За пять минут до столетия

Жизнь свела меня с удивительным человеком – дамой сверхпреклонного возраста, когда мы познакомились, ей было 96 лет...
Родственники молодого поколения, племянники и племянницы, куча внучков по мужу и племянникам ломали голову, как сделать ее почетное долгожительство приятным и беспроблемным для нее. После серии проб и ошибок установилось так, что две сменяющих через месяц друг друга сиделки жили с ней. Но и им требовался выходной день, точнее полдня по договору. И вот эти полдня и были моим «дежурством».
Впервые привела меня к Хельге  моя знакомая Ольга, которая недавно вышла замуж за ее племянника и все удивлялась, что ее сразу приняли как родную в семью, особенно сама Хельга. И почему это...
Меня представили небольшого роста сухонькой старушке с необычайно живыми глазами, седыми, хорошо уложенными в прическу волосами. Она показалась мне удивительно похожей на мать – королеву Англии, не столько внешне, сколько по сути. Но слово «мать» сразу удалилось  - детей у нее не было. Но была длинная и насыщенная жизнь...
Я в свое время получила в Инсбруке образование по профилю Фрайцайтпедагог, то есть педагог свободного времени. «У вас есть свободное время? – Тогда мы идем к вам!» - так шутили мои однокурсники, 34 австрийца в возрасте от 24 до 50.
Хельга не раз мне говорила: «Тебе ничего не надо делать, просто будь со мной это время... Ну можем чайку попить... Можешь здесь брать и читать любые книги. (А библиотека была интересная - от 1000 и 1 ночи, до Мережковского о Леонардо да Винчи). А я уж привычно посмотрю телевизор, в это время как раз показывают сериал «Горный доктор»,  знаешь?"
Труднее всего на свете мне было именно «ничего не делать». И я стала искать занятие, приятное для меня и полезное для Хельги (фрайцайтпедагог во мне не дремал!).
За ритуалом чая, а это был именно ритуал, но я и ожидала что-то такое от «королевской особы» (одна из сиделок так и обращалась к ней в шутку "моя королева"), следовало в обычным способом заваренный чай добавить глоток рому, ложечку лимонного сока и две таблеточки ксилита, никак не обычного сахара. Иногда, когда моя рука дрогнет, мы получали по два глотка рому в чай, и беседа на немецком языке текла свободней.
Надо заметить, что я существо очень любопытное, любознательное и с журналисткими повадками. И когда тебе предоставлен «ровестник эпохи» и возможность расспросить, грех этого не сделать. Начать беседу нам помогали фотографии, десяток их был в рамках выставлен на книжном стеллаже. Этот фоторяд, наверное, можно было бы назвать «мужчины ее жизни». Странно, но на старых фото не было ни одной женщины. А, нет, была на одной парной...
Очень яркий мужчина, с темными глазами, светлыми, может седыми, кудреватыми волосами, широкий его рот улыбался такой «залихватской» победной улыбкой, что вряд ли какая дама могла устоять. Эта фотография должна была стоять ближе всех к сидящей в кресле Хельге.
- Это мой папа – тихо, как-то задушевно и немножко в себя сообщила Хельга. Я очень его любила... Он больше всех повлиял на мою жизнь.
- А мама?
- А мама воон на той дальней фото. У меня нет других ее фотографий. Отношения с мамой были сложные. Она была очень строгой ко мне. Я в семье старшая дочь. И папа очень меня любил и баловал как мог. Но потом родился брат, его назвали Хуберт как всех мужчин в нашей семье – и дед мой был Хуберт, и отец, и брат, и племянник... Старший сын в семье непременно Хуберт, уж такая традиция... Когда в доме появился малыш, мама очень уставала и стала еще требовательнее ко мне. И в 7 лет меня послали учиться не в школу, а в монастырь.
Правда, два раза в год меня забирали на каникулы – летом на две недели и одну на Рождество. Это были самые счастливые мои дни... И в первое мое школьное Рождество папа подарил мне денег и сказал, пойди и купи, что ты сама хочешь. А я давно уже на одной витрине присмотрела плюшевую собачку. Живой у меня никогда не было и не будет, из-за маленького братика, из-за мамы, которая часто болела и вообще не терпела шума... И я пошла и сама купила ту собачку, ее сняли прямо с витрины! Она была такая одна в магазине. Эта собачка и сейчас со мной, пойди на кухню, посмотри, стоит на шкафчике выше хлеба".
