Бадди

1.
Лайам нашёл ошейник в картонной коробке с надписью БЕСПЛАТНО перед гаражом миссис Крэнфилд во вторник после обеда, и он почти прошёл мимо, пока солнце не блеснуло на латунной бирке, словно бросая вызов. На бирке было всего одно слово — БАДДИ — напечатанное заглавными буквами рядом с маленькой гравированной косточкой, а кожа была старой, но не потрескавшейся, размягчённой годами на шее какой-то неизвестной собаки. Лайаму было двенадцать, а в этом возрасте дурацкие шутки кажутся самыми смешными, поэтому он застегнул ошейник у себя на шее прямо там, на тротуаре, звягнул биркой большим пальцем и сказал вслух никому конкретно: «Теперь все будут думать, что я пёс». Он засмеялся так сильно, что хрюкнул.
2.
Первая странность случилась, когда он зашёл в «Квик-Март» купить мармеладного червячка. Он взял пакет и положил доллар на прилавок, посмотрел кассирше прямо в глаза и сказал: «Эй, дайте красненьких — они самые лучшие». Кассирша, усталая женщина в фиолетовых очках, посмотрела не на его лицо. Она посмотрела на его грудь, где висела бирка, и затем улыбнулась той улыбкой, которой улыбаются щенкам, когда те делают что-то милое. «Боже мой, — сказала она, — какой же ты хороший мальчик. Твой хозяин разрешает тебе конфеты?» Лайам сказал, что он сам и есть хозяин, но похоже, кассирша услышала только весёлый лай, так как хихикнула "ой, ты правда как будто пытаешься мне что-то сказать", залезла под прилавок и бросила ему косточку «Милк-Боун». Лайам поймал её рукой, уставился на неё и почувствовал, как его замешательство превращается в восторг. Это было не страшно. Это была сила. Он мог делать что угодно, и все вокруг видели только дружелюбного пса.
3.
Следующие несколько часов Лайам стал машиной хаоса в одном лице. Он зашёл в почтовое отделение на двух ногах, встал в очередь как обычный человек, и когда клерк спросил, нужны ли ему марки, Лайам дважды гавкнул — гав-гав — и клерк рассмеялся и сказал: «Кто-то сегодня разговорчивый!» Он бегал по парку, видя себя человеком, но каждый взрослый, мимо которого он проходил, показывал пальцем и говорил: «Посмотрите на эту глупую собаку, которая ходит на задних лапах», а одна девочка действительно бросила палку ему под ноги. Лайам не принёс её, но поднял и помахал ей как мечом, отчего девочка завизжала от восторга. Он всё ещё мог хватать вещи, всё ещё мог стоять прямо, всё ещё мог думать как мальчик — и когда он говорил, люди слышали только весёлый лай, а значит, он мог сказать что угодно без последствий. Он сказал полицейскому, что тот толстый как свинья (что было неправдой, свиньи намного стройнее) — полицейский услышал "гав-гав-гав" и ласково почесал Лайама за ухом. Он кинул в окно парикмахерской камень, оно разбилось, но никто не заподозрил "собаку", стоящую на тротуаре и наблюдающую за переполохом. Лайам смеялся так сильно, что чуть не кувыркнулся.
Но около четырех часов он попытался почесать нос и понял, что его пальцы стали толстыми, словно их засунули в резиновые перчатки, которые сжимаются. Он посмотрел на свою правую руку и увидел, как его ногти из розовато-белых становятся матово-чёрными, утолщаются и твердеют, превращаясь во что-то, что уже меньше походило на ногти и больше — на когти.
4.
Вот тогда и началась паника — холодное, скользкое чувство в животе, будто он проглотил кубики льда. Он схватил пряжку ошейника обеими руками и попытался её открыть, но его пальцы больше не могли ухватить как следует; они всё время соскальзывали с металла, как намыленные, а когда он наконец ухватился и потянул, пряжка не поддалась. Он всё ещё мог говорить — в каком-то смысле — он открыл рот, чтобы закричать о помощи, и из него вырвался долгий, дрожащий вой, эхом разнёсшийся по пустой улице, — но слов больше не было, совсем, их заменили собачьи звуки, которые его человеческий мозг всё ещё пытался превратить в предложения. «Помогите» вышло как скулёж-писк-гав. «Я мальчик» вышло как рррр. Он слышал разницу, чувствовал, как его язык лежит плоский и толстый во рту, и это было почти хуже, чем потеря пальцев, потому что язык — это то, что делало его человеком, а язык покидал его, как вода из проколотой бутылки.
5.
