Глава V Новое знакомство продолжение

 ГЛАВА V
НОВОЕ ЗНАКОМСТВО
( продолжение)

К шести часам они достигли трактира на улице Фоссэсуар. Привязав лошадь невдалеке от входа, и велев Глюму сторожить ее, де Шарон вошел внутрь харчевни, откуда  пахло восхитительной жареной бараниной и курицей.

 В трактире юноша огляделся и увидел всё так, как говорил ему аббат: возле окна сидел весьма рослый мушкетер, с аппетитом    глодающий баранью ногу. Судя по тому как он был одет, не трудно было догадаться, что этот человек является щеголем. На нем ловко сидел богато расшитый, вишневый камзол, подчеркивающий широкую грудь и могучие плечи. Золотые пуговицы, казалось, мерцали даже в полумраке, словно крошечные звезды. Изящные манжеты и кружевной, отложной  воротник свидетельствовали  об утонченном вкусе его обладателя.

Мушкетер держал баранью ногу с уверенностью, почти театрально: локоть чуть отведен, пальцы, крепко, но в то же время изящно, сжимали кость. Он откусывал куски мяса с аппетитом, словно совершая некий сакральный обряд. Время от времени он замирал, стряхивал с камзола невидимые крошки или спешил поправить перчатку.

На поясе покачивалась шпага с витой рукоятью и гардой в виде извивающейся змеи. Широкие сапоги из мягкой кожи, начищенные до тусклого блеска, все же хранили отпечатки дорожной пыли.

Лицо мушкетёра дышало уверенностью и самодовольством. Крупный нос с лёгкой горбинкой, густые усы, лихо закрученные вверх, и взгляд, который время от времени скользил оценивающе по залу, словно он ждал, что кто-то обратит на него внимание и восхитится его видом.

 Когда он поднял кружку с вином, чтобы запить очередной кусок мяса, де Шарон заметил на его пальце массивное кольцо с крупным аметистом — ещё одно доказательство того, что перед ним не просто вояка, а человек, привыкший производить впечатление. Мушкетер сделал глоток, удовлетворённо крякнул и вновь с энтузиазмом принялся за баранью ногу, чуть ли не напевая себе под нос какой-то весёлый мотив.

 «Черт возьми, как же все точно угадал этот шевалье!» — пронеслось в голове де Шарона, когда он двинулся к  столу, за которым ужинал франт . Оказавшись рядом, он с ходу спросил:

 — Прошу прощения, вы не господин д’Аваллон?

  Трапезующий так был увлечен своей едой, а  обращение де Шарона оказалось настолько неожиданным, что он с трудом не поперхнулся.   

— Что?! — Мушкетер вскинул на юношу глаза, в которых на мгновение мелькнуло раздражение, смешанное с удивлением.

— Я спросил у вас не являетесь ли вы господином д’Аваллоном?

На это мушкетер откашлялся и ответил:

 — Для начала не месье, а виконт де Бово-дю-Риво де Шастелль   д’Аваллон...

 — Я это учту на будущее, — заверил бургундец.

 — Затем, — властно перебил его мушкетёр, подбоченившись, — извольте назвать ваше имя и изъяснить толком, что вам от меня угодно!

 — Меня зовут шевалье де Шарон, — с достоинством ответил юноша, слегка склонив голову. — Меня прислал к вам ваш кузен…

 — Позвольте, позвольте, — вновь осадил его виконт, пристально вглядываясь в лицо собеседника. — Вы утверждаете, что вас зовут шевалье де Шарон?

 — Да, — растерянно, ответил юноша.

 — И вы приехали из Бургундии, из графства Дижон?

 — Да, — повторил шевалье, на сей раз твёрже, с ноткой гордости в голосе. — Но откуда вы это знаете?

 — Я родом из тех же краёв, — улыбнулся виконт. — Мой отец, да упокоит Господь его душу, водил дружбу с вашим родителем, месье Бертраном де Шароном, и не раз вспоминал о нём в беседах со мной, покуда был жив. А как ныне поживает ваш батюшка?

— Он тоже покинул сей мир полгода назад, — с горечью произнёс юноша, опустив взор.

