Земля Грэма

«Земля Грэма»

Андрей Меньщиков




Глава I. Проект на оловянной бумаге

Январский ветер в Стокгольме не имел ничего общего с благородной тишиной университетских библиотек. Он налетал с Балтики — соленый, колкий, пропитанный сыростью незамерзающих доков, и швырял в окна шведского Географического общества пригоршни ледяной крупы. В зале заседаний пахло старой кожей путевых журналов, парафиновым дымом и крепким табачным дегтем, который курили вернувшиеся из северных морей штурманы.

Отто Норденшёльд стоял у колоссальной настенной карты, где южная полярная шапка выглядела огромной, вызывающе белой пустотой. На этой белизне, точно редкие черные зубы, проступали лишь контуры Южно-Шетландских островов и узкая, едва заметная полоса Земли Грэма. Отто был тридцать один год. В его сухих, обветренных скулах, жестких светлых усах и глубоко посаженных глазах не было ничего от кабинетного ученого. Да, он был доктором геологии и приват-доцентом Упсальского университета, но под маской сухого лектора скрывался азартный полевой бродяга, успевший к 1900 году до костей промерзнуть в Патагонии, на Аляске и в Гренландии.

Рядом с ним, утонув в глубоком кожаном кресле, сидел его дядя — знаменитый Адольф Эрик Норденшёльд, первый человек, пробивший Северо-Восточный проход на легендарной «Веге». Старик держал в руке свежий номер петербургского «Правительственного Вестника». Газета была сухой, хрустящей и пахла свежими чернилами казенной типографии.

— Посмотри, Отто, — старик постучал костлявым пальцем по серой газетной полосе, где короткая заметка извещала мир о шведском полярном проекте. — Русские уже пишут о тебе. Твой план напечатан в Петербурге раньше, чем ты успел заказать уголь для «Антарктика». Они знают, что Швеция сорок один год ковала свой приполярный флот. Они ждут от нас материка. Не архипелага, нет! Настоящего, твердого гранита под южным льдом. Но где ты возьмешь деньги, мальчик мой? Правительство не даст тебе ни кроны. Парламент считает твой материк блажью.

Отто подошел к окну. За стеклом, в серой мгле Стокгольмского архипелага, покачивались мачты судов. Ему не нужно было напоминать о деньгах. Последние месяцы превратились для него в лихорадочный, унизительный ад. Пока британские и германские коллеги получали щедрые имперские субсидии, Норденшёльд собирал средства по крохам, закладывая собственное имущество и выпрашивая займы у частных меценатов. Он рисковал не просто карьерой — он ставил на карту великое имя своего рода. Если «Антарктик» застрянет во льдах из-за нехватки угля или гнилой солонины, позор падет на всю фамилию Норденшёльдов.

Но была и другая, тайная причина, заставлявшая его сердце биться быстрее при взгляде на южные румбы. В кармане его суконного сюртука лежало короткое письмо из Исландии от Карен Берг — дочери норвежского китобоя. Встреча с ней среди суровых гейзеров и фьордов перевернула его жизнь. Карен была дочерью моря, она понимала тяжесть полярного рока. Отто пообещал ей, что вернется из Антарктики всемирно признанным ученым, доказавшим великую климатическую тайну Земли. Мысль о ее серых, как штормовое море, глазах согревала его сильнее, чем шерстяные кальсоны стокгольмских мануфактур.

— Карта капитана Ларсена с китобойца «Язон» верна, дядя, — тихо произнес он, поворачиваясь к старику. — Ларсен видел там, за тридцать миль от мыса, не просто паковые поля. Он видел черные базальтовые скалы, уходящие на юг. Земля Грэма — это не ледяная корка на воде. Это плоть земли. И в июне 1901 года мы пойдем туда, чтобы забрать ее у Белого Безмолвия. Я найду деньги. Я зафрахтую «Антарктик», даже если мне придется продать последнюю рубаху.

Подготовка к экспедиции, начавшаяся вопреки всему, теперь напоминала строго выверенный шведский механизм. Снабженцы забивали трюмы старого деревянного барка тоннами сушеной трески, пахнущей солью и долгим хранением, бочками с солониной и ящиками с цейсовской стеклянной оптикой. Воздух на верфях, где чинили обшивку судна, был густым от запаха кипящей смолы, свежей дубовой стружки и каменноугольного дыма. Каждое бревно, каждый шпангоут проверялись на излом: им предстояло выдержать миллионнотонные тиски моря Уэдделла.

