Слушаю Венецию

   Мы с мужем приехали на открытие венецианского карнавала в последнюю неделю февраля и шли по какой-то площади уже уставшие от впечатлений. В открытую дверь белой церкви лилась музыка Антонио Вивальди. Это реклама кончерто, которое давали Виртуозы Венеции. Шла как раз моя любимая часть – Лето из «Четырех времён». Я уверена, что музыка Вивальди не о временах года, а о временах жизни. И Лето – тревожное и метущееся, словно прозрение и осознание конечности бытия: любви и жизни.
Венецианцы не обращали никакого внимания на привычную их ушам музыку соотечественника, беседовали с собакой, обсуждали покупки. Туристы шли на звук, чтобы купить билеты на вечерний кончерто. Продавцы мишуры возле стен в своих пёстрых киосках устало предлагали товар.
        Из дверей зазвучал клавесин Осени: ясная, отстраненная и примиряющая мелодия. Сэ ля ви, сэ ля ви,- резко и выразительно проговорила скрипка. И наступила грусть смирения под утешающий клавесин. Его перебили бодрые маршевые ноты оркестра, как будто в дело пошли воспоминания боевых ветеранов, а вот и статские вступили на бал, и мой любимый восемнадцатый век рассыпался в любезностях.

         Но мой муж уже отдохнул на холодной скамейке и потащил меня дальше по площади, не дав дослушать Зиму Антонио Вивальди. Муж прав, записи есть у нас дома. А время идет неумолимо, и так манят неизвестные нам площади, мосты и каналы, галереи и причудливые колодцы Венеции.
Венеция – для глаз. Не устаем смотреть на неё.

 И вдруг совсем случайно, блуждая по какой-то улочке на второй день пребывания в Венеции, мы набрели на Музей Музыки.
Плата за вход – небольшая, можно сказать, символическая, - оказалась нам по карману. Не то, что билет в оперу или прогулка на гондоле. 
Вошли в полусумрак, где тихо пели скрипки, и увидели… скрипки !
Старинные, подлинные, в хрупких витринах на алом бархате,
из почтенного семейства d’Amore. 
Скрипки  -   явные аристократки : Viola d’Amore.
Родились скрипки в Милане – одна в 1790 году, другая в 1800 году.
Третья скрипочка, родившаяся в 1909 году,  словно их правнучка – поменьше росточком и зовут её ласково – Violetta d’Amore.
А фоном к такой скрипичной красоте – неописуемо нежная мелодия, тихонько звучащая, как будто издалека – с небес.

Еле оторвавшись от блаженного созерцания скрипок, пошли бродить по музею. Вот витрина с настоящими сокровищами – гитары  9 (девятого! ) века. Я не ошибаюсь, именно девятого, а не девятнадцатого века. Гитары грубые и толстые, без лака, с толстыми струнами,  выструганые, не отшлифованные – но век Девятый! Им больше тысячи лет. Сухие ветхозаветные старушки.

А вот мой любимый музыкальный инструмент – виолончель.
Не знаю, почему, но меня голос виолончели пленяет более всего,
и я понимаю, что именно она говорит-выговаривает.
Не важно, соло или в оркестре.
Мы говорим с виолончелью на одном языке.

        Кроме нарядного центра и знаменитых у туристов мест, мы с мужем Аленом побродили и по таинственным местам Венеции, куда не ступала нога туриста. Узкие каналы-улочки с облупленными фасадами, с неприличными граффити в арках с запахом мочи, средневековые дворы-колодцы с закрытыми колодцами посреди дворика.  Развешенное наружу обычное бельё в сырой денёк заставляло задуматься : как же сыро внутри, если даже сырость снаружи служит для сушки.
        Мне эти места напомнили романы моей любимой писательницы – автора великолепных детективов Донны Леон. Она  тридцать лет жила в окрестностях Венеции и город знает, как облупленный. А в классном немецком сериале по её романам я просто влюбилась в артиста Уве Кокиша (играет с пятой серии!), который мало того, что стопроцентное попадание в образ комиссара Гвидо Брунетти, так еще и полностью мужчина моей мечты – мой тип.
               