 — Очень жаль, — произнёс д’Аваллон с неподдельным участием. — Ну-с, а вы сами что делаете в Париже?

— Мне посоветовал обратиться к вам ваш кузен, почтенный аббат Доминик, — пояснил шевалье.

 — Де Рамис! — тотчас смекнул мушкетер.  — То есть вы хотите сказать, что знакомы с аббатом Домиником?

 — Да.

— И он посоветовал вам обратиться ко мне?

— Да.

 — Чем я могу быть полезен?

 — Представьте меня г-ну де Монтале.

 — Вы меня, конечно, извините, достопочтенный шевалье,  – произнес виконт, снова промокнув губы платком.  — но с какой стати, да и в качестве кого я вас представлю?

 — В качестве умелого бретера, желающего стать королевским мушкетером.

— А рекомендательное письмо при вас имеется?

 — К сожалению, нет.

 — В таком случае, молодой человек, оставьте надежду.

— Но почему же?! Тысяча чертей! — вспыхнул шевалье. — А! Вы боитесь поручиться за меня!

— Не в этом дело, — мягко возразил д’Аваллон. — Просто, как бы это поделикатнее выразиться… вы ещё весьма юны, вот в чём суть.

— Но мне уже шестнадцать лет! — возмутился юноша.

На это д’Аваллон улыбнулся.

 — А в искусстве фехтования я не уступлю и вам! — пылко добавил шевалье. — Вы можете убедиться в том лично, если пожелаете! Прошу вас!

 С этими словами бургундец стремительно скинул плащ, изящным движением обнажил шпагу и, выставив её вперёд, принял боевую стойку. Его глаза горели азартом, а поза излучала уверенность и отвагу.

— Прошу вас к бою, сударь!

— Тиши, — произнес д’Аваллон, оглядываясь по сторонам, — успокойтесь, шевалье.

 — Нет, нет, месье д’Аваллон, вы мне не верите. Поэтому я требую удовлетворения!

— Хорошо, — согласился виконт, окончив к тому времени трапезу, — если вам не терпится свернуть себе шею, тогда пойдемте со мной в одно местечко, тут недалеко.   Только будьте добры, идти от меня на расстоянии пяти шагов.

 — Зачем еще? — чуть смягчившись, спросил де Шарон

— Так нужно, сейчас вы все поймете.

Выйдя из трактира, д’Аваллон, несмотря на свою увесистость, ловко сел в седло и, подстегнув своего испанского жеребца, гордо зарысил по улице Фоссэсуар. Следом за ним ехал на овернской лошадке его слуга Патрик, а еще дальше них   —  Шарон и Глюм.

Несмотря на показную браваду, молодой дворянин не мог отделаться от тревожного чувства. Всю дорогу он украдкой, с невольным опасением, поглядывал на своего будущего противника. Могучие плечи и жилистые руки д’Аваллона красноречиво свидетельствовали о недюжинной силе и отточенной ловкости, а азартный блеск в его глазах выдавал непреклонную решимость довести задуманное до конца.

Вскоре, завернув на повороте первой аллеи, де Шарон увидел перед собой обширную площадь, залитую последними лучами закатного солнца. В центре её, словно две мрачные статуи, застыли две фигуры. Плащи королевских мушкетёров, развивающихся на ветру, точно знамена, в час битвы, а эфесы хорошо отчищенных шпаг поблёскивали в угасающем свете уходящего дня. Казалось, сами тени вокруг них дышали угрозой и предвещали нешуточное испытание.

Де Шарон невольно задержал дыхание, вглядываясь в эти фигуры. Первый из них, тот, что стоял чуть впереди, был среднего роста, с неприметной, на первый взгляд, наружностью. В чертах его лица не было ни броской красоты, ни резких, запоминающихся линий — лишь спокойная, уравновешенная гармония, словно высеченная искусным скульптором.

Но стоило задержать взгляд на нём подольше, как становилось ясно: перед вами человек отнюдь не заурядный. Опрятный камзол тёмно;синего сукна сидел на нём с той непринуждённой элегантностью, которая даётся лишь воспитанием и привычкой к лучшему обществу. Перчатки из тонкой кожи, слегка потрёпанные в дороге, но безупречно чистые, выдавали в нём человека, для которого безукоризненность — не дань моде, а естественное состояние.