Да, там действительно стоял удивительный песик: он когда то был плюшевый, но за 90 лет бытия его мех вытерся или выпал, осталась ткань с клочками, кое-где хорошо были видны швы, а все-таки ушки стояли задорно – одно выше другого, и глазки пуговки сияли озорством. Я, помню, спросила, - а как песика зовут? Хельга ответила: "Как зовут? Просто собачка. Не перепутаешь, у меня другой не было..."

Хельга стала моим самым удачным фрайцайт – экспериментом... Вернемся к нашему времени... Я все спрашивала, что Вы любили делать раньше ( сейчас, я поняла, пить чай раз в день в точное время – в 17 часов с ромом и лимоном и выпечкой, смотреть сериал по субботам и читать журналы).
- О, я много путешаствовала с мужем. Он был старше меня, фактически он был коллегой папы, они работали тогда в госдепартаменте. И я вышла замуж по указке отца, но это совсем другая история... Как-нибудь расскажу...
Мы часто ездили «на воды», чем люди занимаются на курорте – принимают солнечные ванны, читают в шезлонгах, играют...
- Во что же? Я была готова составить ей компанию в шахматы или шашки и заинтересовалась...
- В карты конечно! Мужчины образовывали свой круг в курительном салоне. А дамы собирались обычно в чайной комнате и... ну в бридж, канасту или ромё... Ты умеешь?
Я не умела, только в покер и в дурака, но дала себе слово непременно и срочно научиться.
- Часто «на воды» приезжали одни и те же люди, и мы с некоторыми дамами подружились, а потом встречались и в городе. Играли в карты аж до утра!
- А сейчас что же? – спросила я.
- А сейчас они все умерли...
В последствии мы  с Хельгой играли в Ромё – меня она научила – из 13 карт, в последний год – из 8 – ей было сложно много карт удерживать в руке, но память у нее была блестящей! По окончании игры надо было подсчитать очки, и я намерено поручала это занятие ей. Она ни разу за три года не ошиблась в подсчетах!
«В дурака» научила играть ее я. Мои игральные карты были из Эрмитажа. Мы сначала рассмотрели и изучили все 54 + 3 экспоната – картины, скульптуры, часы и вазы - что демонстрируют в этом музее (нарисованные на картах). А потом стали ими играть. Мне неудобно было ей говорить название «Дурак» и называлась у нас эта игра – "В Эрмитаж".
Надо заметить, что Хельга была весьма подкована в искусствоведении и удивить ее было трудно. Но еще больше она разбиралась в опере, и я с удовольствием слушала ее оперные рассказы – где и что именно они посетили, либретто, какие звезды пели заглавные арии и непременно маленький анекдотец о знакомой даме в соседней ложе, которая уронила веер в партер, или незнакомом мужчине в партере, который не сводил с нее лорнета, всю оперу просидев спиной к сцене...
Я спросила , любит ли она рисовать. В ответ она показала на свои руки: «У меня артрит, я почти ничего не могу делать руками». Руки ее я как-то нарисовала, когда она смотрела сериал, их было страшно жалко, но они были очень живописны... Потом на день рождения я нарисовала ее портрет акрилом у камина с букетом красных роз.
Очень скоро я поняла, что она рисовать любит, но не может из-за больных рук. Тогда мы ввели обязательным в наше "бдение" выходного дня рисование акрилом или акварелью сразу кисточкой. Когда она видела результат, то радовалась, как ребенок.
Любимый цвет ее был красный. Каждую неделю два с половиной года мы рисовали этюды - натюрморты и реже пейзажи, с непременным красным элементом в композиции. Рисунки я методично собирала в альбом и подписывала дату и имя, когда Хельга потом рассматривала картинку, неизменно радовалась своему имени.
С объектами для натюрмортов проблем не было - каждый раз, когда я приходила в этот дом, я приносила "цветы без повода". Сначала Хельга удивлялась, почему сегодня цветы? Я отвечала правду: "Цветы – потому что Вы – женщина, и надо всегда знать, что меняется в природе, особенно что цветет"!