Личный состав Отто подбирал лично, безжалостно отсеивая кабинетных мечтателей. Ему нужны были люди с кожей, дубленой солеными брызгами.
Капитаном шел сам Карл Антон Ларсен — полярный волк, от которого всегда пахло крепким шведским табаком и тяжелой, резкой китовой ворванью. Его огромные, узловатые руки держали штурвал так, словно он был продолжением его собственного тела.
Рядом с ним в списках значился доктор Йохан Гуннар Андерсон — молодой, двадцатишестилетний археолог и геолог с тонкими интеллигентными пальцами, которые умели держать тяжелую кирку на сорокаградусном морозе.
Замыкал ядро команды лейтенант Дузе — картограф, чьи чертежи отличались пугающей, почти математической точностью.

Всего двадцать человек. Двадцать жизней, готовых шагнуть с крайней оконечности Южной Америки в мир, где цвета ограничивались тремя красками: оловянно-серым небом, иссиня-черной океанской водой и ослепительной, режущей глаза белизной вечного льда.

В последний вечер перед выходом прошлогодний январский выпуск «Правительственного Вестника» лежал на столе в каюте Отто. Профессор не убрал его в архив. Короткая строчка русского циркуляра была последним напоминанием о теплом, сытом мире, который они оставляли за кормой. Наступало время льда, штормов и тишины, в которой человеческому голосу предстояло спорить с ревом антарктического бурана.


Глава II. Иссиня-черный пролив

«Антарктик» покидал Ушуайю — последний оплот человеческой цивилизации на Огненной Земле — под низким, рваным небом, которое на глазах меняло цвет от грязно-серого до зловещего антрацитового. Пролив Дрейка встретил шведский барк угрюмым, тяжелым дыханием.

Воздух здесь сделался пронзительно соленым, густым от водяной пыли и ледяной крупы. Пролив Дрейка не просто штормил — он ревел. Огромные, иссиня-черные океанские валы с пенными хребтами, высотой с трехэтажный дом, с грохотом обрушивались на деревянный бак судна. Вода, холодная как жидкий лед, заливала палубу, с шипением уходя через шпигаты и унося с собой остатки тепла. Каждое бревно обшивки стонало; снасти натягивались со звуком лопающихся струн колоссальной виолончели. Воздух в каютах сделался затхлым, густо перемешанным со сладковатым запахом прелой солонины, мокрой суконной одежды и той самой неистребимой китовой ворвани, которая въелась в поры старого корабля.

Отто Норденшёльд проводил часы в каюте, вцепившись пальцами в край раскачивающегося стола. Перед ним под стеклом лежала карта Ларсена. От качки чернильница кренилась, грозя залить драгоценные наброски, и Отто прижимал листы завернутой в оловянную бумагу путевой тетради ладонью. Каждое содрогание корабля отзывалось в его груди глухой тревогой: он думал о том, выдержит ли старый дуб эту ярость, и не поглотит ли бездна все его надежды, долги и обещание, данное Карен. Ее последнее письмо, спрятанное во внутренний карман суконного сюртука, казалось сейчас единственной теплой вещью на всем корабле.

Капитан Карл Антон Ларсен стоял на мостике, намертво вцепившись в обледеневший штурвал. Его лицо, покрытое коркой замерзшей соли, казалось маской древнего морского бога. Сквозь рев ветра оно ловило каждый всплеск, каждый удар волны в борт.
— Идем по приборам, Отто! — крикнул Ларсен, когда Норденшёльд, преодолевая тошноту, выбрался на палубу. — Горизонта нет. Небо упало в воду! Если встретим бродячий айсберг в такой кутерьме — нам конец!

На четвертые сутки шторм внезапно стих, оставив после себя мертвую, зыбкую зыбь. И вот тогда природа Антарктики показала свое истинное, пугающее лицо. Из липкого серого марева впереди бесшумно выплыл первый ледяной великан — столовый айсберг. Он был колоссален. Его плоская вершина уходила в облака, а отвесные стены отливали фантастическим, пронзительным неоново-синим цветом, который казался неестественным в этом сером мире. Голубые тени ледника падали на воду, окрашивая океан вокруг корабля в цвет глубокого индиго.