Особое внимание привлекали две маленькие родинки, расположенные почти параллельно на скулах — словно две едва заметные точки, поставленные чьей;то аккуратной рукой. Они не портили лица, напротив — придавали ему некую особую, почти таинственную выразительность.

В осанке всадника читалась сдержанная сила — не показная, не бьющая в глаза, но ощутимая, как гул далёкого прибоя. Взгляд его, спокойный и проницательный, скользил по окружающим без суеты, отмечая всё, но не задерживаясь ни на чём излишне долго. В нём не было ни высокомерия, ни нарочитой надменности — лишь та внутренняя уверенность, что свойственна людям благородного нрава, привыкшим отвечать за свои слова и поступки. Этим человеком был некогда богатый пэр Прованса, а ныне бедный мушкетер королевского дома граф де Гермон.

Второй мушкетёр, стоявший чуть позади и сбоку, являл собой полную противоположность своему товарищу. Стройный, изящный, он казался воплощением молодости и стремительности. Его лицо, с тонкими, почти девичьими чертами, светилось живым блеском, а улыбка, лёгкая и непринуждённая, словно играла на губах, не исчезая до конца.

На нём был камзол цвета слоновой кости, расшитый серебряной нитью, — ткань облегала фигуру, подчёркивая стройность стана и лёгкость походки. Перчатки из тончайшего сатина, без единого пятнышка, свидетельствовали о тщательной заботе о внешнем виде, а кружевной воротник, ниспадавший на грудь, придавал облику некую изысканную хрупкость.

Шпага, висевшая на поясе, отличалась изяществом: гарда была выполнена в форме распустившегося цветка, а рукоять обвита шёлковой тесьмой. Казалось, оружие скорее украшение, нежели смертоносное орудие, — но опытный глаз угадывал в этом изяществе скрытую угрозу.

Движения мушкетёра были плавными, почти танцевальными: он переступал с ноги на ногу, будто репетируя па гавота, и время от времени поправлял манжету или стряхивал невидимую пылинку с камзола. В его взгляде, ясном и чуть насмешливом, читалась уверенность человека, привыкшего к всеобщему восхищению. Звали его шевалье Лафонтен.

Позади ваше упомянутых персонажей стояли два лакея.

«Всё ясно, — подумал де Шарон, пристально вглядываясь в незнакомцев. — Это секунданты господина д’Аваллона. Что ж, если мне суждено пасть, то, по крайней мере, от руки настоящего мушкетёра!»

— Господин де Бово;дю;Риво де Шастелль д’Аваллон, — обратился он к виконту с учтивым поклоном, — я в Париже недавно и из знакомых имею лишь аббата Дюбуа да месье де Рамиса. Посему не будете ли вы столь любезны позволить мне воспользоваться вашими секундантами?

Д’Аваллон разразился громким, искренним смехом, откинув голову назад и блеснув белоснежными зубами.

— Вы что, всерьёз полагаете, — произнёс он, едва сдерживая смех, — что я, потомок друга вашего отца, приму от вас необдуманный вызов? Да вы просто оскорбляете меня, сударь!

— Но тогда зачем же вы пригласили меня сюда? — с недоумением осведомился бургундец, слегка нахмурив брови.

— Минуту терпения, де Шарон, сейчас вы всё узнаете. Постойте пока здесь, а я перекинусь парой слов со своими друзьями.

Бургундец остался на месте, тревожно следя за действиями мушкетёра. Между тем д’Аваллон подъехал к де Гермону и Лафонтену и что;то тихо сказал им на ухо. Те разом обратили взоры на побледневшего юношу, и на их лицах заиграли едкие усмешки.

— Нашли время для шуток, нечего сказать, — не сдержанно сказал Лафонтен.  — Через четверть часа здесь уже будет Жилло.

— А с чего вы взяли, что я пошутил? — почти обиженно проговорил д’Аваллон. — Я между прочим на полном серьёзе предоставляю вам этого юношу в качестве свидетеля. В конце концов, чем он вам не нравится? Да, он  юн, но по его словам очень отважен и ловок.

