История тьмы

1.

Меня привезли в больницу под жесткой охраной – до самого отделения я добирался в сопровождении трех бойцов из частной военной компании, нанимаемой моим бывшим работодателем для охраны. Впрочем, едва я пересек порог своего нового дома, как зеркально чистые стальные двери сомкнулись за моей спиной, и всякое сопровождение испарилось; закинув сумку на плечо, я прошел через предбанник, миновал аппаратную, ординаторскую, и наконец выбрался в длинный палатный коридор, который оказался далеко не настолько длинным, насколько я помнил.
- Ты тот самый? – лениво осведомилась медсестра, даже не поворачиваясь ко мне лицом. Она стояла около зарядной станции, отправляя сообщения со своего смартфона, подсоединенного к электросети.
- «Доберался» через «и» пишется, - ответил я.
- «Добирался» что ль? – скосила она физиономию, таки глянув на меня. – Дурак совсем? Иди к посту, там палату определят.
Я послушно двинулся вперед, к сестринскому столу – изысканному, лакированному, деревянному, резко контрастирующему с металлической стерильностью стен, пола и потолка. Справа от поста находилась развлекательная зона – несколько стульев вокруг еще одного стола, чуть поменьше, пара черных кожаных кресел, голографический экран, по которому крутился унылый сериал, один из тех, что моя девушка любила поглядывать в интернете нелегально, дабы не платить за подписку на стриминговые сервисы. Когда меня вычислили на работе, проверке подверглись не только мои компьютеры и телефоны, но и её; штраф за пиратскую деятельность, который она теперь была вынуждена выплачивать, все равно стоил ей меньше, чем если бы она смотрела свои мыльные оперы через официального дистрибьютора.
- Документы с собой? – спросила заведующая постом.
Я ткнул пальцем в свои смарт-часы, загоревшиеся причудливым, цветастым набором форм, линий и символов – словно кто-то пролил смузи из неоновых вывесок ночного мегаполиса на циферблат. Заведующая отсканировала игравшую огнями палитру на моем запястье, кивнула и сказала:
- Подождите.
Я кивнул в ответ, развернулся к развлекательной зоне и недоверчиво на неё прищурился. Там никого не было, когда я подходил; ныне же, в одном из кожаных кресел восседала девушка лет двадцати семи, в белой футболке и темно-серых шортах, с короткими, непричесанными волосами, черными как кресельная обивка под её белыми руками, подернутыми синяками и ссадинами. Одной из своих рук она держалась за стальной шест капельницы, вливавшей физраствор в её хорошо видимые вены. Я прошел ко второму креслу и бухнулся в него как валун, безнадежно утонув в черной кожаной мягкости.
- Вам такое нравится? – спросила девушка, наблюдая за моими тщетными усилиями выбраться из кресельных глубин. Она указала на голографический экран с сериалом.
- Моя суженая их смотрит, - ответил я с придыханием, вцепившись за подлокотники и вытаскивая себя вовне, к мирскому.
- Стримит?
- Неофициально.
- Могут штраф дать.
- Уже.
Девушка немного помолчала. Затем сказала:
- Если вы здесь, то она уже вам не суженая.
- Я ж не на фронт ушел, - проворчал я, оправляя одежду. – Подождет чуток.
- Она подождет. А вы нет.
Я посмотрел на неё, приподняв бровь.
- Не понял.
- Люди здесь расстаются с самими собой, - объяснила моя новая знакомая. – С идеей о себе как человеке. Дальше же, само собой получается, что когда отвергаешь самого себя – отвергаешь и жизнь, которую жил раньше. Вместе со всеми, кто жил её с тобой.
- Слишком я самовлюблен, чтоб себя отвергнуть, - усмехнулся я, выпрямляя воротник своей рубашки.
- И я тоже, - улыбнулась она. – Поэтому я еще здесь.
Сказав это, девушка отвела глаза к экрану. Я последовал её примеру и, некоторое время понаблюдав за голографическим действом, вспомнил, что моя возлюбленная действительно смотрела эту дрянь, задевавшую край моего уха, покуда я переписывал системные коды программного обеспечения, используемого во внутренней сети моей бывшей компании. Согласно сюжету, современный мир ни с того ни с сего обернулся французским декадансом века этак XVII-го, и главная героиня, наполовину знатная женщина, наполовину киборг, Жозефина де ла Моль, прорывалась через манерные дебри высшего света, отчаянно стараясь отыскать в них право на счастливую жизнь.