— Земля Луи-Филиппа по левому борту, — тихо произнес лейтенант Дузе, наводя секстант на едва проступающие сквозь дымку черные скалистые мысы.

Это был Грэгамлэнд. Дикий, безжизненный берег встретил их гробовым молчанием. Черные базальтовые утесы, точно обрубки гигантских колонн, были сплошь укрыты сползающими в воду ледяными панцирями. Воздух здесь был кристально чистым, звенящим и таким холодным, что каждое дыхание вырывалось изо рта густым белым паром, мгновенно оседая инеем на усах и бровях полярников.

Андерсон уже раскладывал на юте свои геологические ящики. Его глаза горели лихорадочным блеском: там, на этих черных скалах, его ждал нетронутый миллионолетний гранит. «Антарктик» медленно входил в море Уэдделла, осторожно проталкиваясь между первыми ледяными полями, которые глухо и предупреждающе стучали в деревянные бока корабля, словно отсчитывая последние мили до их добровольного заточения.


Глава III. Точка на горизонте

Строительство дома на острове Сноу-Хилл напоминало спешную подготовку к осаде. Шестеро мужчин собирали деревянный шведский сруб прямо на промерзшем базальтовом грунте, торопясь закончить до того, как февральские сумерки окончательно превратятся в полярную мглу. Запах свежей сосновой смолы — живой, теплый привет из лесов Упсалы — смешивался здесь с резким, соленым духом океанского прибоя и оглушительным, непрекращающимся гвалтом колонии пингвинов Адели, облепивших береговые скалы.

Деревянный дом, обшитый изнутри толстым слоем прессованного войлока, казался крошечным ковчегом на краю обитаемого мира. Сюда занесли метеорологические журналы, ящики с консервированным мясом, запасы сухого спирта и тяжелые магнитные приборы.

21 февраля 1902 года наступил день, которого Отто Норденшёльд ждал и боялся одновременно. Все работы были завершены. Накануне море Уэдделла сделало предупреждающий выдох: по воде поплыла густая ледяная каша — «сало», первый признак того, что океан готов закрыться.

Капитан Карл Антон Ларсен стоял у кромки причала, его тяжелая рука легла на плечо Отто.
— Пора, профессор, — негромко произнес Ларсен, и его голос потонул в сухом шелесте прибрежного льда. — Если я не уведу «Антарктик» к Фолклендам сегодня, до конца недели море зажмет нас в тиски, и весной шведам некому будет слать спасательный вельбот. Мы вернемся за вами в ноябре. Держитесь, Отто. И не экономьте уголь.

Норденшёльд молча пожал огромную, мозолистую ладонь капитана. Он понимал, что с этого мгновения они вычеркнуты из списков живых на долгие девять месяцев.

Через час «Антарктик» снялся с якоря. Шестеро полярников стояли на скалистом мысу, подняв воротники тяжелых суконных курток. Погода портилась на глазах: с юга пополз густой, липкий туман, окрашивая воздух в серый, безжизненный цвет. Черный силуэт барка медленно удалялся, его мачты казались тонкими спицами на фоне колоссальных ледяных стен столовых айсбергов. Вот он превратился в крошечную темную точку, вот туман слизнул мачты, и над Сноу-Хилл повисло глухое, абсолютное Белое Безмолвие.

— Ну что ж, господа, — Отто обернулся к застывшим товарищам, чувствуя, как морозный ветер мгновенно схватывает дыхание, превращая его в белую наледь на усах. — Мы остались одни. В нашем распоряжении целая Антарктида и девять месяцев тишины. Пойдемте в дом, пора зажигать лампу.

За их спинами океан глухо и грозно ухал, выталкивая на берег первые ледяные глыбы. Надвигалась их первая полярная ночь, и деревянный дом на Сноу-Хилл зажег свой первый, крошечный огонек, бросая вызов ледяной пустоте южного края.

Антарктическая зима наползала на Сноу-Хилл неторопливо, как наползает ледник, стирая границы между днями недели и часами суток. К маю солнце окончательно закатилось за черные зубцы Земли Луи-Филиппа, оставив шестерых мужчин в мире, где свет состоял лишь из бледного, фосфорического сияния южных полярных сияний да зловещего багрового отсвета керосинового пламени на бревенчатых стенах.

