Феникс

Часть I

“По Москве 17:12, по Москве 17:12”

Внутри, вероятно, что-то заело, и механический голос огласил время дважды.

Удивившись, девушка повернулась к часам.

— Ты что? Что за рандомное время?

Саина запустила руку под крышку и подвигала туда-сюда колёсико.

“17:12”

Упрямо отчеканил механизм. Девушка даже поймала себя на ощущении, что произнесено это было с прямо-таки человеческим злорадством.

И тут Саина поняла — это “вход”.

Уже несколько лет её ничего не тревожило. Они с Родионом жили хотя и уединёнными, но вполне заземлёнными буднями, где подобным сбоям места не было.

И так как девушка довольно глубоко погрузилась в имитацию, её сознание с телом теперь сопротивлялись.

Саина, закрыв глаза, постаралась настроиться на сердце.

Обстановка располагала к этому. Мягкий старый ковёр, по которому вовсе не скажешь, что тот доживает свои дни. Деревянные резные стулья и стол, явно из одного комплекта и сделанные на заказ. Об этом говорило совпадение резьбы на мебели и декора стен. Везде повторялся один и тот же мотив — птицы Феникс.

А что касается напольных часов, так те были полной копией оной. Зелёное и оранжевое крыло опоясывало циферблат, а разноцветный хвост служил маятником.

Этот чудесный дом отыскал в северной глубинке Родион. Он арендовал его на месяц, чтобы провести отпуск, напитаться ароматами сосновых лесов и накупаться в чистейших озёрах. Времени оставалось не так много — в эти края осень возвращалась раньше обычного.

Саина заметила, как её тень на ковре вытянулась и улыбнулась. Сознание уже перестраивалось для очередного путешествия, тело становилось легче и податливее трансформации.

Но в чувствах, несмотря на улыбку, покоя не было. Видимо, путешествие предстояло не из приятных, и её душа об этом знала.

“Вот бы Родион скорее вернулся с прогулки!”

Когда они путешествовали вместе, любые прошлые декорации ощущались совсем по-иному. Они вносили в жизнь друг друга лёгкость, вдохновляли на творчество. Каждый помогал увидеть самые глубокие тени второго, но также и соединиться с собственной силой.

Её сила была сопряжена со временем, позволяя девушке слоняться сознанием по разным периодам своих земных воплощений и брать оттуда собственную мудрость, таланты и знание.

У Родиона был несколько иной дар. Он имел хороший контакт с материальной реальностью и использовал современные “кубики” для того, чтобы строить прочные, выверенные до кирпичика миры.

Саина на него полагалась. У него была превосходная связь с собственным внутренним ребёнком, но когда этого требовали обстоятельства, он действовал мудро и стратегически, не поддаваясь в моменте эмоциям.

Ей внезапно подумалось о том, каким замечательным отцом он однажды станет. На её памяти была лишь одна действительность, где совместных детей у них не было. Но об этом горестном путешествии вспоминать сейчас не хотелось. Намного приятнее было думать о них настоящих.

О том, насколько глубоко способен Родион соприкасаться одновременно с обоими мирами. Погружаясь в детский ровно до той черты, где пересекаются чистота и непосредственность с опытом и ответственностью, задерживать там дыхание как угодно долго.

Саина зажмурилась. Она хотела сегодня нырнуть с ним. Не одна.

Наверное, сейчас и в ней говорила та самая девочка, которой некоторые проживания давались тяжело.

В сознании уже всплывали строгие фасады домов Лионского предместья, специфические ароматы кухни XIX столетия и изнемождённая бессонницей женщина. Это была Эва — одно из её далёких и особенно болезненных воплощений. Фантомный шрам на горле порой ещё саднил.

— Нет… я не пойду туда без Родиона!

Видимо, долгое отсутствие практики саморегуляции, занятий йогой и медитаций расшатали её обычную дистанцированность от этих опытов. И сейчас взрослая Саина мысленно себя за это журила.

Но времени на подготовку уже не оставалось. Схватив на всякий случай ручку и попавшуюся ей под руку пачку салфеток, она побежала к входной двери.

Девушка надеялась застать мужа на тропинке, ну или за калиткой, на подступах к их отпускному дому. Но произошедшее превзошло все её самые смелые надежды.

Родион буквально поймал её в объятия, когда распахнулась дверь. И сразу всё понял правильно.

Оба осмотрелись и интуитивно, почти синхронно сделали шаг в сторону сада. Здесь им показалось безопаснее.

Сквозняк, захлопывая за ними дверь, донёс окончание механической фразы:

“…ве 17:12”

Часть II

Она спряталась в кухонном углублении за очагом и, ловя на себе недоумённые испуганные взгляды слуг, думала, что именно написать.