— Он обезумел, — пробормотал Лафонтен, проходя мимо де Гермона.

— Вы верно запамятовали, виконт, что свидетеля никто не освобождает от дуэли, — бесстрастно, напомнил провансалец, — а этот юноша — всего на всего ребенок.

— Хорошо! Что мне оставалось делать? — воскликнул  д’Аваллон. — Да, другого свидетеля я не нашел, а этот пришел и, можно сказать, сам напросился.

— Если вам, и впрямь не удалось найти подходящего человека, — проговорил Лафонтен, — позвали бы лучше Форбьена.  Он в гвардии человек новый, и его вполне могли бы принять за свидетеля.

— Я предлагал ему, — со стыдливостью произнес д’Аваллон

— И что же он? — осведомился Лафонтен.

— А он мне ответил, что не может предоставить такую услугу, потому не далее четверти часа назад принял слабительный чай.

— Вот незадача!

— Очень славно, — вздыхая, сказал де Гермон, — сейчас этого юношу ранят или убьют, что вероятнее всего, а нам с вами, господа, придется втроем драться с пятеркой разъяренных бретеров. И помяните мое слово: доложат о нас, как о четверке необузданных головорезах. Может отложим всю эту затею?

— Де Гермон, но отступать как;то… — поспешил возразить Лафонтен, бросив взгляд на виконта.

— Что бы там ни было, а я лично предлагаю драку, — ответил д’Аваллон.

Де Гермон удовлетворенно кивнул,  снова  посмотрел на молодого человека и кликнул:

— Эй, юноша, подойдете-ка сюда!

Молодой человек, поняв, что эти слова относятся к нему, приблизился с самым непринуждённым видом, хотя сердце его билось учащённо. Он, конечно же, слышал разговор трёх друзей, но до времени решил не показывать виду.

— Не знаю, чем закончится для вас эта дуэль, — обратился с сочувствием граф, окинув юношу проницательным взглядом, — но, как я слышал, вы сами на неё напросились. Так что не держите на нас зла, если что.

От услышанных слов де Шарон задрожал от ярости, но сумел сдержать порыв. Он с радостью сцепился бы с этой компанией на шпагах, если бы ему так не приглянулись де Гермон своей аристократичной выправкой и Лафонтен — утончёнными манерами. Он решил сдержать свою прыть и доказать свою храбрость на деле.

— Пока у нас есть время, — воспользовался этой передышкой виконт, обращаясь к своему земляку из Бургундии, — не угодно ли вам узнать, по какой причине мы дерёмся?

— Горю от нетерпения, — ответил де Шарон с поклоном, стараясь скрыть волнение.

— Ну тогда слушайте: в роте гвардейцев кардинала, с которыми, как вам, наверное, известно, мы, мушкетёры, отчаянно враждуем, служит некий гвардеец Жилло. Этот Жилло носит шитую золотом перевязь для шпаги. Многие из роты, в том числе и я, подозревают, что перевязь эта шита золотом лишь спереди. Посему мы решили, как говорится, вывести Жилло на чистую воду. Мы знаем, что скоро он пойдёт по этой дороге. Нам крайне необходим свидетель — тот, кто подтвердит наши слова. И этим свидетелем, волею судеб, станете вы.

— Что ж, — радостно проговорил бургундец, выпрямившись во весь рост, — для меня честь служить таким людям, как вы!

— Похвально! — улыбнулся д’Аваллон, одобрительно кивнув.

— А вот, кстати, и наши друзья, — сказал де Гермон, указывая рукой вдаль.

Действительно, на повороте той же аллеи мушкетёры увидели своих противников, которые выходили из наёмных карет. Это были упомянутый нами Жилло, маркиз де Монсель, шевалье Кюзак, граф Ла Пейри и шевалье де Брюи.

Увидев их, д’Аваллон, не теряя ни мгновения, спешился и, вручив поводья верному Патрику, велел ему отправляться домой. Де Шарон же, все еще не имея собственного крова, ограничился тем, что отдал поводья Глюму.

