Новые главы. Для Ягеля

– Выглянул птенчик из гнезда, видит - мошка. Раз! И съел мошку. Второй раз выглянул - кошка. Раз! И съела птенчика. Каждый ест то, что любит. А как хорошо было бы чтобы все любили друг друга!
– Нет, а ты видел, как детишки в детском саду на утренниках изображают лисичек, зайчиков и волков? Люди не только подражают животным, они из этого делают мультфильмы и спектакли. И в основном делают это для размягчения сердец, незлобно...
– На том и построены все человеческие сказки.
– Правда, бывают в них иногда персонажи весьма мрачные, просто жуткие и кровожадные, когда их животная природа выводится уже по ту сторону мистики и фантазии. Но это уже особый разряд человеческих понятий.
– Но ты же никогда не поверишь, что животные тоже горазды пародировать людей, смеяться над их нелепостями. И лучше всего это получается у северных оленей. Но даже обычные хариусы, балуясь около камней в прозрачном ручье могут гримасничать и изображать самые разные характеры и повадки людей!
– Ну ты и загнул. Скажи еще, что они считают умеют до десяти и дальше.

*  *  *
Великолепным выстрелом Панкрат сразил нападавшего и тут же скрылся за снежным бугром, присел на одно колено, сосредоточился, приготовился продолжить огонь. Эхо коротко ударилось о мерзлые сопки и утонуло в сыром северном сумраке.
Нападавших оказалось много. Семь. А может восемь.
Они ползли и перебегали в снегу, перемешанном с глиной, трухой и щепой от поваленных деревьев. Местность здесь была дрянная — старая лесотундровая просека, изрытая ручьями и вездеходами. Снег лег неровно. Где по колено, где одна корка на грязи.
Панкрат лежал за надутым ветром сугробом и быстро соображал. Чем вооружены нападавшие — непонятно. Есть ли у них стволы дальнего боя — тоже. Но одно он понял сразу: патроны они берегут. После его выстрела никто не начал шалить в ответ. Только обогнули с двух сторон нелепо рухнувшего вожака, который так и остался лежать лицом в насте, с открытым ртом, будто хотел землю укусить перед смертью.
Ветер тянул по снегу редкую поземку. Небо над лесотундрой висело тяжелое, грязно-лиловое. Такое небо бывает, когда день уже умер, а ночь еще не решилась подойти ближе.
— Эй, вы! — крикнул Панкрат из-за укрытия. — Чего надо?
На всякий случай он поднял над сугробом вещмешок. Пусть подумают, будто это голова. Ответа не было. Только снег где-то поодаль и справа тихо хрустнул.
Панкрат осторожно выглянул. И увидел: ползти к нему перестали. Теперь они лежали вразброс и, должно быть, переглядывались. Словно сами не знали, как дальше быть. Потом опять справа, совсем близко, раздался хриплый голос:
— Ты это… Спички есть?
Панкрат даже не сразу понял.
— Чего?
— Спички, говорю. Есть?
Несколько секунд он молчал. Потом невольно усмехнулся. Мир окончательно сошел с ума.
Только что друг друга поубивать пытались — а теперь про спички разговор.
— А что такое? — крикнул Панкрат. — Костер разжечь нечем?
— Та короче! Есть или нет?
— В натуре, патроны на тебя тратить жалко! — заорал кто-то левее.
— А может, у него самого последний патрон! — ехидно прохрипел еще один из темноты.
Панкрат покачал головой. Голоса были молодые. Не армейские. И не охотничьи. Похоже, шпана какая-то. Но опасная.
— Я вашего главаря только что завалил! — крикнул он. — А вы у меня спички просите!
— Да похер! — немедленно отозвались из темноты. — Мы Чалого бригадиром поставим! Без старшины не останемся!
И сразу несколько человек заржали. Смех у них был мерзлый. Голодный. Нервный. Так смеются люди, которые слишком долго ходят рядом со смертью и уже не очень понимают, а чего именно бояться.
— Вы анархисты, что ли? — спросил Панкрат.
— Не-а! — гордо ответили ему. — Мы честные. Бандюги!
И снова заржали. Панкрат невольно отметил: не врут. Сейчас вообще многие перестали врать о главном. Мир обвалился, как старая штукатурка. И под ним вдруг проступило настоящее. Железобетонное. Кто мародер — тот мародер. Кто убийца — тот убийца. Кто трус — тот трус. Без телевизора и начальства люди начали быстро упрощаться до собственной сути.