Эва не могла писать письма открыто — ей требовалось хоть какое-то убежище, где она останется для него невидимой.

Просто в вечернее время он всегда держался от кухни подальше — не терпел резких запахов.

“Lyon, le 17 d;cembre 1876…”

В который раз прочитав эти единственные слова, она вздохнула. Эва даже не представляла, как ей распорядиться оставшейся у неё свободой.

Хотя всё закономерно. Мир просто возвращал зло, сопоставимое с причинённым ею самой. И она должна постараться хоть что-то искупить при жизни.

Захваченная своими тяжёлыми мыслями, Эва уставилась на очаг. И какое-то время наблюдала, как огонь, подобно птице, стремится вырваться наружу. Её оранжевые крылья то и дело обвивали решётку, так что казалось — вот-вот и птица будет свободна. Но проходили минуты, а ничего не менялось.

— Ты снова вызываешь к жизни мои тени, Эва.

Женщина вздрогнула. Меньше всего она сейчас ожидала услышать этот голос. Её безопасный мир в одночасье рухнул.

— Что, думала, тут тебя не стану искать? Беременность сделала тебя глупой… Уже только ленивые из слуг не обсуждают твой “салон” у очага. Может, сегодня здесь и приём устроим?

Поль обвёл кухню взглядом, полным брезгливости, затем протянул руку жене.

Чуть помедлив, Эва её приняла и не без труда поднялась на ноги. Белое муслиновое платье было запачкано сажей.

Делая вид, что не замечает начатого письма в её второй руке, мужчина провёл Эву в спальню и закрыл дверь. - Переодевайся Поль отвернувшись к окну, залюбовался заснеженным садом.

“Это что-то такое, что больше меня… и я не хочу там потеряться.”

Всплыли внезапно в его голове слова Эвы, сказанные накануне утром.

“Я тоже не хочу в этом потеряться…”

Мысленно ответил он, и снова к ней повернувшись, стал наблюдать.

Женщина задула свечу, так что комната теперь была растворена в полумраке. Эва не любила керосиновых ламп, и в её спальне всегда было полно свечей.

Теперь же он видел лишь очертания её пополневшего тела и глаза, что излучали едва заметный огонь — точь-в-точь как две догорающие свечки.

У него неожиданно промелькнула идея:

«А что бы произошло, если бы он решился их задуть? У него получилось бы?»

И тут же, обнаружив эту злую мысль, он бросил её в течение реки своего сознания. Стал наблюдать, поплывёт ли та согласно природе или что-то ей помешает.

Сердце в этот раз победило. Поль увидел, как невесть откуда взявшиеся лотосы превратив реку в пруд, похоронили зло в своих корневищах.

Взгляд мужчины смягчился, и внутри всё затрепетало от беззащитности той, что сейчас полулежала перед ним.

— Поль, иди к себе…

От этих её слов гнев проложил в воде новое русло.

— Ты меня уже и из собственной спальни выгоняешь?

Тьма, казалось, мгновенно сгустилась. В комнате стало вязко и неуютно.

— Я сейчас не могу иметь дело с твоими тенями. Мне бы со своими справиться.

Произнесла она устало и ощутила, как всё накопленное за выходные раздражение поднялось к горлу.

Супруги приехали в загородный дом в предместье Лиона для рождественского отдыха.

Они были отлучены от высшего общества, но их вечерние приёмы продолжали производить фурор. У радушных хозяев, ценящих искусство и разбирающихся в политике, собиралась довольно разношерстная публика.

Впрочем, вполне соответствующая их собственным противоречиям. Он — красивый и талантливый отпрыск знатного рода, сделавший быструю военную карьеру в Северо-Западной Африке. Она — не менее красивая и талантливая дочь безвестных эмигрантов из Венгрии, что пробилась из низов и не без вмешательства счастливого случая. Слывущие республиканцами, ценителями прекрасного, дерзкими на язык, они вызывали в обществе как восхищение, так в той же мере и раздражение.

На самом деле за этим монументальным, уже по-праздничному украшенным фасадом таилось много беспорядочного и неустроенного. С юности привыкшие к почитанию, к жизни на широкую ногу, супруги носили маски круглыми сутками. И даже разоблачаясь перед зеркалом под утро, они лишь чуть-чуть ослабляли на затылке розовые завязочки, так до конца масок никогда и не снимая.

От этого в обоих неуклонно копилась усталость. И тяжесть этой «тщеславной» ноши росла прямо пропорционально росту их популярности.