Тем временем три мушкетера  направился  на встречу Жилло, Монселю, Кюзаку, Ла Пейри и шевалье де Брюи. Когда расстояние между ними сократилось до десяти шагов, те и другие сняли шляпы, раскланялись с изысканной учтивостью, приблизились на несколько шагов с непокрытой головой и так любезно улыбаясь при этом, что в глазах прохожего они сошли бы за добрых друзей.

 — О! Г-н Жилло! — первый воскликнул д’Аваллон, — Как я рад вас видеть!

— А я уж как рад, г-н д’Аваллон, — ответил в свою очередь Жилло.

— Раз уж наша радость взаимна, — продолжал д’Аваллон, — вы не будете против, если мы прогуляемся с вами?

— Отнюдь, г-н д’Аваллон, я сам хотел предложить вам это.

 — В таком случае, идёмте, — повторил д’Аваллон и сделал приглашающий жест рукой.

Мушкетёры и гвардейцы двинулись вдоль аллеи, сохраняя видимость дружеской прогулки. Де Шарон шёл чуть поодаль, стараясь не привлекать к себе внимания, но ловя каждое слово. Он заметил, как де Гермон и Лафонтен обменялись многозначительными взглядами — похоже, развязка близилась.

Д’Аваллон шёл рядом с Жилло, непринуждённо размахивая тростью. Солнце ещё припекало, несмотря на приближающийся вечер, и виконт то и дело вытирал лоб платком.

— Послушайте, сударь, что вы все время ходите в плаще, да еще в такую жару? Вы не боитесь свариться?

— У меня еще не прошла простуда, — замямлил Жилло, — отчего меня постой знобит и морозит. Я ведь вам об этом уже ни один раз говорил, любезный д’Аваллон.

— Все это вздор, любезный господин Жилло, — отмахивался виконт, — нельзя простудиться в такую жару. Вы верно перегрелись оттого вас и знобит. Снимите-ка скорее плащ и вы сразу увидите, как вам станет легче. Вы позволите, я вам помогу?

— Ну что, вы! Ведь я простужусь...

— Вздор.

Несмотря на яростные протесты гвардейца, д’Аваллон одним ловким движением сорвал с него плащ, обнажив позорную сторону его перевязи — и тотчас же в воздухе повисло напряжённое молчание, тут же сменившееся гомерическим хохотом мушкетёров.

— Ну вот, другое дело! — с насмешливой учтивостью произнёс д’Аваллон, встряхнув плащ, словно трофей. — Правда, теперь куда лучше?

— Посмотрите, господа! — заливался смехом де Шарон. — Перевязь;то и впрямь золотая! Да не просто золотая — с червонным отливом, как у самого короля!

— Ах, боже мой, вы же меня обесчестили! — ахнул Жилло, заливаясь багрянцем стыда. — Отдайте мой плащ, сударь, сей же миг!

Он бросился вперёд, пытаясь вырвать своё одеяние из руки д’Аваллона, но тот лишь ловко отступал на шаг, дразня гвардейца лёгкой улыбкой. Каждое новое усилие Жилло лишь разжигало веселье окружающих.

— Ха;ха;ха! — расхохотался виконт, высоко подняв плащ над головой. — Этот юный цыплёнок даже не в силах забрать у меня своё великолепное одеяние! Ах, да, простите, я совсем забыл: вы ведь ещё не оправились от простуды, не так ли?

— А!.. — воскликнул Жилло, внезапно осознав подвох. — Так вы это нарочно затеяли! Ну, погодите же, канальи! Сейчас я заберу у вас свой плащ — и задам вам такую трепку, что запомните на всю жизнь!

Гвардеец ринулся вперёд с удвоенной решимостью, но в пылу борьбы плащ не выдержал — с резким треском он разорвался пополам, и Жилло, потеряв равновесие, с грохотом повалился на землю. Приземление оказалось столь жёстким, что на мгновение он замер, ошеломлённый, а затем вскочил на ноги, словно ужаленный гадюкой.

— Вы мне за это ответите! — прошипел он, сжимая кулаки. — Клянусь честью, я вас убью!

— Хорошо, хорошо, хорошо, — с нарочитой покорностью протянул д’Аваллон. — Если вам и впрямь так не терпится со мной поквитаться, то я сию же минуту удовлетворю ваше благородное желание. Предлагаю Луг клерков.