Деревянный дом, который они ласково прозвали «Упсальской будкой», жил своей суровой, замкнутой жизнью. Пространство внутри сузилось до размеров общей каюты, где воздух был густым, тяжелым, пропитанным запахом табачного дыма, сохнущего сукна и кипящего консервированного супа. Натопленный до синевы угол у железной печи граничил с ледяным панцирем: на стыках бревен, где войлочная прокладка не справлялась с сорокаградусным морозом, намерзал дюймовый слой инея. Стоило кому-то открыть дверь, чтобы выйти к приборам, как в комнату с шипением врывался белый клуб морозного пара, мгновенно оседая на столах и путая страницы метеорологических журналов.

Отто Норденшёльд установил в лагере железную, почти монастырскую дисциплину. Безделье в этих широтах убивало быстрее, чем цинга. Каждые три часа, невзирая на завывание бурана, один из ученых, обмотав лицо шерстяным шарфом до самых глаз, выходил наружу — к флюгеру и термометрам.

Это были худшие минуты. Снаружи царило Белое Безмолвие, изредка взрывавшееся ураганными ветрами. Отрезанный от мира ледяной купол острова гудел под ударами бурана, точно натянутая кожа барабана. Мелкая, сухая, как наждачный порошок, снежная крупа летела с материка, сдирая кожу со скул и мгновенно залепляя стекла очков. Ветер дул с такой силой, что человеку приходилось ползти к будке с приборами на четвереньках, намертво вцепившись пальцами в натянутый канат-леер, зная: сделай ты один неверный шаг в сторону — и буря унесет тебя в черную полынью моря Уэдделла.

В один из таких июньских вечеров, когда термометр за окном упал до минус сорока пяти, а стены дома стонали под напором шквала, Андерсон отложил в сторону пилу, которой он выпиливал из окаменелого базальта образцы для анализа.

— Если Ларсен не пробьется к нам в ноябре, Отто, — тихо сказал он, вглядываясь в дрожащий язычок лампы, — у нас останется угля ровно до января. А дальше сосна нашего дома пойдет в топку вместе с твоими коллекциями.

Норденшёльд не поднял головы от путевого дневника. На полях страницы, обернутой серой оловянной бумагой для защиты от сырости, он выводил ровные, четкие строчки. Его мысли были далеко — там, где сквозь балтийский туман светились окна усадьбы Бергов.

— Ларсен протрет борта «Антарктика» до щепок, Гуннар, но он придет, — глухо ответил Отто, и его карандаш с хрустом переломился. — Он полярный волк. Он знает, что на этой скале лежит имя Швеции. Нам нужно только дожить до весны. Дожить и сберечь камни.

Весна пришла в октябре, но она не принесла тепла. Океан вокруг острова не вскрылся; он застыл колоссальным, изломанным щитом из грязно-белых торосов, уходящих за самый горизонт. Пингвины Адели вернулись на свои гнездовья, заполнив воздух пронзительным, сумасшедшим криком, но море оставалось мертвым.

Каждое утро Норденшёльд поднимался на самую высокую скалу мыса, направляя обледеневший бинокль туда, на север, откуда должен был прийти корабль. Но на горизонте, сколько хватал глаз, громоздились лишь синие, безжизненные стены столовых айсбергов. Время маятника истекало. Наступал ноябрь 1902 года — месяц, когда «Антарктик» должен был врезаться в эти льды или навсегда оставить их в капкане Земли Грэма.


Глава IV. Замок из белого камня

В декабре 1902 года антарктическое лето заявило о себе не теплом, а тяжелым, удушливым туманом, который сутками висел над морем Уэдделла. «Антарктик» возвращался на юг. Но это было совсем не то триумфальное возвращение, о котором мечтал капитан Карл Антон Ларсен, уводя барк девять месяцев назад к Фолклендам.

Океан не вскрылся. Он превратился в сплошной, изломанный щит из пакового льда, простиравшийся до самого горизонта. Тяжелые, грязно-белые торосы высотой с корабельную мачту намертво заклинили проходы. Вода между ними напоминала густую, замерзающую кашу, в которой трехмачтовый барк вяз, теряя ход. Воздух сделался сырым, промозглым до самых костей; полярный день, длившийся круглые сутки, заливал этот мертвый пейзаж плоским, безжизненным молочным светом, от которого у матросов воспалялись и слезились глаза. Пронзительный крик глупышей и штормовых петрельефных птиц, круживших над реями, казался зловещим предзнаменованием.