— Честные-пречестные? — переспросил Панкрат.
— Да ладно тебе! Не понтуйся! Оставляй спички и вали по-хорошему! — предложил тот, что лежал справа.
— Не бойся, догонять не будем, — добавил хриплый.
Панкрат усмехнулся.
— Ну коли так — вставайте и идите сюда. Гуськом! Только руки вверх.
Из темноты сразу донеслось:
— О-о-от же гад…
— А если возражаете — всех положу! — жестко крикнул Панкрат. — И хрен вам тогда, а не спички!
Некоторое время было тихо. Потом новый голос — спокойнее остальных, чуть гнусавый:
— Ну ты в натуре хорош глумиться над людьми… Мы ж к тебе по-человечески, а ты вон чего устроил. Косого завалил.
— Я первый стрелять начал?! — огрызнулся Панкрат. — Ваш Косой хамлом оказался.  Некультурный был человек.
Из темноты опять заржали.
— Да ладно… Хрен с ним.
И вдруг действительно начали подниматься. Один. Другой. Третий. Медленно. С поднятыми руками. Грязные. Обросшие. В рваных бушлатах. На одном была морская тельняшка под телогрейкой. У другого — рыбацкий плащ. Третий вообще оказался в женской меховой шапке.
Бандиты выглядели как остатки какого-то разбитого цирка.
Панкрат не опускал оружия.
— Стволы на снег.
— Да нету почти ничего…
— Я сказал — бросили.
Послышалось несколько глухих стуков. Обрез. Двустволка. Какой-то самодельный карабин.
Панкрат выбрался из-за сугроба осторожно.
Ветер сразу полез под одежду. Пахло мокрым деревом, гарью и кровью. Косой так и лежал лицом вниз. Возле головы его темнел снег.
Чалый — длинный, сутулый парень с вороватыми глазами — смотрел на Панкрата с любопытством. Не со злобой даже. Словно пытался понять: что это за человек такой, который один на восьмерых полез.
— Ты охотник? — спросил Чалый.
— А ты кто?
— Рыбак.
— Врешь.
— Ну… сейчас уже да.
Кто-то хихикнул. Панкрат молча подобрал оружие.
— Откуда идете?
Бандиты переглянулись. И тут Панкрат впервые заметил: они действительно измотаны. Не играют. Не прикидываются. Лица серые. Губы потрескавшиеся. Один хромает. У другого рукав в крови.
— От реки, — сказал Чалый.
— Какой?
— Нижняя Таймыра.
— Чего там делали?
— Самолет искали.
Панкрат замер. Ветер качнул верхушки редких лиственниц.
— Какой самолет?
Чалый посмотрел на него внимательнее.
— Упавший.
Молчание стало другим. Больше никто не смеялся.
— Где? — тихо спросил Панкрат.
— Да хрен знает… далеко. За протокой. Мы туда не дошли.
— Почему?
— Потому что там люди.
— Какие люди?
— Ну… живые еще.
Чалый пожал плечами.
— Бабы. Дети. Мужики какие-то.
Панкрат почувствовал, как внутри что-то коротко дернулось. Анисия. Самолет. Значит, не всё еще кончилось.
— Откуда знаете?
— Да двоих встретили.
— Кого?
— Рыбаков.
Панкрат сразу понял: врут. Но не совсем. Что-то они действительно видели.
— И чего эти рыбаки?
— Сказали — самолет на брюхо сел. Народ живой есть. Но там сейчас хрен подойдешь. Пурга была. Болото. И еще… Чалый замолчал.
— Что еще?
Тот почесал грязную шею.
— Странное там чего-то.
— Что именно?
Бандиты снова переглянулись. И впервые за всё время Панкрат увидел у них настоящий страх.
Не уголовный. Не человеческий даже. Другой.
— Небо там… — тихо сказал кто-то сзади. — Как будто горит что-то под снегом. Ад какой-то...
Ветер прошел по лесотундре длинным холодным вздохом.
И Панкрат вдруг почувствовал: дорога его приключений только начинается.
***
ВРЕМЯ УГАРА

В ангаре бывшей ремонтной базы пахло соляркой, мокрой одеждой и супом из оленьих костей. Суп варили уже третий день подряд в одном и том же огромном баке из-под технической воды. Бульон был мутный, жир на поверхности плавал серыми островками, но люди всё равно подходили с кружками и мисками.