- Ты не можешь вести себя так на людях, дочь моя! – возмущенно высказывал ей Жозефин де ла Моль, её достопочтенный отец.
- Я просто поцеловала его в щеку, папа! Это был приветственный «чмок»! – неуклюже, но с энтузиазмом парировала Жозефина. Она была женщиной (и киборгом) свободных нравов, не соответствовавших духу времени.
- Твой «чмок» обратит нашу фамильную репутацию в руины, бесстыжая девчонка! Ты перешла черту, ты навлекла позор на мои искусно крашеные, и от того никому не видимые седины!
- Ну папа!
- Никаких виртуальных балов до следующего месяца! Слышишь?
- НУ ПАПА!
- …Можно ли сказать, что они исследуют тематику «отцов и детей», как думаешь? – спросила моя собеседница, потирая вену чуть повыше иглы.
- Я не читал Тургенева, - честно признался я.
- Я тоже. Просто пытаюсь сойти за умную.
- Вам палата №9, молодой человек, - возвестила заведующая. – Кровать № 45-Б-2321. Запомните?
- Сколько ж там кроватей теперь… - пробормотал я.
- Я помогу тебе свою найти, - вызвалась девушка.
Держась за капельницу, она поднялась на ноги, а затем подала мне руку, дабы помочь выбраться из кресла. Высвободившись, я направился вместе с ней налево по коридору, туда, откуда только что пролегал мой путь, к застекленным раздвижным дверям, над которыми горела голографическая девятка.
- И правда через «и»! – крикнула мне медсестра у зарядной станции. – Я загуглила!
- Я же говорил! – победоносно махнул я рукой.
Двери разъехались, открыв зрению продолговатую комнату, уставленную десятками кроватей и белых деревянных тумб. На некоторых из коек лежали больные, на некоторых из них они сидели, а некоторые другие пустовали и сверкали гладкой белизной непотревоженных простыней. Моя только-только обретенная подруга указала в дальний угол помещения, у самого окна, выходившего на массивный психиатрический комплекс, что стоял супротив нашего здания, и как я понимал, ныне главенствовал над нашим отделением.
- Где-то там.
Покуда мы лавировали промеж постелей, занимавших их пациентов и валявшихся тут и там вещей, я заметил, что палата практиковала «унисекс» - обитатели её были обоих полов, и никого это сильно, кажется, не заботило. Я поинтересовался:
- Ты тоже здесь?
- Я в восьмой, - сообщила моя спутница, едва не опрокинув свою капельницу на какую-то пожилую женщину.
- Рядом, получается.
- В паре метров бетона, - пожала она плечами, улыбнувшись. – И металла.
Мы добрались до окна. Девушка указала пальцем на койку, втиснутую в белую стену.
- Эта. 45-Б-2321.
- Ты номер еще помнишь? – удивился я. – Я уже позабыл…
- У меня высшее математическое, - пояснила она. – Хорошо с цифрами управляюсь.
- Так ты… Ученая, получается?
- Нет… Родители просто заставили. А так я драматург.
- А-а…
Я зашвырнул свою сумку в тумбу, даже не разбирая вещей, и сел на кровать, разглядывая психушку за окном. Девушка села рядом, обняв капельницу коленями и прислонив к ней лицо.
- Я писала виртуальные пьесы для всяких разных мета-платформ, - сказала она.
- Получалось? – поинтересовался я, обернувшись на неё.
- Да… Я хорошо зарабатывала. Только славы в таком мало, - она улыбнулась почти извинительно. – Платформа покупает права на сценарий, лепит свой бренд по всему представлению… Твое имя даже в титрах может не появиться. Никто не знал, кто я такая, хотя я писала уже несколько лет.
- А ты хотела, чтоб знали?
- Да… - она осеклась. – …Да. Я хотела, чтобы меня знали. Чтобы любили. И восхищались.
Из динамика над входной дверью просыпался бисер мягких звуков, напоминавших те, что предваряют объявления на станциях метро. Перед динамиком возникло голографическое изображение медсестры, добрейшим, милейшим голосом возвестившее:
- Обед, граждане пациенты, обед.
Некоторые из больных взялись лениво отрывать себя от постелей, некоторые остались лежать, словно пригвождённые к ним сильнее прочих.
