К вам Любовь

«К вам Любовь!»

Секретарша, как обычно, скорчила недовольную мордашку. Конечно, ей самой приходилось стараться, чтобы обратить на себя внимание. Любви же ничего не стоило это внимание — всех, от младенцев до стариков.

Любовь, моя капризная богиня, самая непоследовательная, самая изменчивая и переменчивая, пришла невовремя. Я погрузился в размышления о политике. И об одном готовящемся нежелательном визите лидера одной страны в другую. И к каким последствиям этот визит может привести.

Конечно, я мог его предотвратить, но это повлекло бы ряд разбирательств с моими советниками с их вечным стремлением к невмешательству. И я пока не мог решить, стоил ли этот визит очередного конфликта с советниками, которые жаждали моей крови и моей власти.

И которым не давало покоя право, полученное мной по крови, управлять и властвовать. Отец со своим мягким неконфликтным характером и желанием мира развязал им руки. При деде — суровом, могучем, как старый дуб, властном и непредсказуемом в своей ярости, — советники и вякнуть боялись.

Со мной им непросто. Я унаследовал от деда железную волю, крепость духа и умение действовать неординарно. Я неплохо играю в шахматы и хорош в комбинациях. Вкупе с умением сохранять невозмутимое выражение лица. Хотя, прозвучит нескромно, я хорош во всём.

И я точно знаю, что приди сейчас любой ко мне на аудиенцию, он был бы отправлен восвояси. Кроме Смерти. С ней всегда надо держать ухо востро. И её просто так не отправить, даже мне, Самому Главному, со Смертью приходится считаться. С ней и Любовью.

Любовь обидится, и потом дороже будет её умасливать.

Я беру куртку, телефон, говорю секретарше: «Мы с Любовью в “Рай”», — снова натыкаюсь на ревниво-обиженную моську.

Посылаю ей воздушный поцелуй, встречаю в дверях Любовь, хватаю её под ручку и веду к лифту.

Вообще почти никто не знает, что «Рай» — шикарный ночной клуб-ресторан — это моё детище. Для всех его хозяин — хитрый, вежливый китаец Ли Мин Гуэй, с непроницаемым лицом, который знает всё обо всём и обо всех, в курсе всех на свете тайн и умеет держать язык за зубами. В том числе о том, что «Рай» принадлежит мне.

Я доверяю Ли Мину как себе, он мне платит сведениями о моих советниках. О том, о чём они говорят, с кем приходят. И с кем уходят.

Я не опускаюсь до шантажа, конечно, но пару раз давал им знать, что в курсе их дел. Деваться им некуда, круче «Рая» всё равно места нет.

В «Рай» стекаются деньги, а власть и деньги ходят друг за другом по пятам. Мы с Любовью спускаемся в мой кабинет в «Раю», на втором этаже над сценой, огороженный с трёх сторон так, что из кабинета видно только сцену.

Ли Мин сам лично приносит шампанское, конечно, «Вдову Клико», Любовь предпочитает только его, и на закуску маринованные утиные язычки, жареное фуа-гра с кусочками манго на маленьких кусочках поджаренного хлеба. Хорошо, когда можешь позволить нанять хороших поваров. Очень хороших.

Потом мы молча пьём. Я наливаю, чтобы Любовь расслабилась.

— Ну что, — спрашиваю я. — Зачем пожаловала, голубушка?

И киваю официанту, чтобы он принёс ещё бутылку.

Она печально вздыхает:

— Одна драма. Одна драма. И социальные сети. Люди пропадают в онлайне, либо придумывают себе невесть что. И разучились любить. И сидят в телефонах и заливаются слезами рефлексий и фрустраций вместо того, чтобы просто счастливо трахаться.

— За счастливым трахом теперь только на специальные сайты, — вздыхаю я.

Мы молча допиваем первую бутылку. Ли Мин появляется неслышно, как тень, ставит вторую, наполняет бокалы и растворяется в полумраке кабинета. Шампанское пенится, холодное и безжалостно искристое. Любовь вертит бокал за тонкую ножку, глядя куда-то сквозь матовое стекло.

— Драма, — повторяет она наконец, и её голос звучит устало, как у старого полководца после проигранной битвы.

— Раньше были войны, эпидемии, расстояния. Препятствия были настоящими. Железными. А теперь?

Она делает большой глоток.

— Теперь главное препятствие — это собственное эго, отражённое на экране. Они не целуются, потому что боятся испортить макияж для селфи. Не ссорятся по-настоящему, потому что это не в формате коротких видео.

— Они пишут друг другу “мы должны поговорить” и три дня молча сидят в мессенджерах, копя “контент” для своих грустных постов в духе “любовь умерла”. Это не жизнь. Это… прямая трансляция смерти при свете софитов.

Я слушаю, откинувшись в кресле. Со сцены внизу доносится приглушённый джаз.

— И что ты предлагаешь? Карантин? Отобрать телефоны? Отключить интернет?