— Я к вашим услугам, сударь, — сказал Жилло и, подобно боевому коню, гордо задрал голову.

Затем, подчеркивая важность своих слов достоинством жестов, он запахнул остатки плаща, подкрутил усы, сдвинул шляпу на левое ухо и, уперев руки в бока, закончил только что разыгранную им сцену высокомерным проходом. Его спутники покинули место раздора более скромно, но все же с величественным выражением на лице, стараясь таким образом вызвать трепет у своих неприятелей.

Итак, оказавшись в квартале Пре-о-Клер, д’Аваллон и Жилло сошлись в яростной схватке.

Одновременно с ними Лафонтен и де Гермон взяли на себя по два противника.

Так как де Шарон остался без соперника, он кинулся вперед и обрушился сбоку на неприятеля Лафонтена.

— Я к вашим услугам, г-н гвардеец! — проговорил пылко бургундец.

— Что ты там лепечешь, малыш? — прервав бой, усмехнулся Монсель.

— Я убью вас!

— Вы? — спросил с презрением Монсель и запрокинул голову от смеха. — Вы меня убьете? Право, на это стоит посмотреть, как младенец убивает гвардейца его преосвященства. Да я подам в отставку, если не убью вас.

— Тогда считайте, что вы уже в отставке.

Монселя задели слова де Шарона. Он намотал на руку плащ и гордо взглянул на противника.

— Не знаю, что вы там о себе возомнили, милейший, — начал заносчиво он, — но, право слово, мне вас жаль.

— Итак, начнём? — дерзко заявил де Шарон, встав в позу.

— Пожалуй.

Г-н Монсель с достоинством принял приглашение бургундца, и их шпаги скрестились. Сделав несколько мощных выпадов в сторону бургундца, гвардеец столько же раз останавливал клинок возле самой его груди.

— Может быть, достаточно? — с ухмылкой спросил у бургундца Монсель.

— Нет, — возразил де Шарон, — извольте продолжать.

— Как вам угодно.

На этот раз Монсель пожелал поскорей избавиться от бахвального юноши. Для этого он мощными усилиями попытался завладеть его шпагой. Но де Шарон, в чьей душе кипела кровь от нанесенных оскорблений, крепко сжал эфес и отпарировал удары в свою сторону. Окончил он изящным выпадом в бок врага.

Получив столь неожиданный удар, Монсель пытался стоять на ногах, но из-за потери крови рухнул, как подкошенный, на землю.

Будучи не только ловким фехтовальщиком, но и христианином, де Шарон пришел на помощь к побежденному бедолаге. Убедившись по неровному дыханию, что гвардеец жив, он отрезал от его рубашки ткань, сложил ее в пять слоев и перевязал ею рану.

Придя в себя, Монсель в знак примирения сломал свою шпагу, подал юноше свою руку и попросил проводить до кареты, что впоследствии де Шарон и сделал.

Проводив маркиза де Монселя до кареты и убедившись, что тот надёжно устроен и отправлен к лекарю, де Шарон поспешил вернуться на поле боя.

Между тем площадь Пре;о;Клер продолжали оглашать лязг стали, отрывистые выкрики и тяжёлое дыхание сражающихся. Юноша окинул взглядом место схватки и тотчас взгляд его остановился на дальнем конце луга: там,  у старой липы, отважно бился граф де Гермон.

Первый из его противников уже покоился в траве, раскинув руки в безмолвном жесте. Однако второй гвардеец, несмотря на полученную рану, не сдавался, продолжая обрушивать на де Гермона шквал стремительных, отточенных ударов.

Сам де Гермон, также раненный в плечо, отбивал их с кажущейся непринужденностью, но эта видимость таяла с каждой секундой. Боль от раны становилась нестерпимее, ноги подкашивались от слабости, но дух его оставался несгибаем. Взгляд, полный яростной решимости, был прикован к противнику, выискивая ничтожную, но столь желанную брешь во вражеской обороне. Но в какой-то момент слабость на него навалилась с новой силой, мир поплыл перед глазами и сквозь пелену исчезающего сознания он увидел как шпага Ла Пейри  летит ему пряма в грудь.

