями. Одни, действительно, таковыми становятся - за счёт углубления мысли в своих произведениях, за счёт продвижения в Истине, за счёт приближения к мутационному коллективу. Это вызывает у их противоположности, то есть у трупаков (в палеонтологическом смысле этого слова) ненависть - тюрьма или домашний арест в последние века наиболее предсказуемый исход. А другие категории пишущих пытаются свою значительность сымитировать. Сымитировать путём имитации известных признаков крупного писателя, а то и вовсе великого писателя. Эти признаки все до одного начитанные люди знают. Как уже было сказано прежде, все значительные писатели обязательно сидели в тюрьме. Или хотя бы находились под домашним арестом, - как Лев Николаевич Толстой или Александр Сергеевич Пушкин. В условиях России домашний арест не намного легче, чем тюрьма: сплошь и рядом под домашним арестом оклеветанные авторы сходят с ума, - как и в тюрьмах. Так что сидение в тюрьме или под домашним арестом - это признак - хоть и косвенный. То есть этот признак поддаётся имитации значительности автора.
    
Значительные авторы сидят по тюрьмам всегда по обвинениям крайне абсурдным. Настолько абсурдным, что впоследствии над этими обвинениями потешаются потомки. Эти обвинения противоречат не только естественным законам, но даже и законам, придуманным в данную эпоху и записанным на бумагу как некое право для группы лиц карать остальных. Абсурдность обвинений проистекает из очевидной закономерности. Значительный автор всегда Учитель, созерцание содержания его трудов полезно каждому во всех смыслах - и для здоровья, ведь растворяются психотравмы от заблуждений, и для результативности мышления, и для лучшего климата в семье - словом, для всего. А вот всякого рода домашние аресты, тюрьмы и многотомные уголовные дела для подобных авторов подразумевают со стороны организованной группы использующих служебное положение неуважение, как следствие, и невозможность ими созерцания Истины. Ведь для того, чтобы соучаствовать в аресте автора, соучаствовать в изготовлении сомнительного обвинения, а то и вовсе откровенно подложного, посадке его и соучастии во всякой другой неправде, вынужденно приходится доказать себе, что Учитель - вовсе не учитель, а пустое место. Это приходится делать для того, чтобы не бояться естественного воздаяния за беззакония - за свои делишки.
    
Воздаяние в виде полностью разрушенной собственной жизни - это только начало. Каждое беззаконие, в особенности против более мудрого, порождает психотравму, очиститься от которой не так-то просто.
   
Итак, начинается с неуважения к одному только данному Учителю, но сразу после - так получается - неуважение вообще по отношению ко всему миру учителей-философов. Подсознание 'мыслит' сразу широкими категориями. Неуважение к миру учителей - крайне неестественное состояние души, возможно, величайший из грехов, крайняя степень болезни внутреннего человека - и не только внутреннего. Палеонтологическое самоубийство.
    
Это самоорганизованное неуважение обязательно должно приводить к тому, что у следователей, судей и всяких прочих прокуроров, в подобном деле участвующих, будет сносить крышу. Сносить настолько, что они даже не будут замечать всей абсурдности своих обвинений в сторону крупного автора. Но эта абсурдность прекрасно различима и для некоторых современников, и, в большей степени, для лучшей части потомков. И как им, потомкам, не потешаться? Ну в точности как сейчас потешаются над полутора тоннами монгольского золота, которые во время обыска на квартире у Ивана Ефремова тщательнейшим образом искала организованная группа, использующая служебное положение, - но так и не нашла. Само собой.
    
Таким образом, чтобы сымитировать свою значимость как писателя жаждущему это достаточно спровоцировать известные органы на какое-нибудь абсурдное обвинение. К примеру, достаточно шепнуть кому-нибудь из своего окружения, что в Монголии в неком брошенном буддистском монастыре - возможно, монахи в нём поголовно умерли, монастырь так и не покинув - он нашёл полторы тонны золота и перевёз его в свою относительно небольшую московскую квартиру. Абсурдность уже в количестве золота, но и в прочности потолков конструкционно слабых послесталинских зданий тоже. Дом, в котором жил Ефремов, я знаю - он через дом от моего. На нём сейчас мемориальная доска висит. С именем Ефремова. Соседи, понимаешь...
    