— Я не предлагаю ничего, — вздыхает Любовь. — Я устала предлагать. Я просто констатирую. Люди вышли на новый уровень абсурда. Раньше человек боролся за выживание. Теперь он борется за внимание. И проигрывает сам себе. Ты, кстати, идеальный пример.

Я поднимаю бровь.

— Я?

— Ты. Самый Главный. — Она смотрит на меня без улыбки. — Ты играешь в шахматы с советниками, строить клубы-крепости, покупаешь преданность китайскими деликатесами и сведениями. Ты думаешь, что контролируешь всё.

— Но когда я стучусь в твою дверь, ты бросаешь карту мира с флажками и бежишь, как школьник. Потому что ты тоже в дефиците. Не во власти — в простом человеческом тепле. Которого у тебя нет.

— И которое нельзя купить, даже будучи… Самым Главным. Ведь ты тоже не можешь просто любить. Без оглядки на то, что подумают другие и как это оценят. Твой мозг всё время занят анализом. А там, где бал правит анализ, там нет места чувствам.

Она права. Безупречно, раздражающе права. В этом её главное оружие — она видит суть, обнажая её без всякого пиетета.

— Так в чём же выход, оракул? — спрашиваю я, и в голосе звучит та самая усталость, которую я никогда не позволил бы себе в тронном зале.

Любовь наливает себе ещё, её движения внезапно становятся резкими, почти гневными.

— Выход? Перестаньте выносить мозг! — почти кричит она. — Упростите! Нет никакой великой тайны! Видите красивого человека — улыбнитесь. Хочется его — подойдите. Скучно — поговорите. Больно — зарыдайте. А потом вставайте и живите дальше!

— Вы всё усложнили до космических масштабов! Вы построили вавилонские башни из своих обид и страхов, залезли на самые верхушки и теперь кричите оттуда в пустоту, боясь спуститься, потому что там, внизу, страшно быть просто живым!

Она замолкает, задыхаясь. В кабинете повисает тишина, которую не может заполнить даже джаз. Я смотрю на неё — на эту капризную, вечно недовольную, прекрасную и абсолютно бессильную богиню. Она — диагноз. И она же — симптом нашей общей болезни.

— Знаешь что, — говорю я тихо. — Давай сделаем просто. Прямо сейчас. Забудем про драмы, про советников и социальные сети. Просто… выпьем это шампанское. Съедим эти дурацкие язычки. И будем молча слушать, как внизу кто-то играет на саксофоне. Просто будем. Без анализа. Без послевкусия. Ты и я. И я обещаю тебе, мы что-нибудь придумаем.

Любовь смотрит на меня долго. Потом уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. Она молча протягивает свой бокал. Я чокаюсь с ней.

— Договорились, — говорит она. — Но ненадолго. Потому что завтра утром ты снова будешь Самым Главным. А я… я пойду дальше. К тем, кто, возможно, ещё не разучился быть просто живым.

Мы пьём. И кажется, на пару мгновений, в этом «Раю», построенном на деньгах и тайнах, воцаряется что-то очень простое и очень древнее.

Что-то, что было до шахмат, до власти, до всех драматических сложностей этого мира. Что-то вроде тишины между двумя уставшими сердцами.

— Дай мне один вечер, — вдруг просит она.

Я смотрю на неё поверх бокала. В её глазах — не просьба, не каприз. Это что-то другое. Усталый вызов. Диагноз, требующий права на эксперимент.

— Один вечер власти, — медленно повторяю я, ставя бокал. — Что это значит для тебя, Любовь? Управлять советниками? Решать судьбы народов? Или что-то другое?

Она качает головой, и её волосы отливают медью в свете неоновой вывески за окном.

— Нет. Не это. Мне нужен один вечер… когда правила пишут не они. Не политики, не алгоритмы, не страх. Когда диктует не расчёт, а импульс. Когда поцелуй случается не потому, что это логично, а потому, что дыхание перехватило.

— Когда люди отключают голову и включают… вот это, — она прикладывает ладонь к груди, чуть левее. — Мне нужен вечер, когда все мои правила будут единственным законом. Законом ветра, а не бетона. Законом любви.

Я молчу, переваривая. Это хитрее, чем кажется. Это не власть над внешним миром. Это претензия на власть над самой природой связей между людьми. На один вечер.

— И что ты сделаешь? — спрашиваю я наконец.

Улыбка появляется на её лице. Она достаёт маленький флакончик из складок платья — не духи, а нечто вроде старинного пузырька с тёмным маслом.

— Я упрощу. До предела, — говорит она и капает одну каплю в своё шампанское. Напиток на миг вспыхивает перламутровым сиянием. — Это не яд. Это… антидот. Антидот к рефлексии. Одна капля в систему охлаждения, в воздух, в лёд для коктейлей. Это не заставит их полюбить. Это просто… на время снимет фильтры.