А если мы хорошо порисовали, награждали себя парой партий в Ромё.
Последняя раздача карт – 8 штук : выпали два короля пиковый и крестовый - отец и муж, два валета червовый и крестовый - тайный  возлюбленный и, может, братец или племянник, дама бубей - молодая женщина, и десятка бубей - итог. Думаю, будучи давней и увлеченной картежницей, Хельга легко считала карты.
- А давай больше не будем играть в карты, - сказала она.  Я подумала, что сегодня, а оказалось больше никогда...
- А может порисуем? - предложила я, - Я приготовила интересный мотив...
- Нет, не будем... Оставь мне листок бумаги и карандаш, может я потом сама...
Да, ты какую книжку все время доставала из этой полки?
- Набокова "Ада", - ответила я. - У меня есть она на русском, одна из его последних книг...
- Достань ее сейчас. Возьми себе.
О, я очень обрадовалась – такой для меня подарок! Время мое закончилось, в двери заскребся ключ сиделки.
-Хельга, осталось 3 недели до Дня рождения. Прошу, без меня – без глупостей! Я скоро вернусь!
- Надеюсь!, - сказала она.- Желаю, чтобы твое путешествие было удачным, и ты увидела свою дочь и внучку. И я тоже...
- О, я конечно привезу фотографии и покажу Вам, - так я ее поняла.
Она таинственно улыбнулась, мы крепко обнялись, я даже чмокнула ее в лоб, она улыбнулась мне глазами, и я ушла.
Дома я достала книгу, начала читать, но надо было бежать делать ужин, и я ее положила на другую книгу – оказалось на «Аду» на русском языке. Эти книги просто нашли друг друга.

Я срочно улетала к внучке на ее 7-й день рождения, я с самого рождения не пропустила ни одного. И мне пришлось лететь и ехать весь этот день, но в 10 вечера я бы добралась до их дома, был шанс, что ребенок еще не будет спать, поэтому я рискнула. На одной из пересадок мне позвонила Ольга, жена племянника Хельги, и сообщила, что та умерла. Выпила чай в непременные 17 часов на кухне и сползла со стула на пол. И все.
По приезду я созвонилась с той дамой, что была с Хельгой, когда я уезжала... Она как раз «сдавала смену» своей напарнице, и они обе были в доме, Дани и Марина болгарские дамы. Дани пошла принять душ с дороги, а Марина повела Хельгу в кухню – пить чай. На удивление Хельга хорошо поела, в последнее время с этим были проблемы...
 И вдруг из ванны Дани услышала крик Марины, и выбежала немедля. Хельга уже лежала на полу. Потрогали пульс – не определяется. Вызвали скорую, пока та ехала, пытались сами завести сердце (массажем и аппаратно, видимо уже скорая – сообщено без разъяснений). Через час аппарат (электрокардиограф?) показал прямую линию – сердце остановилось 21.04.2025 – за 3 недели до ее 99 Дня рождения.

Как-то летом Ольга, которая с мужем, занимались разбиранием квартиры Хельги (та была ведомственная и, опустевшую, ее нужно было сдать не позднее трех месяцев со дня кончины хозяйки), пригласила меня и еще одну приятельницу взять на память то, что нам напомнит Хельгу.
Я взяла ту самую Собачку, стеклянного слоника, медную вазочку для 1 цветка (я часто ее заполняла – цветком или цветущей веткой, просто для настроения, и  мы это использовали как элемент натюрморта, что рисовали с Хельгой). И еще часы, которые ей сама подарила на Новый год. Ее собственные часы, которые она всегда носила на руке, снимая только перед сном, позже и перед дневным, увы, остановились. Я сама человек часов, и понимаю, как сильно их не хватает на руке, вот и придумала такие часики с ясными цифрами на мягком силиконовом браслете. Она их в последнее время и не надевала почти... Но. Выражаясь метафорически,  я взяла себе ее время. Часы эти тоже остановились, на них уже год без двадцати минут пять. И еще Ольга своей рукой вынула из полки книгу "Лувр" и дала мне.  Я ее тоже с разрешения Хельги не раз вынимала и рассматривала и, что меня особенно впечатлило, там приведены провенансы многих работ – история жизни каждой картины. Но самый большой сюрприз книга Лувр преподнесла мне совсем недавно, подвигнув к написанию этих воспоминаний.