- Опять протеиновая смесь будет, - проворчал старик с соседствующей мне койки. – Шоколадный мусс, четыре полуфабрикатных батончика из бог знает чего… И прохладительный коктейль, со вкусом киви. Тьфу… - он уткнулся головой в подушку.
- Мусс вкусный, - сказала девушка. – Батончики не очень.
- Пить охота, - проговорил я. – Пойдем?
- Пойдем, - кивнула она, отодвигая от себя капельницу.

2.

Мы закончили есть и, взяв морозно-холодные коктейли, пошли прочь с кухни. Я повел свою приятельницу к гардеробной медсестер, слева от аппаратной – я помнил с прошлого визита, что медсестры часто забывали запереть её, а она, между тем, открывала проход к одному из больничных балконов, с которого можно было смотреть на петлявшие городские магистрали.
Добравшись до балкона, мы почти синхронно облокотились на перила и принялись потягивать содержимое своих пластиковых стаканов через не менее пластиковые трубки. Магистрали мерцали под нами отсветами ярких противотуманок, без которых в городе нельзя было обойтись из-за производственного смога; ни одной машины не было слышно, поскольку все они были электромобилями.
- В универе, я часто смотрела короткие ролики… Там парнишка ходил по 24-часовым рамен-ресторанам с самообслуживанием, в Южной Корее. Он покупал рамен, добавлял в него яйца, зелень, соус… Наливал воду из специальной штуки, с платформой, и вода со временем нагревалась. Лапша заваривалась и выглядела очень вкусно.
Девушка отпила из стакана и поморщилась, глядя вдаль.
- Естественно, я эту ерунду ночью смотрела. Поднималась с дивана, одевалась, шла в супермаркет, покупала себе рамен… Приходила домой и ухлопывала его, будто неделю не ела.
Приглядевшись к своему коктейлю, я содрал с него пластиковую крышку и бросил её через перила, вместе с трубочкой. Сделав залихватский глоток «с горла», я утер губы и проговорил:
- Я в универе код по ночам зубрил. У меня на одном экране были лекционные материалы, а на другом я киношку посматривал.
- Ох, ты из этих… - она покачала головой. – Как так можно фильмы смотреть? Все же мимо проходит.
- Мне нормально было, - пожал я плечами. – Честно сказать, для меня кода больше мимо прошло…
Она улыбнулась и потрясла стаканом, чтобы проверить, сколько осталось внутри. Ей предстояло справиться еще с половиной прохладительной киви-смеси.
- Откуда ты про балкон знаешь?
- Я бывал здесь… В детстве, - уточнил я. – Тогда это была хирургия… Мне здесь аппендицит удаляли. Много поменялось с тех пор… Только халатность та же.
- Я здесь так давно, что как будто тоже с самого детства… - она вдруг неловко рассмеялась. – Они тут меня зовут Кисой, представляешь?
- Кисой?..
- Им моя почта электронная понадобилась, при регистрации... А у меня ящик старый, с малых лет. Киса тридцать четыре, собака, майл… - девушка издала еще один неловкий смешок. – Ну, так и повелось.
Я уважительно кивнул головой.
- Придает тебе шарма.
- Ага… - Киса оглядела городскую панораму и вздохнула. – Я понимаю теперь, как чувствуют себя квартирные кошки, которых на улицу не пускают. Сидишь, мяукаешь у двери… А на тебя с улыбкой смотрят, отрицательно мотают головой… И оставляют дальше мяукать. Пока связки не сорвешь. Ни агрессии, ни насилия… Просто запрет. Мягкий, но непоколебимый.
Тонкая иголка грусти, вившая свои тоскливые нити сквозь слова девушки, кольнула мой разум. Немного подумав, я спросил:
- За что ты здесь?
- За пьесу, - печально улыбнулась Киса. – А ты?
- За промышленный шпионаж.
- О… Круто.
- Да… - я несколько неловко похлопал её по плечу. – Будем теперь мяукать вместе, наверное.
- Да… - повторила она за мной. – Мне кажется… Да. Мне кажется, ты здесь тоже задержишься.
- Почему?