А как думаете, сколько вилось вокруг Ефремова стукачей? Биографы Ефремова с возмущением пишут, что как только органы начали травлю писателя, а это было примерно в 1970 году, всё его окружение разбежалось. За исключением разве только одного-единственного - писателя-фантаста Казанцева. Так вот, любой из разбежавшихся мог быть стукачом. Так что Ефремову многим о тоннах золота рассказывать нужды не было: одного наушника, выбранного из своего окружения наугад, вполне достаточно. В сущности, только один наушник и был, потому что если бы был второй слушатель, который настучать не успел и у которого поэтому не было мотива молчать впоследствии наглухо, то он бы рассказал, что Ефремов сам рассказывал о том несуществующем золоте. Но никто не сообщил. Значит, второго не было. Ефремов, судя по событиям вокруг него, вполне понимал суть своего окружения, которое подбиралось рядом с ним по принципу 'подобное к подобному', поэтому Ефремову достаточно было шепнуть только одному. Ну и всё: многотомное дело, обыск, слухи по всей стране и за рубежом, как следствие, признание крупным.
    
Что ж, Ефремовым есть причина восхититься - так развести на лоха известную организацию высших экспертов, во всяком случае, таковыми высшими экспертами они сами себя считают, удаётся не всем. Мастерский ход, достойный того, чтобы остаться в истории.
    
Кстати, Ефремов в этом смысле не первый. Можно вспомнить знаменитого Герострата, который сжёг храм Артемиды. Это был самый великолепный храм из всех, когда-либо строившихся. А Герострат поджёг, чтобы имя его осталось в истории. И своей цели Герострат достиг. Теперь уж практически никто и не знает, почему именно Артемиде - богине мучительной смерти - был построен на умилостивляющие пожертвования народа самый роскошный храм, а вот имя Герострата помнят и передают из поколения в поколение. И правильно - оригинальное решение. Далеко не все могут. Таковы твои возможности, вредитель. И у Ефремова тоже оригинальное решение. Рассмотрение историй обоих персонажей, Герострата и Ефремова, весьма полезно: а то ведь можно подумать, что люди из тёмной структуры поголовно глупы и неспособны насмехаться над своими одноструктурниками из чувства солидарности. Нет, насмехаются. Яркий пример - Терсит из великолепнейшего 'Троила и Крессиды' Шекспира. Но разбор 'Троила и Крессиды' с позиций жреческой палеонтологии дальше.

Трудно сказать, может, и Герострат тоже был палеонтологом, подобно Ефремову? А почему бы и нет? Тупым он не был, психологию людей понимал. В таком случае, развивает даже обычная палеонтология, оттачивает ум - и Ефремов тому один из примеров.
    
Итак, жили-были два фантаста - Ефремов и Казанцев. Как авторы оба примерно равные - потому и общались. Но Казанцев ныне забыт, а Ефремова ещё вспоминают, и чем дальше, тем больше, преимущественно по поводу нелепого 40-томного дела госбезопасности. Пикантность в том, что Ефремову удалось развести на лоха не только офицеров и генералов госбезопасности, но и самого Андропова, который возглавлял КГБ (так в 1970 году называлась госбезопасность), а потом и вовсе стал главой СССР. Такой вот масштаб разводки на лоха, доступный простому палеонтологу.
    
Обмануть можно только обманщика. Так что из того, что Андропов попался на удочку, - и даже где-то читал доклад с обвинениями в сторону Ефремова, - так это говорит только о том, что Андропов был лжив, а, значит, был вовсе не тем, за кого он пытался себя выдать. Как, впрочем, и подчинённые ему генералы и офицеры масштабом помельче, которые участвовали в травле писателя-фантаста по смехотворному поводу, были не теми.
    
Итак, Казанцев, который по острию ножа ходить не напрашивался, не рисковал стариком с букетом возрастных болезней угодить в тюрьму со всеми тамошними издевательствами со стороны охраны, ныне забыт. А вот историю Ефремова о том, как его травили, помнят, и потешаются над теми, кто не пожалел времени и сил настрочить 40 томов пустобрёхства. Заодно и имя Ефремова вспоминают.
    
Таким образом, напрашивается мысль, что оттачивает ум не только жреческая палеонтология, но и палеонтология обычная, бытовая, как её ещё называют, 'научная палеонтология'. Но за счёт какого механизма это оттачивание ума достигается?
    