С собой в машине у Ольги была картина, которую нашли на высоком шкафу в спальне Хельги. По слою пыли ее, видимо, не трогали лет 30-40... Все художественное мне ужасно интересно, и я попросила ее показать.
На картине была нарисована девушка лет 20-и в открытом платье зеленоватого цвета. Тонкое грустное лицо, но со славянскими чертами. Бросалась в глаза одна деталь – на голове у нее была металлическая (кажется, серебряная) диадема, очень необычная, и с локтей свисал темный палатнин, кажется из меха соболя...На картине даже была подпись – „ Yugo“.  Картину, кстати, везли специалисту на очистку и реставрацию.
Прошло время, и мы увидели картину ясно. Ольга с мужем решили поместить ее в достойную раму. За это время я пообщалась с искусственным интеллектом, который по подписи Yugo предположил, что художником был Колесников из художественного направления Репина, сразу после окончания Санкт-Петербургской Академии художеств он уехал в теперешнюю Сербию, тогдашнюю Югославию, и подписывал свои работы Yugo. На картине, по мнению Искусственного интеллекта, изображена Сербская принцесса. Исторические мои изыскания показали сильное несоответствие дат и мест, да кстати, точнее совсем некстати, эти записки утратились вместе с гибелью телефона, и я отложила эту тему...
Три недели назад была годовщина смерти Хельги, я даже съездила на ее могилку, сильно не уверенная в ее месторасположении, была там всего однажды, и когда я совсем уже отчаялась ее отыскать, фотография Хельги прямо позвала меня...
Я принесла с собой ее собачку и цветы – красные, ее любимого цвета.
А вернувшись домой, решила посмотреть и книжку "Лувр". Неудачно взяла ее за корешок, книга выскользнула, суперобложка распахнулась, а под ней – листок.
Я его узнала, это был тот самый листок, что я вырвала из своего блокнота для рисования (я специально приобретала такие альбомчики А5 формата, чтобы Хельга могла спокойно рисовать кисточкой своими больными руками). И еще на том листе стоит дата – следующий день с нашего последнего занятия и предыдущий перед днем ее смерти. Я оставила чистый лист и короткий простой карандаш. Она хотела порисовать «потом»...
На этом листке очень приличный набросок. А сюжет мне знаком – он очень похож на ту девушку с картины, на сербскую принцессу...
Мозг мой взорвался, как такое могло случиться? Кто рисовал на моем листе и потом заложил его под суперобложку? Не иначе сама Хельга... Она с таким удовольствием рисовала кисточкой с моей помощью... Мне никогда не пришло в голову дать ей в руку карандаш... Правда, когда мы с ней нарисовали открытку ее братцу Хуберту, ему исполнилось тогда 90, она сама подписала ее «Helga zum Bruderchen“, но это далось ей таким большим усилием, что я больше не предлагала.
Вопросы: «Почему она в последний день думала об этой девушке? Что заставило ее приложить такие неимоверные усилия? Если это послание, что оно значит?» мучили меня до засыпания. А ночью мне приснился сон...

Юная изящная девушка в строгом пальто с деревянным, обшитым темным сукном чемоданчиком, выходит из ворот официального здания, озирается и радуется расцветающей природе, стоит май, поют птицы, мимо идут мамы с детьми к центральной площади города. Она направляется прямо домой, но молодость и любознательность берут свое – домой всегда успеется, а что там на площади? А, это бушуют празднования освобождения от . Как-то она сказала мне: « Мы не хотели работать на них, нас заставили». Эти 4 года под гнетом и прессом сложнейшего выбора между совестью честного человека и страхом за жизнь свою и, главное, близких, наложили на нее отпечаток, она перестала радоваться жизни. И вдруг – глоток свободы – солнце и веселье жизни вокруг, где еще пахло порохом и ряд домов лежали в развалинах. Вдруг к ней подошел офицер, она видела его в департаменте, и спросил, может ли ей помочь? Она ответила: Разве что составить компанию и пойти посмотреть на гуляния в саду. – С удовольствием! – сказал офицер с непривычным то ли венгерским, то ли сербским именем-фамилией.