Снаружи ветер гонял по двору снег вперемешку с угольной пылью. Иногда казалось, будто сама тундра начала понемногу обугливаться.
В дальнем углу ангара спорили. Спорили давно. С хрипотой. С усталостью. Так спорят люди, у которых уже почти ничего не осталось, кроме слов.
— А я тебе говорю, — сердился мужчина в старом летном комбинезоне, — не бывает такой катастрофы просто так. Земля тоже терпеть умеет только до какого-то времени.
— Земля… — усмехнулся кто-то. — Она чего, живая что ли?
— А ты у ненцев спроси.
— Или у нганасан.
— Или у стариков.
— Они тебе расскажут.
Высокая женщина в шерстяном платке подняла голову от кружки.
— У авамских говорят: земля — это важенка. Олениха, значит.
— Ну и что? Чего такого?
— А вот чего! Люди у нее на спине живут. Пока она терпит — живут.
— А потом?
Женщина пожала плечами.
— Потом стряхивает. Наверное.
Некоторое время молчали. Только ветер бил в железные ворота. Да суп булькал.
Потом молодой парень с обожженными ресницами вдруг сказал:
— Ну и правильно стряхнула.
На него оглянулись.
— А чего вы смотрите? Всё же угробили. Реки загадили. Рыбу извели. Оленьи тропы трубами перерезали. Тундру гусеницами располосовали.
— Это не мы.
— А кто?
— Начальство.
— Начальство тоже не с Марса прилетело.
Кто-то нервно засмеялся. Кто-то выругался. Пожилой мужик в камуфляже ковырял ложкой в пустой миске.
— Велика Россия… — пробормотал он.
— И чего?
— А того. Куда ни пойдешь — везде либо бардак, либо начальство.
— Не одно и то же разве?
Смех прошел по ангару. Тяжелый. Нехороший. Возле буржуйки сидел Веретенников. Молчал. Слушал. Он давно заметил: после Угара люди стали говорить иначе. Будто у многих внутри что-то лопнуло. Раньше боялись. Оглядывались. Подбирали слова. А теперь — словно прорвало.
— Государство… — начал кто-то из темноты. И сразу осекся. Будто сам не понял, зачем полез в эту сторону. Но другой уже подхватил:
— А чего государство? Оно раньше было. Как оболочка пустая. А счас раз - и схлопнулась. Теперь только печати да папки остались.
— И автоматы.
— И те не везде.
Высокая женщина снова вмешалась:
— Вы всё власть ругаете. А сами-то? Пока тепло было, пока магазины ломились — все молчали.
— А ты не молчала?
— И я молчала.
Она сказала это спокойно. И оттого стало еще тише. Мужчина в летном комбинезоне вдруг ткнул ложкой куда-то в сторону темных окон.
— Видели Горнильск перед тем, как всё навернулось? Небо над ним будто шампурами прошили.
— Видели.
— А ведь красиво было. Как ночью.
— Да. Как на Новый год. Палили как попало.
Кто-то хрипло засмеялся. Потом заговорил старик-ненец, сидевший отдельно возле стены. До этого он молчал весь вечер.
— Священные места уши имеют.
На него обернулись.
— Чего?
Старик медленно поднял глаза.
— Земля слушает. Долго слушает. Потом отвечает.
— И как она ответила?
Старик посмотрел на людей так, будто удивился самому вопросу.
— А вы не видите?
Снаружи вдруг взвыла железная вывеска. Ветер дернул ее так резко, словно кто-то огромный пытался сорвать ее с креплений.
Женщина в платке перекрестилась. Кто-то нервно сплюнул. А парень с обожженными ресницами тихо сказал:
— Наступает время Угара.
И почему-то после этих слов никто уже не засмеялся. Только суп продолжал медленно булькать в железном баке. Будто сама жизнь еще не решила: остаться ей с людьми — или тоже уйти куда-нибудь подальше, в тундру.

В ЭТО ВРЕМЯ НА КУПОЛЕ

– А кто ты сам? – дерзко прокричал Бирову здоровенный мужчина в грубом рабочем шахтерском снаряжении, с чумазым лицом: явно, что он только что после смены в лаве – еще не снял каски и фонаря. Биров не успел ничего ответить, как из зала кто-то прокричал:
– Император! Вот кто.