Он побежал тогда — не на двух ногах, потому что стоять прямо стало ломить спину, словно растянутую мышцу, поэтому он опустился на четвереньки, даже не приняв решения, и асфальт казался неправильным и правильным одновременно под его твердеющими ладонями. Он не помнил, когда потерял обувь, но где-то между парком и Мейпл-авеню его кроссовки свалились, затем носки, затем джинсы — он не чувствовал, как они исчезали, не слышал треска, просто оглянулся в какой-то момент и увидел за собой след из одежды, как хлебные крошки, по которым нельзя вернуться домой. Его уши тоже менялись: они размягчались на кончиках, становились тяжёлыми и висячими, и когда он тряс головой, хлопали по щёкам с мокрым звуком «шлёп-шлёп-шлёп». Он попытался крикнуть ещё раз — Мама — и его горло издало один высокий скулёж, от которого женщина через улицу закрыла рот рукой от жалости. «Бедный бездомный пёс, — сказала она. — Посмотрите на его шерсть — она выпадает клочьями. Наверное, он очень нервничает». Она не видела мальчика. Она видела шелудивую, полулысую собаку с розовой кожей, проступающей сквозь коричневый пушок, и человеческими волосами, всё ещё цепляющимися за её череп, как ужасный парик.
Лайам попытался побежать к ней, заставить её увидеть, но его хвост — когда у него появился хвост? — уже вытянулся из копчика и отчаянно вилял, предавая его, заставляя выглядеть взволнованным и дружелюбным, когда он на самом деле тонул в ужасе. Женщина отступила назад. «Сидеть», — сказала она твёрдо, а затем зашла внутрь и заперла дверь.
6.
Целых три дня Лайам прожил в ливневом коллекторе за китайской закусочной на Третьей улице, и за это время его тело завершило преобразования. Его морда вытягивалась вперёд достаточно медленно, чтобы он чувствовал каждый миллиметр роста кости — тупую, ноющую боль, как при прорезывании зубов, но по всей челюсти; его нос из розового стал влажным чёрным; подушечки на ладонях и кончиках пальцев набухли и затвердели. К третьему дню он попытался написать своё имя палкой в грязи, но не смог удержать палку — его рот был единственным, что могло держать предметы, а когда он попытался царапать буквы в земле палкой, зажатой в зубах, получались лишь бессмысленные загогулины. Его кожа всё ещё оставалась без шерсти, как и человеческие волосы на голове: лохматая коричневая шевелюра, делающая его гротескным, существом из дешёвого фильма ужасов. Дети бросали в него камнями. Какой-то мужчина окатил его из садового шланга. Кто-то позвонил в службу отлова, но Лайам убежал и спрятался за мусорным баком, пока машина не уехала.
7.
На четвёртое утро, прихрамывая из-за больной лапы, которую он не помнил, как поранил, Лайам увидел объявление. Оно было приклеено к телефонному столбу на углу Мейпл и Пятой, заламинированное от дождя, с фотографией его собственного улыбающегося лица в прошлогодней форме Малой лиги. ПРОПАЛ МАЛЬЧИК — гласил заголовок крупными красными буквами. ЛАЙАМ, 12 ЛЕТ — КОРИЧНЕВЫЕ ВОЛОСЫ — ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ 500$ — ЗВОНИТЬ 555-0199. Он сел под столбом, его бёдра опустились в сырую траву, и он уставился на свою собственную фотографию с чувством, которое не мог назвать — не грустью точно, но чем-то более тяжёлым, чем-то похожим на воспоминание о сне, в который нельзя вернуться. Я не потерялся, — подумал он, формируя слова в уме, потому что его рот больше не мог их произносить. Я прямо здесь. Я сижу прямо под твоей дурацкой бумажкой. Он попытался гавкнуть на пробегающего мимо бегуна, затем указать носом на листовку, затем заскулить и поцарапать столб лапой — но бегун просто сбавил скорость, взглянул на него и сказал: «Ой, милый пёсик, странная порода, наверное ксоло, тебя кто-то бросил?» — и побежал дальше. Листовка трепетала на ветру. Хвост Лайама вилял без разрешения. Он ненавидел этот хвост.
8.
День спустя синий пикап подъехал к ливневому коллектору, и из него вышли супруги средних лет — мужчина с седой бородой и женщина с миской, из которой пахло жареной курицей. «Бадди?» — позвала женщина, опускаясь на колени и вглядываясь в темноту. «Бадди, мальчик, мы везде тебя искали. Мы проехали три штата». Мужчина проверил что-то в телефоне — номер микрочипа, как Лайам узнает позже — и кивнул. «Это он. Это наша собака». Лайам хотел убежать, хотел гавкнуть нет-нет-нет, я не ваша собака, я мальчик, но курица пахла невероятно, а голос женщины был таким мягким, а мужчина уже расстилал одеяло на заднем сиденье. Когда Лайам попытался зарычать и отступить, его тело проигнорировало его полностью — его хвост завилял сильнее, язык высунулся, и он сделал три шага к женщине, прежде чем смог себя остановить. Она подхватила его, будто он ничего не весил. «Ты всю шерсть вылинял, — прошептала она ему в ухо. — Стресс, наверное. Жизнь на улице. Но не волнуйся, малыш — мы тебя выходим».