Был чудесный майский вечер, на том гулянии они ели прямо на улице, смеялись, качались на качелях-лодочках, как расшалившиеся школьники, а после в кафе выпивали что-то душистое и вкусное, ели мало и все говорили, говорили – о будущей новой жизни, о том, что такое счастье...
На утро она проснулась в незнакомой комнате, как туда попала – не помнит, только вспышки ярких сердечных картин. На столе стоит поднос с двумя чашками кофе и круассанами, одна чашка пуста. Под ней записка со странным адресом Konak of Prince Milosh, Белград,  и имя Милош Обренович.  Эту бумажку она сложила во много раз и поместила в медальон, который носила на цепочке на груди рядом с крестиком.
Героиня моего сна, как две капли воды похожая на Хельгу, – изящная молодая и очень грустная девушка, вернулась домой, где нашла холодный прием матери за необъяснимое опоздание на полдня к ужину, и радушный – отца и брата.
Жизнь продолжалась. Ведомство, где работал отец и секретаршей его и его коллеги Хельга, было совершенно необходимо и при той власти, и при другой, поэтому их просто оставили на местах, поменяв название на входе... Через 5 месяцев героиня почувствовала неладное – месячные все не приходили, она радовалась первое время, что нет этих болезненных дней и можно не отвлекаться от работы, а ее было очень много – столько названий поменялось, нужно было изменить во всех документах. А потом она почувствовала тяжесть и движения внутри живота. И что? Откуда это? К матери с такими вопросами не пойдешь, а сердечных подруг у нее не было. И она пошла к отцу.
Он всегда вставал на ее сторону, часто защищая от матери. Выслушал внимательно ее недоуменный рассказ, задал пару уточняющих вопросов и, как начальник, выписал ей командировку на 1 день, чтобы она спокойно прошла обследование в другом городе. В этом было невозможно, чтобы дело не приобрело огласку. Обследование подтвердило худшие их с отцом подозрения. Она носила ребенка не известно от кого. Отец мрачнел и мрачнел, мало того, что приходилось отбиваться от доброхотов расследователей его действий во время войны, вести сумасшедшую по объему работу, так еще и надо было придумать, как вызволить дочь из беды, чтобы это осталось никому, особенно матери, не известным. На третий день, она не выдержала и открыла отцу тайну записки.
Отец внимательно исследовал запись и сказал: «Что ж, с этим по крайней мере можно работать».
По рабочей линии она была отправлена в дальние провинции, якобы на перепись населения, на 4 месяца под страшную клятву – все исполнить точно, как скажет отец, не задав ему ни одного вопроса ни сейчас, ни потом.
Перепись шла своим чередом, раз в две недели она писала абстрактное письмо матери, справлялась об успехах брата. Трижды за это время к ней наведывался отец – чтобы забрать списки переписи, и, конечно, чтобы побеседовать по душам. Он уговаривал ее не паниковать, а сделать все, что надо, как она выполняет любую работу – как следует. В одной из бесед отец рассказал ей историю ее появления на свет, и что он хотел назвать ее Ольгой, в честь своей первой любви, но мать сразу воспротивилась, сказав, что в их роду нет ни одного славянского имени. Они долго спорили и остановились на компромиссе – Хельга. Этот рассказ глубоко запал героине в душу и, оставшись одна в сельском доме с милыми и приветливыми хозяевами, она твердо решила, что если родится девочка, назовет ее Ольгой. Тем более, что по последним инструкциям отца, малышку следовало немедленно отдать кормилице и больше никогда никого не спрашивать...
Немножко раньше срока малышка родилась прямо в этом деревенском доме, хозяйка приняла роды, Хельга назвала девочку Ольгой, и, даже не приложив к груди отдала неизвестно откуда появившейся молодой кормилице, успев все-таки повесить ей на шею крестик и отрезав прядку детского пушка и сложив его в тот же медальон.