– Ну, пусть Император. Так бы сразу и сказали, – пробурчал шахтер примирительно. – Только вопросы наши решать надо. Много вопросов. – Шахтер поднял многозначительно большой палец вверх и погрозил им на всякий случай новоявленному сатрапу, – Смотри! Мы, народ трудовой, пока что тебе стена и опора. А там… А там посмотрим. – Шахтер махнул рукой, снял грязную каску с фонариком, обнажив сразу промокшие слипшиеся от пота волосы. – Как хотите, а я пошел спать! Имею право. Я – после смены.

Народ в зале между делом развивал эту новую политическую тему:
– Нах нам президенты! И парламенты. Это кончилось! Напрочь. Прошло и больше не будет! Хватит! И так сколько лет людям мозги пудрили...
– Да-да! Император! Пусть хоть кто-то возьмет ответственность, а то все только говорили и обещали. – Подхватил другой голос из толпы.
– Слушайте, а ведь звучит! Император Биров, – с улыбкой сказал третий мужчина, развалившийся на скамье. Он явно наслаждался атмосферой происходящего. – Это даже лучше, чем какой-нибудь там директор или председатель. По крайней мере, звучит величественно!
– Император? А где корона? – хохотнула женщина в углу, от чего весь зал разразился смехом.
– Корона, корона… Может, ему каску золотом покрасить? – ответил кто-то с задних рядов, вызвав еще больше веселья.
– Да тише вы! – вмешался пожилой мужчина с седыми усами, который до сих пор внимательно слушал происходящее. – Неважно, как мы его зовем. Главное – чтобы порядок навел. Если уж Император, так пусть и ведет, а нам нужно дело делать!
– Эй, Император! Ты нас слышишь? – крикнул кто-то, обращаясь к Бирову, стоявшему на возвышении. – Как насчет того, чтобы завтра устроить собрание, поговорить про новую смену? А то тут бардак, а кто, как не Император, порядок наведет!
Биров поднял руку, прося тишины, и заговорил, почти улыбаясь:
– Да, слышу я вас, слышу. Император, значит? Хорошо, пусть так и будет, если вам это нравится. Но только имейте в виду – если Император, значит, и обязанности, и требования будут соответствующие. Работать придется вдвойне, чтобы мы тут все не сгинули.
Шум в зале утих, и стало слышно, как кто-то прошептал:
– Ну, если Император, то, наверное, и законы свои будут...
– Законы-то ладно, – ответил другой голос, – лишь бы был порядок. А то сколько можно в этом хаосе жить?
С тех пор и стали на Куполе звать Бирова «Императором». И вероятно, поначалу все воспринимали это прозвище не более, чем шутку, сарказм. Однако, далее события пошли так, как, бывает, кирпичики складываются один к одному, а потом глядишь, а перед тобой… уже и стена, и основы, и очертания какой ни есть, но корпорации. Или хотя бы Рима. И если не старого, первого, так хотя бы не последнего.
И уже немногим позднее, войдя во вкус реформаторства и обустройства новой жизни на Куполе, Биров вполне обоснованно резонерствовал народу и городу:
– Мы начнём новую седьмую расу и будем соблюдать правду и честность! Неукоснительность! Посеем добро и милосердие – каждому! У нас тепло и светло, и каждый исцелится! И я вам буду утешителем!
Сенат на Куполе на такие прокламации Императора обычно гудел одобрительно:
– Так держать, Император! – кричали с передних рядов. – Нам только этого и надо: правду и тепло!
А в это же время толпы обездоленных, бродяг, бедолаг и проходимцев стояли за воротами и частоколом поселения. И с крыши - наспех сооруженного на столбах сарая, оборудованного под башню и смотровую площадку, им кидали объедки, мусор и что попадалось под руку. Толпа на каждый такой бросок отвечала протяжным «уууу», ловила подарки, счастливая, отзывалась громкими криками и смехом...
На одном из собраний кто-то, сидя на задних рядах, мрачно заметил:
– Император, а что с теми, кто за воротами? Они ж тоже люди, вроде как...
Биров вздохнул, его взгляд на мгновение потемнел. Он посмотрел на собравшихся и медленно сказал:
– Те, кто за воротами… Мы тоже о них подумаем. Но сначала порядок здесь, а потом уже и снаружи. Иначе никак.
Толпа на мгновение притихла, затем кто-то с задних рядов крикнул:
– Главное, чтобы это "потом" не затянулось, Император!