Последняя человеческая мысль Лайама, до того как завёлся мотор грузовика, была: Они не знают, что я здесь. Они думают, что я исчез. Но я не исчез. Я просто... стал другим.
Затем женщина почесала его за ухом, мысль растворилась в экстазе, и он не заметил как погрузился в сон.
9.
Жизнь в роли Бадди оказалась лучше, чем Лайам когда-либо ожидал, и это пугало его больше всего, потому что он не был уверен, когда именно перестал грустить. Парки — мистер и миссис Парк, учителя на пенсии, без собственных детей — построили ему кедровую будку на заднем дворе с ортопедической лежанкой и подогреваемой миской для воды, которая не замёрзнет даже в декабре. Они кормили его жареной рыбой, пюре из сладкого картофеля и маленькими жевательными палочками со вкусом бекона; каждое утро они выгуливали его улицам, похожим на те, по которым он когда-то бегал мальчишкой, но теперь малыши хотели его погладить, а старушки называли его «таким красивым джентльменом», и Лайам обнаружил, что наслаждается вниманием, вместо того чтобы оплакивать себя. Его человеческие волосы выпадали клочьями в течение следующих двух недель — миссис Парк с вздохом собирала их пылесосом, приговаривая: «Бедный малыш всё ещё линяет от стресса» — а под ними росла нормальная шерсть ретривера, глянцевая, коричневая и полностью собачья. Когда Лайам поймал своё отражение в стеклянной двери однажды днём, он увидел здоровую, счастливую, совершенно нормальную собаку, смотрящую на него в ответ. Никаких человеческих волос. Никаких человеческих глаз — постойте, а его глаза изменились? Он не мог вспомнить, какого цвета они были раньше. Голубые? Зелёные? Он уставился в отражение карих собачьих глаз и ничего не почувствовал.
10.
Однажды во вторник — ровно через месяц после того, как он нашёл ошейник — миссис Парк отвезла его к ветеринару на осмотр, и ветеринар снял старый кожаный ошейник с биркой «Бадди» и заменил его ярким синим нейлоновым отслеживающим ошейником с вышитым номером телефона мистера Парка. «Чтобы мы тебя больше никогда не потеряли», — сказала миссис Парк, поцеловав его в макушку, и бросила старый ошейник в мусорное ведро у стола ветеринара. Лайам смотрел, как он падает — как латунная бирка сверкнула в последний раз в свете люминесцентных ламп — и подумал, что наверное у него появился шанс превратиться обратно. "Если только рвануться и убежать… Без ошейника я должен стать обратно мальчиком…" Но миссис Парк уже застёгивала новый ошейник, и огонёк надежды угас, как свеча, задутая закрывшейся дверью.
Ну и ладно, — подумал Лайам,  — Старый всё равно натирал.
11.
Тем вечером мистер Парк жарил стейки на задней террасе и отдал Лайаму обрезки жира в отдельной миске — не потому, что Лайам выпрашивал, а потому что мистер Парк сказал: «Бадди заслужил что-то вкусное после всего, через что прошёл». Миссис Парк читала роман на качелях на крыльце, а Лайам положил подбородок ей на ступню, чувствуя, как её пальцы шевелятся у него под челюстью. Полная луна поднялась над забором, и Лайам склонил голову, раздумывая, не завыть ли на неё — не потому, что в нём просыпались собачьи инстинкты, а потому что ему показалось, что именно так и поступают счастливые собаки. И он завыл. Он откинул голову назад и издал долгий, дрожащий аууууу, на который ответили соседские собаки за три квартала, а миссис Парк засмеялась, почесала его грудь и сказала: «Ой, Бадди. Ты такой забавный».
Лайам закрыл глаза и подумал: Когда-то я был мальчиком по имени Лайам. У меня были руки и голос, и семья, которая расклеивала объявления в моих поисках. Теперь я Бадди. У меня есть будка, отслеживающий ошейник и жареный стейк на ужин. Я самая счастливая собака на Земле.
Он верил в это.
Это была самая страшная часть.
Он искренне в это верил.
КОНЕЦ
(А куда делся старый ошейник? Кто-то вытащил его из мусорного ведра ветеринара на следующее утро. Теперь он висит в комиссионном магазине, на картонной коробке с надписью БЕСПЛАТНО. Ждёт.)