Ларсен сутками не сходил с мостика. Его суконное пальто покрылось жесткой ледяной коркой от непрекращающейся мороси, а пальцы, казалось, навсегда приняли форму поручней. Он всматривался на юг, туда, где за шестьюдесятью милями непроходимого пака, на острове Сноу-Хилл, шестеро ученых жгли свои последние запасы угля.

— Мы не пробиваемся, Гуннар, — хрипло произнес капитан, не оборачиваясь к стоявшему рядом Андерсону. — Лед в этом году сошел с ума. Он запер море Уэдделла, как амбарный замок. Он сотрет дубовые борта «Антарктика», как терка.

Доктор Андерсон, чьи руки были спрятаны в огромные меховые рукавицы, шагнул к борту. Внизу, прямо у деревянной обшивки, скрежетала и крошилась ледяная кромка. Он понимал: время работает против них. Если они повернут назад, Отто и его люди обречены на медленную смерть от голода и цинги в своей «Упсальской будке».

— Высади нас на мысе в заливе Хоуп, капитан, — тихо, но твердо сказал Андерсон. — Троих человек. Меня, лейтенанта Дузе и матроса Грундена. Мы возьмем легкие нарты, пройдем эти шестьдесят миль по береговому припаю пешком и выведем Отто к заливу. А ты веди «Антарктик» в обход ледовых полей на восток. Встретимся здесь, когда лед начнет ломаться.

Ларсен долго молчал, слушая, как где-то в глубине трюма глухо и страшно ухают льдины, бьющие в киль судна. Это решение шло вразрез со всеми морскими уставами, но иного шанса спасти Норденшёльда у них не было.

29 декабря 1902 года шлюпка с «Антарктика» ткнулась носом в обледенелые камни залива Хоуп (Надежды). Высадка была недолгой. Трое мужчин взобрались на скалистый уступ, волоча за собой тяжелые нарты с палаткой, керосиновым примусом и скромным запасом галет. На них были стандартные суконные куртки — никто не предполагал, что эта короткая пешая прогулка затянется на долгие, кошмарные месяцы.

Отто Норденшёльд оставил в путевом дневнике запись об этом дне, аккуратно проложив страницу кусочком серой оловянной бумаги для защиты от летящих брызг: «Кажется, море заперто намертво. Если Ларсен решится на обходной маневр, мы останемся одни до конца лета». Он еще не знал, что в эти самые минуты «Антарктик», развернувшись на восток, берет курс навстречу своим последним часам, а трое его товарищей на мысе залива Хоуп поворачиваются лицом к Белому Безмолвию, которое приготовило для них свой самый страшный, каменный капкан.

***

Январь 1903 года принес на восток моря Уэдделла звенящую, противоестественную тишину. Ветер стих, туман рассеялся, обнажив бескрайние, слепящие поля сплошного пака. «Антарктик» медленно полз вдоль кромки, тщетно отыскивая хотя бы узкую полынью, хотя бы темный след чистой воды среди этого белого безумия.

Катастрофа грянула внезапно, 12 января. Огромный ледяной массив, гонимый глубинным океанским течением со стороны Южного полюса, пришел в движение. Тысячетонные ледяные поля двинулись друг на друга со скоростью идущего человека.

Звук пришел первым. Это был не грохот, а низкий, утробный, леденящий душу скрежет, от которого задрожали мачты. Белые поля громоздились друг на друга, поднимались дыбом, образуя многометровые гряды торосов. «Антарктик» оказался зажат в гигантские тиски. Борта деревянного барка, кованые дубовые шпангоуты приняли на себя колоссальный, нечеловеческий вес. Внизу, в трюме, раздался страшный, сухой треск, похожий на залп из десятка орудий — это лопался сорокасантиметровый киль корабля. Обшивка подалась внутрь. Черная, ледяная забортная вода хлынула в кочегарку, с шипением гася топки. Помпы захлебнулись мгновенно. Корабль завалился на левый борт, его мачты жалобно заскрипели, цепляясь реями за наползающие льдины.