Биров кивнул и с едва заметной улыбкой ответил:
– Постараюсь не разочаровать вас, мой народ.

Был на Куполе бар и бард одноглазый с игрушечным пистолетом, как у ковбоев с Дикого Запада, звали его Генри, и он бренчал на черной гитаре по вечерам - пел чепуху про то, что выхода у нас отсюда нет и в таком духе.
Администрация Купола не вмешивалась в эту музыку и позволяла народу выпить, если находилось чего-нибудь годного для выпивки. Удивительно, а спиртное и курево у выживальщиков, похоже, что не переводилось. Разумеется, открыть в городке бар прямо в более-менее восстановленном помещении столовой повелел сам Биров, он же и организовал некоторое разнообразие спиртного и напитков для зеркальных полок.
Давай, братан, выпьем! Выхода – нет! И времени нет! И нас нет!
– А это кто? – Генри показал на других присутствующих в баре.
– Это? Это – призраки!

***
– Сволочи! Вы тут пьёте и жрёте, а вокруг мировая скорбь! Планета обезлюдела! Цивилизация пропала! Такая красивая, в расцвете сил цивилизация в одночасье погибла, исчезло всё с лица земли. А вам хоть бы хны! Гуляете тут, песни поёте.
– А ты как хотел? Чтобы мы ползали на коленях да в соплях и слезах стенали? Заламывали руки и взывали бы к небесам?! Кто мертв – тот мертв. А кто живый – тому живыми заниматься надо. Живым – жить положено, а не нюни распускать! Поскорбели уже, и будет. Хватит. Всему должна быть мера. Нам выживать нужно. Цивилизацию выручать.
– Раз пять!
– Что? Распять? Кого?! Этого праведника? Мигом организуем!
– Я сказал «раз пять» дать, значит, настучать ему по башке, чтобы не блажил и проповедей гадких не разводил.
– Брось. Ты ему лучше налей стаканчик, и он станет, как все! Человеком станет…
***
- Неужели за всем этим - за тем, что происходит на земле, никто не наблюдает!?
- Как же? Муравьи наблюдают.

***
…Путымские улицы являли собой последний день Помпеи. И даже не день, а недели и долгие месяцы, потянувшиеся безрадостно после последнего дня.
Закрученные и погнутые взрывной волной фонари и столбы торчали, как причудливые антенны, из груд битого кирпича, разломанных как попало панелей. Расколовшийся бетон там и сям обнажил, словно стебли фантастических цветов, кривые прутья ржавой арматуры. То, что раньше было домами, зданиями, гостиницами и торговыми центрами теперь походило на живописные декорации нарочито развороченного города – без окон, крыш, стен и горшков на подоконниках. Как будто совсем недавно здесь снимали «Пейзаж после битвы». И бросили, как попало диваны, шкафы, холодильники, покореженные автомобили и массу другого теперь уже никому не нужного хлама. Киносъемочная группа вдруг куда-то срочно уехала, возможно, снимать какие-то другие важные для фильма эпизоды, а разбирать декорации оказалось некому.
…На одной из улиц опустевшего и почти что безлюдного города сухощавый и сутулый мужчина средних лет ломился в закрытые двери полуразрушенного здания - тупо и беспрестанно стучал и дергал массивную ручку. Он не отходил от двери ни в стужу, ни в дождь. И уставший от дневного труда, ложился тут же у порога, кое-как коротал ночь, укутавшись в зябкое из тонкой ткани пальто, едва прикрывавшее ему куцым воротником с жалким кусочком каракуля нос. Но и среди ночи, бывало, мужчина неожиданно вскакивал и снова принимался стучать по двери. Впрочем, никто в это время не мог сказать определенно, а когда в Путыме ночь, а когда день. Время не имело никакого значения.
- Успокойся! Разве не видишь, в этом доме давно уже никто не живет?! Да и как тут жить?! Третьего этажа, вообще, нет. На втором один угол остался, - увещевал ломящегося случайный прохожий, волоча по грязному снегу длинные поломанные половые доски, подобранные где-то рядом в развалинах и годные для костра.
А бедолага, с крайне измученным и огорченным лицом, никого не слушал. Напротив, с еще большей настойчивостью стучал и колотил по двери. И казалось, прислушивался, нет ли кого-то с другой стороны? Хотя оно и так с улицы хорошо было видно через пролом в стене, что на лестничной площадке явиться некому, ибо и площадка сама давно уже обвалилась, и лестница уже никуда не вела.