          Если вы думаете, что я забыла упомянуть Данте и Томаса Манна, то ошибаетесь. Именно в поисках средневекового Арсенала, который упоминал Данте в «Божественной комедии», мы набрели на Набережную Неисцелимых. А потом шли-шли и вышли к средневековому Арсеналу, постояли возле его нарядных башен с белой опушкой на старых стенах из красного кирпича, да и пошли прочь – нам Арсенал не показался средневековой кузницей войны.
Зато в какой-то лавчонке у старого антиквара приобрели юбилейные монеты с профилем Данте и на этом успокоились.
    Где побывал в Венеции Томас Манн, автор знаменитой «Смерти в Венеции», я не знаю. Но у меня появилось стихотворение с таким же названием:

Жабры, что были внутри
каждого, жаждут воды –
моря, реки, океана, лужи…
Каждому что-то нужно
мокрое, чтоб утолить
жажду жизни.
В Венеции жабры души
сливаются с влагой лагуны.
Взгляд потускневших болотных глаз
всё чаще падает в море,
втекает, как дельта реки в два рукава,
не в силах его оторвать
и уловить что-то другое.
Чтоб умереть и остаться в Венеции,
нужно прожить в ней больше,
чем жизнь.
И Нобеля вряд ли хватит.
Смерть в Венеции,
как у Висконти и Манна,  -
сладка, дорога и туманна,
так же манит. А после
только росчерк пера и холмик.


    А еще мы приобрели у антиквара пустую склянку для духов - из венецианского тончайшего стекла, синюю, с золотым ободком. По приезде домой я налила в неё немного дорогих французских духов, но ошиблась – духи вскоре испарились, так как пробочка неплотно притирается, ведь склянка старая и когда-то принадлежала венецианской графине, как уверял меня хитрый антиквар.
Осталось поверить.
    Голубой зонт с картинками-видами Венеции мы тоже купили – новенький, вероятно, сделанный где-то далеко от Венеции, но я им пользуюсь до сего дня с радостью.
    А еще запомнились обеды в ресторанах Венеции. Ужинали мы в ресторане отеля, где жили. А вот обедали в полдень, как принято у моего французского мужа в семье, выбирая уютный ресторанчик в центре Венеции. Хорошо обедали, дорого, с вином.
А мне запомнилась траттория попроще, но с видом на Лагуну.
Я смотрела на Лагуну сквозь окно, а муж расправлялся с пиццей.
Ну, и пиццы у них в Венеции, надо сказать! Чудо! Размеры гигантские – на полстола каждая.  Ален заказал для себя фирменную – венецианскую, а я под названием – австрийская. Еще подумала, что такое придумали венецианцы для ненавистных им австрияков? Уж не с ядом ли будет пицца? Приносят с пылу с жару. Сначала мы обомлели от размеров. А потом я на своей австрийской пицце обнаружила три громадных куска говядины. Словно венецианцы говорили: да жрите уж своё мясо вдоволь, проклятые австрияки! Мясо на пицце было потрясающе вкусное, но я одолела только половину пиццы – ну, просто не влезло больше.
А вкусные воспоминания остались в памяти на всю жизнь, как и потрясающий вид из окна на Лагуну.

    Я попрощалась с разной Венецией: лёгкой, как подружка Вениз; карнавальной и торговой; светлой, как её церкви; туманной и мистической в мартовских сумерках; богатой и щедрой в тратториях; облезлой, узкой и сырой на непарадных улочках; с Венецией, живущей обычной городской жизнью – к девяти – на работу мимо туристов, под вечер – выгулять собачку и поболтать со знакомым продавцом, не обращая внимания на вечных туристов.
    Вряд ли я попаду  в Венецию еще раз, как бы мне этого не хотелось, потому и пишу о ней, и вновь смотрю фотографии, которые сделала сама, как смогла, и снова слушаю Вивальди.

У каждого  - своя Венеция, как свой Париж или Санкт-Петербург.
Перед вами – моя Венеция.

2011