Ларсен стоял на мостике, бледный, с остановившимся взглядом. Против этой силы дерево и железо были ничем.

— Оставить корабль! — Его зычный голос сорвался на хрип. — На лед! Выгружать шлюпки, пеммикан и сухари! Живо!

Двадцать человек работали в яростном безмолвии, выкидывая на твердую, изломанную льдину ящики с провиантом, хронометры и навигационные карты. Последним палубу покинул капитан Ларсен, зажав под мышкой судовой журнал.

Они стояли на дрейфующем ледяном поле, плотно прижавшись друг к другу, когда «Антарктик» начал свой последний спуск в бездну. Вода поднялась к шканцам, залила юг. Трехмачтовый красавец, символ шведского полярного могущества, уходил под воду тяжело, с глухим стоном вырывающегося из трюмов воздуха. Ледовые тиски на секунду разомкнулись, словно отпуская свою жертву, и море Уэдделла с тихим всплеском закрылось над фок-мачтой корабля. На поверхности осталось лишь крошечное темное пятно копоти да двадцать мужчин на куске льда, посреди безжизненной белой пустыни. Закон Белого Безмолвия вступил в свою полную, беспощадную силу.


Глава V. Каменный мешок

Земля Грэма не знала милосердия. К февралю 1903 года залив Хоуп превратился в ледяную аэродинамическую трубу. Ветер, скатывавшийся с колоссального материкового плато, нес с собой сухой, жесткий как кварцевый песок снег, который сдирал кожу с лица и забивался под штормовые обшлага суконных курток.

Трое людей доктора Андерсона стояли на голом базальтовом мысу, всматриваясь в серую мглу моря Уэдделла. Пеший путь к острову Сноу-Хилл, казавшийся в Стокгольме легким марш-броском по береговому припаю, перестал существовать. Лед взломало штормами. Перед ними лежали мили черной, бурлящей, ледяной воды, по которой дрейфовали гигантские обломки ледников. Идти вперед было невозможно. Попытка вернуться назад, к месту высадки, принесла лишь страшное открытие: «Антарктик» исчез на востоке, не оставив на горизонте даже клочка угольного дыма.

Они остались в том, в чем сошли со шлюпки. На них были легкие демисезонные костюмы, рассчитанные на короткую пешую разведку. У них не было теплого меха, не было запасов угля, а керосин в примусе таял с каждым часом, оставляя лишь жалкий сизый дымок. Температура стремительно падала, превращая мокрую от пота и морских брызг одежду в жесткие, гремящие на ветру жестяные панцири. Пространство вокруг них пахло соленым прибоем, гниющими водорослями и смертью.

— Корабль не придет, Андерсон, — лейтенант Дузе с трудом разжал побелевшие, потрескавшиеся губы, убирая обледеневший секстант. — Мы заперты. Если останемся на ветру — к утру нас можно будет складывать в штабель.

Доктор Йохан Гуннар Андерсон обернулся к матросу Грундену. Тот сидел на нартах, баюкая обмороженную кисть руки, но в его глазах, воспаленных от полярной слепоты, не было паники. Было лишь тупое, яростное упрямство шведского моряка, готового драться за свою жизнь до последнего вздоха.

— Будем строить дом, — хрипло сказал Андерсон. — Из того, что дает эта проклятая земля. Кирки в руки, господа.

Они строили свой склеп в полной темноте, под непрекращающийся рев бурана. Это был не шведский бревенчатый сруб, пахнущий упсальской сосной. Это был низкий каменный курган, сложенный из плоских сланцевых плит, которые они выламывали из прибрежных скал. Щели между камнями затыкали мороженым мхом и пингвиньим пометом, смешанным со снегом. Сверху натянули брезент от единственной палатки, придавив его тяжелыми валунами, чтобы ветер не унес их последнее укрытие в океан.

Пространство внутри этого каменного мешка сузилось до четырех футов в ширину и шести в длину. Здесь нельзя было встать в полный рост. Единственным источником тепла стала самодельная коптилка — согнутая жестяная банка из-под галет, в которую наливали вытопленный тюлений жир и вставляли фитиль из распущенного носка.