Чтобы легче было понять ответ, можно задуматься над обстоятельствами распространения теории Дарвина - удивляющими обстоятельствами. Дело в том, что аналогичные эволюционные теории писались и до Дарвина, - причём во множестве. Даже дед Дарвина и тот изложил теорию эволюции, причём в стихах, - и сделал это, очевидно, задолго до своего внука. В советское время этот изложенный в стихах трактат деда Дарвина был переведён на русский язык и опубликован. Можно с этим трактатом ознакомиться, - чтобы пробудилась мысль. А мысль такая: если писание теорий эволюции было столь распространено, то почему прежние версии структурами, аналогичными нынешнему Министерству образования, были не замечаемы, а версия теории эволюции именно Дарвина была замечена, - да ещё как! Даже первая жена изовравшегося Солженицына и та преподавала теорию Дарвина в техникуме - по-нынешнему в колледже. Первая жена - фигура в жизни Солженицына важная, определяющая. Она - его воспитательница. Он воспринял от неё тот же характер, что и у неё. В частности, когда первая жена приезжала на фронт к мужу поупражняться в палеонтологических убийствах, понятно, приезжала ещё до того, как он от опасностей фронта сдриснул в тюрьму, они не постеснялись поставить её в воинской части на полное материальное довольствие. Полное единение в мыслях супругов, никаких проблесков совести у обоих. Первая жена оставила обширные мемуары - они опубликованы. Эта компашка должна быть любима казнокрадами. Ведь во всех своих текстах Солженицын между строк казнокрадов, то есть и себя с женой, оправдывает.
    
Так что жену Солженицына, как следствие, и самого Солженицына можно считать эволюционистами-палеонтологами - в кондово дарвиновском понимании философии эволюции. То есть эволюция - это череда якобы только приспособительных мутаций с целью получше пожрать. Типа жена Солженицына, которая жрала за счёт армии и народа во время войны, - это королева мутаций. Подтверждение принадлежности к избранному миру палеонтологов то, что Солженицын тоже, как и Ефремов, - чемпион разводки на лоха, но уровнем чуть выше, уже в планетарном масштабе.
    
Итак, почему же другие версии теории эволюции, аналогичные дарвиновской, не были замечены и не прижились, а теория Дарвина прижилась? Мысли, составившие теорию Дарвина, те же, что и у предшественников, может, стиль какой-то особенный? Нет, стиль у деда Дарвина существенно совершенней, чем у внука. Тогда, может, дело в моменте появления версии Дарвина?
    
В самом деле, есть только одно условие, почему тёмная структура, именуемая образованными кругами общества, может разрекламировать какую-то новую философскую концепцию. А случается это всегда только в пику свежепоявившейся действительно новой и действительно более истинной концепции. Легко догадаться, каким духом будет какая-либо идея быстрее распространяться. В пику Истине распространяться будет несравнимо быстрее и шире идея, угодная дракону любой масти.
    
Проще говоря, непосредственно перед взрывообразным распространением теории Дарвина кем-то была создана теория эволюции существенно более истинная, нечто вроде жреческой палеонтологии или даже нечто ещё более совершенное. Вот, чтобы побороть эту появившуюся истину, как бы затоптать её массовостью противоположного взгляда, и была поднята на щит теория Дарвина.
    
Но почему версия именно Дарвина, а не кого-либо из предшественников? А чтобы все подумали, что дело в особенном стиле, дескать, наконец-то нашёлся гений, который написал текст достаточно внятный, чтобы понять могли многие. Вот и прославили теорию Дарвина такие, как воспитательница Солженицына или такие, как Ефремов с Ковалевским.
    
Новую затаптываемую теорию, а мы говорим о неком гипотетическом аналоге жреческой палеонтологии, нужно опровергнуть, опровергнуть все её аргументы и даже, чтобы не опровергнуть, а лишь создать видимость опровержения, нужно максимальное усилие ума. Такое максимальное усилие ума требуется от палеонтологов. Отсюда опровергатели и становятся столь изворотливы умом, - как обычные палеонтологи Ефремов и Солженицын.
    
Эх, был бы я одним из французских энциклопедистов XVIII века вроде Шарля-Луи Монтескьё, то смог бы выражать мысли намного изысканнее. А Монтескьё по этому вопросу, когда в своих 'Персидских письмах', а именно в письме 58, писал о пройдохах, обитавших в Париже в XVIII веке, высказался так: '...преподают то, что сами не знают, а тут нужен немалый талант, ибо для того, чтобы научить тому, что знаешь, особого ума не требуется, зато его нужно чрезвычайно много, чтобы учить тому, чего сам не знаешь...'