Какой-то шутник из других прохожих, не в силах превозмочь сострадание к ломящемуся, понаблюдав с полчаса за этой унылой сценой, сам проник через разрушенную стену по другую сторону двери и уже оттуда попытался силой отворить её. Но у него ничего не получилось. Дверь крепко держалась давно уже бесполезным замком. Человек попытался примерить в скважину найденные в своих карманах ключи, но и из этой затеи ничего у него не вышло. Тогда через ту же стену вышел он снова на улицу к подъезду, тронул за рукав стучавшего:
- Если тебе сильно туда надо, то давай иди за мной, вот в этот пролом, и ты сам увидишь, там же никого нет! Здесь никто не живет.
Отчаянный бедолага отвернулся от двери и навязчивого помощника, открыв свое обезображенное страданиями лицо, и возвел очи к небу, будто бы там, за мглою и где-то за звездами, искал помощи и ответа. А прохожий подумал, что таким образом этот несчастный просит его уйти, оставить в покое и никак не мешать ему стучать.
- Но зачем же ты стучишься?!
Над этим вопросом многие в городке ломали себе головы, однако, пожав плечами, скоро уходили по своим делам.
Можно подумать, они у них, дела эти, были намного важнее занятия сего самого бедолаги!

КОЛЕСО КАЧУРЫ

Парни пошли на ночную рыбалку
Треск костра разрывал тишину тундры. Огонь то взлетал, то оседал, и тогда казалось, будто сама ночь наклоняется ближе к людям, чтобы подслушать их разговор. Искры уносило ветром в темноту. Они летели над снегом маленькими красными духами и быстро гасли, не выдержав северного холода.
Поодаль стояли олени. Иногда один из них тяжело переступал ногами, встряхивал рогами или выпускал из ноздрей густой пар. Собаки давно свернулись клубками возле нарт, но не спали по-настоящему — только дремали, время от времени открывая глаза на ветер.
Тундра слушала.
И двое юношей у костра тоже это чувствовали.
Один — Аян — родился здесь, среди холмов, снега и долгих кочевий. Лицо его уже успел обветрить север, а глаза были такими, какими становятся глаза у людей, привыкших смотреть далеко — за горизонт, за пургу, за человеческую суету.
Другой — Лёша — был городским. Из Путыма. Из мира подъездов, экранов, автобусных остановок, школьных кабинетов, сериалов и тревожных новостей. Но после Угара весь прежний городской мир сгорел в нем так же быстро, как сгорели подстанции, витрины и рекламные вывески.
Теперь они сидели рядом, будто всегда были братьями.
— Ну это же колдовство в чистом виде… — проговорил Лёша, нервно вороша палкой угли. — Без ритуала ничего не получится. Без заговора. Без… ну я не знаю… молитвы какой-нибудь.
Аян молчал. Смотрел в огонь. Будто пытался увидеть там что-то очень старое.
— Наши старики духов кормили, — сказал он наконец. — Шаманы тоже жертвы приносили.
— Нет, — резко возразил Лёша. — Только не жертвы.
Он сказал это слишком быстро, будто испугался самого слова.
— Нельзя. Понимаешь? Нельзя кровь. Это сразу неправильно. Чем мы можем заплатить природе? Олешкой? Так олень и так ей принадлежит. И кровь — ее. И земля — ее. Получается, мы просто берем у нее же и обратно суем как взятку.
Аян кивнул медленно.
— Тогда что?
— Не знаю…
Лёша поднял голову к небу. Оно висело над тундрой огромное, темное, с редкими звездами, похожими на проколы в старой шкуре мира.
— Может, от себя что-то нужно?
— А будто бы мы сами себе принадлежим? — тихо спросил Аян.
Лёша замолчал. Костер потрескивал. Где-то в темноте коротко звякнул оленьий колокольчик.
— Неужели… себя надо калечить? — наконец проговорил Лёша. — Или вообще… убить?
— Вряд ли, — Аян покачал головой. — Это слишком просто. Старики говорили: духи любят дураков меньше, чем жадных.
Лёша невольно усмехнулся. Потом снова посерьезнел.
— Тогда как?
Аян долго не отвечал. Смотрел на огонь. На угли. На белый ягель возле камня, чуть припорошенный снегом.