Весь их мир погрузился в эту жирную, удушливую, аспидно-черную копоть. За несколько недель лица людей покрылись толстым, непроницаемым слоем маслянистой гари, въевшейся в поры кожи так, что они стали похожи на подземных духов. Пища превратилась в кошмарное однообразие: три раза в день они ели полусырое, пахнущее рыбой мясо пингвинов Адели, которое варили на чадящем жирнике, экономя каждую крошку сухарей. Зубы начали шататься от цинги, а пальцы на ногах теряли чувствительность, но каждую ночь, прижавшись спинами друг к другу в одном спальном мешке, они слушали, как снаружи беснуется Антарктида, и упрямо шептали хронометражные сводки. Белое Безмолвие взяло их в осаду, но дух человека внутри каменного мешка залива Хоуп отказывался сдаваться.


Глава VI. Возвращение призраков

Ноябрь 1903 года принес в море Уэдделла бледное, обманчивое солнце. Лед вокруг острова Сноу-Хилл начал подтаивать, покрываясь глубокими синими трещинами, но по-прежнему стоял сплошным изломанным полем. Время, отмеренное маятником полярного рока, полностью истекло.

В деревянной «Упсальской будке» шестеро людей Отто Норденшёльда доедали последние припасы. Уголь кончился. Чтобы согреть метеорологическую рубку, в топку шли пустые ящики из-под пеммикана и обрезки причальных канатов. Отто исхудал так, что суконный сюртук висел на его плечах, как на вешалке. На полях путевого дневника, затертых пальцами до неузнаваемости, он выводил рваные строчки. Надежда уходила вместе с весенним туманом, обнажавшим мертвый, ледяной горизонт. Они были уверены, что «Антарктик» давно погиб, а Швеция вычеркнула их из списков живых.

8 ноября Норденшёльд вышел из дома, чтобы в очередной раз проверить показания термометра. Подняв обледеневший бинокль к глазам, он резко замер. На белом, сверкающем склоне ледника двигались человеческие фигуры.

Их было двое. Они шли медленно, тяжело волоча за собой рваные нарты. На них не было лиц — вместо них виднелись страшные, лоснящиеся маски из аспидно-черной жирной копоти, сквозь которую дико сверкали воспаленные от полярной слепоты глаза. Их одежда, грубо сшитая из гнилых шкур тюленей и скрепленная кусками проволоки, висела клочьями, источая резкий, удушливый запах ворвани и тухлого пингвиньего мяса. Они походили на доисторических чудовищ или призраков, восставших из вечной мерзлоты.

Норденшёльд лихорадочно перехватил винтовку, чувствуя, как сердце бешено бьется в груди.
— Кто вы? Назовите себя! — крикнул он, отступая к дверям лачуги.

Один из призраков остановился, тяжело оперся на железный багор и хрипло, со свистом рассмеялся. Из его рта вырвался густой столб пара.

— Неужели вы не узнаете собственного геолога, Отто? Это я, Гуннар Андерсон. Мы провели зиму в каменном мешке залива Хоуп. У нас кончились спички и сухари, но мы принесли вам все образцы миллионолетнего гранита.

Не успели ученые в «Упсальской будке» прийти в себя от шока, как к вечеру того же дня со стороны берега раздались новые голоса. Сквозь тающие прибрежные торосы на деревянных шлюпках к острову пробился капитан Карл Антон Ларсен со своими матросами с острова Паулет. Команда, разделенная ледяной бездной на три изолированные группы, потерявшая корабль и похоронившая одного товарища, снова стояла в одной комнате. Они выжили вопреки всем законам биологии и расчетам полярных штабов. Люди обнимали друг друга, размазывая черную копоть по бледным, истощенным лицам, а на столе посреди каюты лежали полевые дневники — плоть и кровь новой географической истины.

А через два дня, 10 ноября 1903 года, Белое Безмолвие окончательно отступило. На горизонте, расталкивая серыми бортами ледяную кашу моря Уэдделла, показался силуэт аргентинского военного корвета «Уругвай». С его мачты развевался флаг спасения.

Шведская экспедиция возвращалась в Европу нищей. Отто Норденшёльд вез назад колоссальные долги за затонувший «Антарктик» и пустоту в карманах. Но под его суконной курткой, бережно завернутые в серую оловянную бумагу, лежали доказательства того, что Земля Грэма — это не цепь случайных островов, а великий, неизведанный Антарктический материк. Человек вернулся из ледяного ада победителем, заставив вечные льды отдать свои вековые тайны.