- Ну… Просто…
Она умолкла, затем цокнула языком и проговорила:
- Я знаю аппаратную как свои пять пальцев… Потому что они меня там держат сутками иногда. Для них моя психика как мятая рубашка… И они пытаются выгладить её своими заумными утюгами. Зажимают её по краям своими красными дипломами, почетные кандидаты наук, первые психиатры города… Тянут её во все стороны перекрестной диагностикой. Вот только складки не исчезают… Я ухожу и прихожу такая же, какой меня сюда поместили. Иногда я думаю, может они правы… Может, мне и правда должно лечиться. Вот только они меня вылечить не могут… Но пока не вылечат – отпустить тоже не могут. Мое маленькое лимбо.
Вереница дронов доставки промчалась мимо нас, растормошив волосы Кисы и едва не вырвав мой, почти пустой пластиковый стакан из руки. Покуда девушка спешно прихорашивалась, я, вновь присмотревшись стакану как следует, швырнул его через перила, следом за крышкой, трубочкой и улетевшими дронами.
- Думаешь, меня то же самое ждет?
- Угу. Ты… Будто похож на меня. Такой же… Шебушной. Неподатливый. Своеобразный. Так что… Сериал вместе досмотрим, - Киса весело подмигнула мне.
На мгновение я увидел её запястья с внутренней стороны. Они были испещрены продольными порезами. Я вспомнил капельницу с физраствором. Порезы были довольно свежими.
- Ты никогда не думала притвориться? – спросил я. – Дать им то, что они хотят увидеть… И уйти?
- Думала, - кивнула Киса. – Пыталась. Не получается. Очень уж они хороши. Отслеживают признаки стирания… И замещения. Очень трудно их обставить… Я не смогла. И сдалась просто, в какой-то момент. В конце концов, тут не так уж и плохо… Ну или я себя убедила в этом, по крайней мере. Тем более теперь… - она смущенно посмотрела на меня.
- …Когда ты не одна? – усмехнулся я.
- Да… Если только… - она запнулась. – Я не знаю. Может, лечение на тебя подействует. Может, ты умнее меня и сможешь обхитрить их. Я просто… Я думаю, ты здесь надолго. Просто чутье.
- Больше на надежду похоже, - честно заметил я.
С тем же эффектом я мог ударить её по лицу. Киса дернулась так, словно слова мои резанули по ней с остротой бумажного листа.
- Прости… - она отвернулась. – Я… Я может переборщила. Извини…
- Нет… Нет, - я виновато пожал её иссеченное запястье. – Все нормально… Это ты извини. По-хорошему… По-хорошему, ты наверное права.
- Это ужасно… - почти прошептала она. – Ужасно, если так… Потому что мне от этого… Очень хорошо…
Несколько мгновений я искал нужные слова. И наконец сподобился произнести:
- В трудном положении люди оперируют трудными чувствами… Ты ни в чем не виновата. Я на тебя зла не держу. И никто не держит.
Киса глянула на меня осторожно, почти исподтишка. Слабая, но при этом полнящаяся облегчением улыбка, скользнула по её губам.
- Я хочу на виртуальный бал, папа, - сказала она.
Я хмыкнул и приподнял бровь:
- Пощади мои седины.
Киса хихикнула и залпом опрокинула в себя остатки коктейля. Швырнув стаканчик во внешний мир, она проговорила:
- Я думаю, динамика отцов и дочерей отличается от обычных родительских отношений. Быть матерью сыну, матерью дочери или отцом сыну – совсем другое. Отцы и дочери – как бельмо на институте семьи. Выделяется, не вписывается…
- Кто-то может даже сказать, что мешает.
- Да… Пойдем в отделение?
- Пойдем.
И мы пошли, оставив позади себя суетливый, бесшумный мегаполис, бурливший жизнью как бактериальная колония – активно и едва заметно к восприятию, особенно для тех, кто провел в этой колонии всю свою жизнь. По ту сторону балкона нас уже ждала заведующая – принявшись высокопарно нам выговаривать, она повела Кису и меня по своим палатам на уже давно начавшийся тихий час.
- График для вас писан, нормы созданы для того, чтобы из вас дурачество выводить… Нельзя же так себя вести, иначе никогда отсюда не выйдете. А деньги у государства не бесконечные, знаете ли, вас лечить – особенно когда налогоплательщики здесь оседают и не выбираются больше…
Перед тем как уйти к себе, Киса улыбнулась мне на прощание. Я помахал ей рукой. Промеж ворчания медсестры, сосредоточенной больше на своих словах, чем на нас двоих, мы тихонько договорились встретиться вечером и опять сбежать на балкон после ужина.