— Страх будет пахнуть просто адреналином, а желание — будет всего лишь желанием, без ярлыка “неуместно” или “слишком рано”. Они услышат биение собственного сердца громче, чем внутреннего критика. А музыка… — она кивает в сторону сцены.

— Ли Мин наймёт на пятницу особенных музыкантов. Тех, что играют не мелодии, а ритм. Пульс. Первобытный зов.

— Никаких сложных джазовых импровизаций. Только барабаны, бас, стон саксофона, от которого по коже бегут мурашки. Музыка, которая говорит не голове, а телу. Это и будут мои правила. Пусть говорят то, что думают. Пусть стремятся к тем, кто их манит. Без анализа, без переписки в мессенджерах на три дня, без оценки “а что подумают другие”. Прямота. Искренность. Как вспышка.

Меня бросает в холод. Это опаснее, чем любой политический заговор. Это чистый, неконтролируемый хаос. Хаос чувств.

— Ты понимаешь, что это может вызвать? Скандалы. Ссоры. Или… наоборот.

— Или наоборот, — кивает она. — Это и есть эксперимент. Я устала наблюдать за тем, как они ходят кругами.

— Хочу посмотреть, что будет, если убрать внутренние барьеры. Возможно, мир рухнет. Возможно, они обретут то, что ищут годами. Рискнёшь? Дай мне ключ от атмосферы. От воздуха в этом “Раю”. На одну ночь.

Я обвожу взглядом кабинет — эту клетку из тонированного стекла, бетона и власти. Потом смотрю на неё. На богиню, уставшую от собственного бессилия.

Отец бы сказал «нет». Дед… дед, пожалуй, усмехнулся бы и кивнул. Потому что он уважал силу, даже если это сила чистого, необузданного чувства. Даже если это сила взрыва.

Я достаю телефон. Набираю номер Ли Мина. Он отвечает мгновенно.

— Ли Мин, — говорю я, не отрывая взгляда от Любви. — В эту пятницу. Все правила отменяются. Все, кроме базовой безопасности. Передай своим людям: пусть не вмешиваются. Ни во что. Что бы ни происходило. Понял?

На том конце провода — секундная пауза. Потом голос, лишённый всяких интонаций

— Понял. Будет исполнено.

Я кладу телефон на стол.

— Власть твоя, — говорю я. — На одну ночь. С вечера пятницы до рассвета субботы. Но, Любовь… — Я наклоняюсь к ней через стол. — Ты отвечаешь за последствия. Не за сломанную мебель. За сломанные сердца. И за случайные связи.

Она не отводит взгляда, и в её глазах загорается тот самый древний, дикий огонь.

— Сердца… они крепче, чем ты думаешь. Узнаем в пятницу.

Она допивает свой бокал одним решительным глотком и встаёт.

— До пятницы. Готовь своё королевство. Завтра… завтра я объявлю его своим.

И она уходит, оставив после себя запах шампанского, дорогих духов и предчувствия шторма.

Я остаюсь сидеть один в кабинете над сценой, где саксофонист пытается излить душу в безразличную ночь. Саксофонист внизу взял высокую, дребезжащую ноту. Звук, будто ржавый гвоздь, царапнул по старой памяти. Той самой, что я держу под семью печатями в самом дальнем чулане души.

Когда-то, до того как я стал «Самым Главным» окончательно и бесповоротно, была художница. Она смеялась, и смех её был самым желанным для меня звуком, и видела мир в оттенках, которых я даже не замечал.

Она пыталась научить меня разбираться не в комбинациях, а в полутонах. В акварельной размытости чувств. Семья — дед, холодный, как гранитный валун, и отец, испуганно отводивший глаза — сказала «нет».

Слишком хрупко. Слишком непрактично. Слишком опасно для образа.

И я сделал «правильный» выбор. Рациональный. Тактический. Я отправил её прочь с таким же ледяным спокойствием, с каким объявляю шах. Думал, что победил слабость.

Только теперь понимаю, что в тот день не победил, а казнил в себе часть живого. С тех пор все женщины — умные, красивые, желанные — были лишь отголосками той самой ноты, которую я приказал себе забыть. И ни одна не смогла заменить тишину, оставшуюся после неё. Все они просто не были, не могли быть Ей. Той самой.

Потом я просто перестал пытаться, заменив поиск — контролем, а жажду — владением.

Именно поэтому Любовь, эта капризная сумасбродка, до сих пор имеет надо мной власть. Она — единственное, что не купить, не завоевать стратегией и не удержать в клетке из правил. Она напоминает мне о той художнице.

О той самой проигранной партии, где ставкой стала моя собственная душа.

В эту пятницу «Рай» станет лабораторией. И я, давший на это разрешение, вдруг чувствую себя не повелителем, а всего лишь зрителем. Возможно, самым заинтересованным из всех.

Я наливаю себе ещё шампанского. За твоё безумие, Любовь. И за то, что нам всем давно уже не хватает немного именно такого безумия.