« Это конец» – пронеслось в его голове, и де Гермон приготовился к неминуемой гибели.

Но в последний момент, когда остриё было уже в считанных сантиметрах от цели, на гвардейца, занёсшего шпагу, с размаху навалился кто;то сбоку. Удар был столь внезапным и мощным, что противник потерял равновесие, пошатнулся и с глухим вскриком рухнул на землю, выронив оружие.

Де Гермон с трудом сфокусировал взгляд. С его врагом, как верно догадался наш читатель, дрался  представленный д’Аваллоном юноша, то есть шевалье де Шарон.

Держась на одном своем неслыханном мужестве, граф  попытался поднять руку для нового выпада, но не смог; шпага упала на землю, он отступив к стене и со вздохом начал медленно падать.

Между тем полный сил  де Шарон почти без труда поразил израненного и усталого Ла Пери, так что повалившись на землю, тот в конце концов согласился сломать свою шпагу. Добившись от противника сдачи, бургундец кинулся на помощь к де Гермону. Тот был еще без сознания. Но когда молодой человек стал перевязывать ему рану, он вновь взглянул на де Шарона и прошептал:

— Вот как бывает: пророчествовал рану вам, а   получил ее сам. Вы спасли мне жизнь…

— Пустое, сударь, я сделал лишь то, что должен был сделать, — проговорил де Шарон, разрывая на куски новую рубашку.

— Позвольте, что вы делаете? — тревожно спросил де Гермон,  следя за его действиями. — За чем же…?

— Я перевязываю вам рану, сударь, — ответил де Шарон, продолжая свое действие. — Что же касается этой рубашки, то есть, то что от нее осталось, то в запасе я имею таких же не менее дюжины, так что не извольте беспокоиться.

— Как ваше имя, благородный юноша? — спросил граф.

— Шевалье де Шарон.

— Вашу руку, шевалье, — сказал де Гермон протягивая ему свою. — Отныне, я ваш друг.

— И я тоже, — проговорил д’Аваллон, только что заколов своего врага.

— И я, — также последовал его примеру Лафонтен, неся за спиной трофейную шпагу.

Де Шарон, чьё сердце затрепетало от неожиданного счастья, не стал терять ни мгновения: он с жаром пожал все три протянутые ему руки, словно скрепляя незримый союз дружбы и отваги.

— Ну а теперь, — произнёс Лафонтен, окидывая взглядом поле недавнего сражения, где враги либо лежали без движения, либо корчились от ран, — когда бой окончен, а судьба воздала каждому по заслугам, не пора ли нам покинуть это место?

— Пора, — коротко и твёрдо согласился д’Аваллон, вытирая шпагу.

— Как вы себя чувствуете, граф? — с неподдельной тревогой в голосе спросил Лафонтен у де Гермона, склоняясь к нему.

— Уже получше, любезный друг, — заверил тот, с трудом поднимаясь на ноги при поддержке де Шарона. Лицо его было бледным, но взгляд оставался ясным. — И единственное, о чём я искренне сожалею, это то, что прибыл на Луг Клерков без моего верного коня.

— Куда вам в вашем состоянии конь? — горячо возразил де Шарон. — Вы и мили не продержитесь в седле! Погодите, я раздобуду для вас экипаж — достойный вашего звания и состояния.

С этими словами он стремительно бросился прочь, мелькнув плащом среди развалин. Все лишь переглянулись, недоумевая, но спустя несколько минут, к всеобщему изумлению, на Лугу Клерков действительно появился элегантная карета, запряжённая парой резвых лошадей. Из нее ловко выпрыгнул де Шарон и громко окликнул изнывающего от боли господина де Гермона:

— Граф! Сюда, прошу вас!

В очередной раз сердечно поблагодарив бургундца, де Гермон, стиснув зубы от боли и держась за ноющее плечо, медленно приблизился к экипажу. Он с трудом взобрался внутрь — и едва голова его коснулась мягкой обивки, силы окончательно оставили его: граф вновь потерял сознание.

Карета тотчас тронулась и быстро покатила по направлению к улице Вожирар, грохоча колёсами по булыжной мостовой.

Де Шарон вместе с Глюмом поехали за ней следом.