— Старики говорили, — произнес он наконец, — что в ягеле есть правда земли.
Ветер качнул пламя. Тени на лицах дрогнули.
— Я слышал, — оживился Лёша. — Когда приходит Качура, ягель чернеет.
— Да.
— А если он снова станет белым?
Аян посмотрел на него внимательно. И Лёша вдруг почувствовал: разговор перестал быть просто разговором. Словно тундра придвинулась ближе. Словно сам воздух начал слушать.
Они говорили про Колесо Качуры. Про древнюю силу погибели. Про то, что где-то в Путоранах лежит исполинская конструкция из концентрических кругов — не вертикальное колесо, как мельничное, а огромное, распластанное по земле.
Но и камни те — лишь верхушка. Следы. Шрамы. Само Колесо скрыто глубже — в недрах земли, в магнитном дыхании планеты, в каком-то древнем поле, которого современная наука даже не умеет назвать. Старики говорили: когда-то были люди, умевшие вращать это Колесо. Они двигали время. Ускоряли его. Замедляли.
Отматывали назад. И сначала им казалось, что они почти стали богами. А потом земля не выдержала. Вулканы. Потопы. Лед. Огонь.
И вся та древняя цивилизация сгинула, будто ее никогда не существовало.
Только Колесо осталось. Огромное. Невидимое. Продолжающее медленно ворочаться где-то под миром.
— Вот и получается, — тихо сказал Лёша, — что теперь каждый человек просто идет по уже готовому кругу. По часам. По минутам. И никуда не денешься.
— Старики говорят, в Путоранах это Колесо ближе всего к поверхности, — ответил Аян. — Там Спасение.
— Но как его провернуть?
Лёша говорил почти с отчаянием.
— Вот в кино всё просто. Нашел кнопку. Перемотал. Исправил ошибку. А тут…
Он оглянулся на темную тундру.
— Тут ведь самому внутри этого кино жить приходится.
Аян поднял голову. И вдруг сказал совсем не по-молодому:
— Потому и страшно.
Молчание снова село между ними. Большое. Настоящее. Только костер трещал.
И ночь дышала вокруг.
— Может быть, — медленно произнес Аян, — Колесо Качуры — это вообще не механизм.
— А что тогда?
— Мы сами.
Лёша нахмурился.
— Не понял.
— Старики говорили: пока человек жил в согласии с землей, время текло правильно. Лето было летом. Зима — зимой. Олени знали тропы. Рыба шла в реки. Люди не торопили мир.
Он поднял веточку ягеля. Белую. Хрупкую. Почти невесомую.
— А потом человек решил, что он умнее земли.
Лёша смотрел молча.
— Вы, городские, оторвались от природы, — продолжал Аян. — Но и мы тоже. Когда пришли буровые. Когда тундру разрезали дорогами. Когда детей начали увозить в интернаты. Когда мы стали жить по чужим часам.
Ветер вдруг налетел сильнее. Костер пригнулся. Олени зашевелились.
— Ты сказал — ягель чернеет, — прошептал Лёша. — Значит, земля болеет?
— Да.
— А что ее губит?
Аян долго молчал. Потом сказал:
— Страх.
И это слово будто осталось висеть над огнем.
— Страх, — повторил он. — Жадность. Разъединение. Люди перестали чувствовать, что они часть одного мира. Каждый начал жить только для себя.
— Значит, чтобы повернуть Колесо…
— Нужно сначала повернуть что-то внутри себя.
Лёша смотрел в угли. Там медленно оседал красный жар. Похожий на сердце земли.
— Но мы же никто, — тихо сказал он. — Два пацана у костра.
Аян впервые за вечер улыбнулся. Очень слабо.
— А старики говорят: любое большое движение начинается с того, что кто-то первым услышал правильный ритм.
Где-то далеко в темноте прокричала птица. И сразу снова стало тихо.
— Нам не кнопку искать надо, — сказал Аян. — Не рычаг. Не заклинание.
Он посмотрел на тундру. На снег. На оленей. На звезды.
— Нам надо снова научиться слышать жизнь.
Лёша поднял голову. А ветер всё шел над тундрой. И казалось, будто где-то очень глубоко под землей, под мерзлотой, под камнем, под древними горами Путорана, действительно лежит что-то огромное. Спящее. Ждущее. И, может быть, уже начинающее медленно поворачивать свое невидимое Колесо.