Женщина заболела первой. Она провела своё детство в отдалённой венгерской провинции и, воспитанная бабушкой-знахаркой в атмосфере преданий о страшных чудовищах и лесных феях, ощущала сейчас рядом с собой нездоровый дух.

Ей не раз хотелось поделиться с мужем, но Эва не без оснований предполагала, что тот поднял бы её тотчас на смех.

Всё чаще после салонных вечеров девушка засиживалась в будуаре, где рассматривала своё отражение уже далеко не с прежними чувствами. Ей постепенно овладевало отвращение. И виной тому были вовсе не первые морщинки, которые скорее придавали благородство её чертам. Она была из тех счастливых женщин, что стареют правильно.

Дело было в том, что внутри зрела какая-то пресыщенность их суетливой жизнью, холодным лицемерием мужа, а главное — её собственным положением красивой куклы. Пусть и той, которую все окружающие почитали за живую и просвещённую, но внутри ощущавшей свою полую пустоту.

«И к этому, Эва, ты стремилась?»

Задала она однажды вопрос своему отражению. Вспоминая раздолье лесов своей Родины, детство, проведённое в сельском доме, и последующую иммиграцию, она грустила.

В те юные годы слова “Франция” и “Париж” оказывали на неё магическое воздействие. Эва уже видела себя блистающей на всех светских раутах, и амбиций у юной красавицы накопилось хоть отбавляй. Да и образование, несмотря на отсутствие больших семейных капиталов, она получила хорошее.

К тому же отец Эвы являлся одним из лидеров венгерского движения за независимость, что позволило ей значительно расширить свой политический кругозор и научиться разбираться в людях.

Девушка насквозь видела их слабости и, уже сознавая своё превосходство, училась нажимать на нужные кнопки, особенно когда дело касалось мужчин.

Её невинная внешность, скрытый до поры ум, а также умение тонко льстить практически сразу завлекли в её сети пожилого французского аристократа. И через пару месяцев благодаря положению супруга перед ней, пусть и со скрипом, но всё же отворились двери высшего общества. Правда, то уже превращалось в архаизм, стремительно теряя прежнее могущество в гостиных полусвета.

Но девушка всё же успела вкусить прелести своего нового положения. А потом, поносив пару лет траур после смерти супруга и родителей, вышла замуж повторно.

Поначалу Поль очаровал её. Тот был умён и обходителен в обращении, красив и богат, да к тому же ещё и молод. Правда отец его сразу же воспротивился женитьбе на не имеющей достаточно хорошей родословной иностранке, но Поль вопреки возражениям отца всё-таки женился. Отец отрёкся от сына, а супруги переехали в Лион, где и жили на доходы от состояния почившего от старости первого мужа Эвы.

Страстный непродолжительный медовый месяц сменился протяжённым, не проходящим разочарованием. Однако супруги быстро заполнили опустевшую нишу их близости светскими успехами. Они улыбались и нежничали в вечернем свете люстр, но молча отворачивались друг от друга, оказавшись наедине в сумерках спальни.

Вскрытая «душевная» хворь, что овладела сначала женщиной, привела к неожиданным результатам. Она стала замечать в себе и в своём возлюбленном как бы тройное дно. Это были уже не их светские маски и даже не скрытое противостояние двух талантливых манипуляторов, а что-то ещё более глубинное, залегающее под всеми видимыми слоями.

Но Эва до конца ещё не сознавала, что же за перемена с ней происходит.

Она, сидя перед зеркалом, то плакала, то смеялась, то совершала долгие прогулки в одиночестве, не беря даже слуг, а то запиралась на целые сутки в своей комнате.

А ещё к удивлению Поля стала всё реже появляться на светских вечерах, ссылаясь на слабость, связанную с её положением. Она носила своего первенца, и это тоже являлось катализатором перемен, происходящих внутри бывшей светской дамы.

В эти выходные в своём загородном поместье они словно бы подводили черту под всей прежней жизнью. Внутри женщины было ещё много борьбы, чередующиеся вспышки гнева и ясные проблески каких-то воспоминаний сплетались в клубок, который Эва упорно и методично распутывала.

Она писала самой себе письмо в будущее об этом.

А ещё о том, как однажды, отыскивая что-то по просьбе мужа в ящике туалетного столика, она наткнулась на его детскую фотографию. Миловидный мальчик показался ей чем-то знакомым. Она забрала фотографию с собой и при каждом удобном случае доставала, желая дать стимул своим потопленным воспоминаниям.

Вот и сейчас, почему-то о ней вспомнив, потянулась к ящику.

— Где же я могла тебя видеть?