Неделю спустя, тяжело восстанавливаясь физически, она отправилась в родной город с еще одной стопой данных переписи и стала работать дальше. Видимо не все правильно сделала «домашняя акушерка», - детей у героини больше никогда не было. В родном доме обстановка еще более ухудшилась, и там стало совсем некомфортно, настроение ей поднимал только младший братец. Мать же придиралась к мелочам и по-видимому ревновала отца к дочери... Отец недолго смотрел на ее мучения, он решил, что надо отправить дочь прочь из холодного дома. Но как это сделать прилично? Он договорился со своим коллегой, считаем, партнером, и тот сделал Хельге предложение. Свадьбу отметили скромно, но сразу после свадьбы молодые поехали в путешествие на Майорку, причем все принимали их за дочь и отца, по возрасту муж был почти ровесником ее папы...  Человек светский, он никогда не обмолвился героине о прошлом, видимо, скупо рассказанным ему товарищем. Жили хорошо, можно сказать душа в душу. Короткие моменты печали молодая супруга коротала за рисованием – она увлеклась ботаникой и рисовала чудесные иллюстрации растений, больше цветов. И очень редко – быстрые портреты не известно кого.
Вскоре один за другим уходят родители. Отец оставил четкие распоряжения по наследству и, когда брата и сестру вызвал нотариус, кроме самого документа о наследстве Хельга получила еще и пакет. В нем письмо, где отец сообщал ей адрес по которому росла ее дочь, в метриках ее тоже записали Ольгой... Кормилица по поручению отца и по предварительной договоренности с тем самым офицером (а отец нашел его, даже встретился, и они вместе разработали такой план спасения репутации девушки) доставила малышку в соседний с дворцом Обреновичей район. Молодой отец, на тот момент оказавшийся женатым и ожидавший наследника, был человек мягкий и совестливый, никогда не оставлял маленькую Ольгу, дитя его короткой любви, и щедро поддерживал материально. У него  вскоре родился наследник, но мать умерла в родах. И тогда Милош взял маленькую, но уже смышленую Ольгу во дворец и вырастил ее как принцессу, хотя ему все трудней было спасать дворец от национализации. А наследник пошел по военной части, совсем подростком отправленный в военное училище.  В конце концов Милош остался смотрителем государственного музея – своего дворца, и подросшая дочь тоже там работала – экскурсоводом и иногда продавала входные билеты.  Из всего дворца им оставили три комнаты с удобствами.
Отец Хельги взял с Милоша слово чести дворянина, что раз в 10 лет с девочки будут писать портрет и посылать по названному адресу. В том же пакете лежал небольшой, А4 портрет десятилетней девочки. Красивой, легкой, игривой... Но совсем не похожей на Хельгу. Видимо, вся в отца, - успокоилась Хельга, и вырасти принцессой во дворце – завидная доля для девочки. Пусть даже и без матери, если мать – похожа на матушку Хельги.
Прошло еще десять лет и Хельга получила второй портрет  - девушки лет 20-ти в своеобразной серебряной диадеме и с собольим палантином.
Жизнь шла дальше, и почти не было связи с теми странами Восточной Европы. Но однажды Хельга поехала туда, хоть это было очень сложно, и даже посетила Дворец, но у смотрителей (отца и дочери Обреновичей) оказался отпуск, и они уехали куда-то на месяц. Но дворец Хельге понравился, если мысленно убрать с его стен и из комнат экспонаты современной социалистической жизни и представить, что было бы, если бы не было...
Жизнь потекла дальше, вскоре умер и первый муж Хельги... А она все работала секретаршей в том же департаменте. Следующий председатель получил Хельгу в качестве секретарши, как говорили, «по наследству» от предшественника. Столько, сколько знала она, было знать невозможно. И она была четкой и пунктуальной, не задавала лишних вопросов и всегда была там, где надо и когда надо. Это очаровало нового председателя и, после ранней смерти его жены, которая оставила ему трое детей и все увеличившееся количество внуков, он женится на своей секретарше. И стали они жить жизнь его семьи, и хватало Хельге и внимания, и материнских, а потом и бабушкинских забот. Только иногда, в длинные зимние вечера, после рождества, она доставала портрет неизвестной девушки беседовала с ним, а потом плакала... Муж не мог выносить этого, сердце его разрывалось на части, не зная всей истории, он понимал, что это какая-то глубокая травма, и жалея жену, потихоньку убрал портрет подальше – повыше, на самый высоких шкаф. Роста он был значительного, а она, маленького, даже со стула бы не дотянулась... И тогда она сидела целый вечер и рисовала, как помнит, этот последний портрет...

А буквально в это воскресенье Хельге исполнилось бы 100 лет.