Пробормотала Эва себе под нос.

— Ты уже сама с собой разговариваешь? Так пойдёшь сегодня к Бриеннам?

Безучастный взгляд мужа коснулся фотографии в её руках и на мгновение потеплел.

— Это мы с мамой ходили фотографироваться.

— А тебе не доводилось бывать в Венгрии?

Поль усмехнулся.

— Я же тебе уже говорил, что нет. После смерти матери мы жили очень уединённо, с отцом и сестрой. Правда, ко мне порой приходил ещё ангел…

Женщина оторопело уставилась на мужа.

Настолько эта фраза выбивалась из её представлений о характере того.

— Приходил кто? Ангел!?

Взгляд Поля стал колючим.

— Тебя это не касается…

— Поль, расскажи мне! Пожалуйста, расскажи! И давай сегодня останемся дома.

— Нечего рассказывать… Это был просто сон. Я скучал по маме, поэтому мне часто снились странные сны. Но потом всё прошло. Выздоровел. Оставайся, а я пойду к Бриеннам.

Мужчина вытащил из рук жены фотографию и, холодно поцеловав ту в щеку, вышел из комнаты.

Но, вернувшись уже ночью, он вновь к ней заглянул.

Эва спала, и на её лице читалась почти детская безмятежность.

— Куда же делась высокомерная маска?

Прошептал Поль, и его губы уже приготовились сложиться в фирменную циничную ухмылку, но внезапно замерли. Черты мужчины преобразились, и почти мальчишеская открытая улыбка озарила лицо.

Он вздохнул и, аккуратно погладив заметно округлившийся живот жены, прилёг рядом.

— Ладно, что-нибудь придумаем...

Коснувшись головой подушки, мужчина практически мгновенно заснул.

Эве снился лес. Она в волнении блуждала по его огороженным деревьям коридорам, словно что-то искала. Ветки больно хлестали её по лицу, ноги то и дело проваливались в скрытые прошлогодней листвой ямы. Ну а потом и вовсе началась гроза.

Молнии будто бы охотились за чужестранкой, то ли в стремлении поразить её, то ли желая осветить путнице дорогу. Одна из них попала в дерево рядом, и то, расколовшись на две части, стало падать.

Задыхаясь, девушка резко села в кровати.

Полю тоже снился сон.

Он, застыв у окна своей детской, смотрел, как падают крупные снежинки. Их силуэты, заглянув на миг в спальню, медленно оседали на землю. И от точёных фигурок не оставалось и следа. Со второго этажа они казались просто серой, неаппетитной кашей. И мальчику было до боли жаль, что всё рождественское волшебство вот так рассеялось.

— Поль… Я пришла.

Сердце Поля заколотилось, и он стремительно обернулся.

— Наконец-то! Знаете, сколько я вас ждал? Хотя бы вот так, во сне…

Мальчик укоризненно смотрел на ангела.

— Я знаю, Поль. Прости, я не могла прийти раньше… когда твою сестрёнку хоронили.

Поль сглотнул слёзы.

— Но вы всё-таки пришли. Почему?

Она наклонилась и поцеловала мальчика в лоб.

— Я пришла поблагодарить тебя. Часть груза я оставлю благодаря тебе здесь, и…

Поль почувствовав болезненный укол, резко перебил гостью.

— Часть груза? Какого груза? Вы опять говорите загадками. У вас уже была возможность убедиться, что я не маленький и многое могу понять!

— Да, прости, сейчас объясню. Благодаря тебе я пройду свой урок и буду способна видеть подлинное.

— А я? Что мне от этого?

Она печально улыбнулась.

— Ты тоже пройдёшь свой урок и будешь свободен.

— Какой же?

— Этого я пока не могу сказать тебе, не имею права… Ты бы мне этого и сам не простил.

Она тихо рассмеялась, и мальчик, раздосадованный её смехом, отвернулся.
Однако в этот момент одна из пролетающих мимо его окна снежинок пробила стекло. В комнату шумно заструился морозный воздух, и Поль, охнув, проснулся.
Когда его глаза привыкли к темноте, он заметил, что и Эва тоже не спит. Жена стояла у окна, точь-в-точь как он сам в только что увиденном сне.

— Эва!

Позвал он. И как только женщина повернулась, попытался разглядеть угольки её глаз. Те по-прежнему горели, потому и не дающая ему покоя мысль вновь запылала в его сознании.

Мужчина кинул мысль в реку и стал наблюдать, что будет с этой идеей в этот раз; подхватит ли её течение, и тогда он исполнит задуманное. Или его пробуждающееся сердце вновь скроет ту в лотосах.