Алла разложила покупки на полотенце. Вместо голубо

Алла разложила покупки на полотенце. Вместо голубой гелевой свечи — чокер. Тонкое серебряное кружево, в которое были вплетены крошечные голубые топазы и три настоящие жемчужины — неровные, матовые, пахнущие морем даже в сухом сергиевопосадском воздухе.

— Это не свеча, — сказал Саня с порога. — Это украшение.

— Это чокер, — поправила Алла. — И он будет гореть.

— Чокеры не горят, Алл. Они на шее носятся.

Она не ответила. Закончила с аквариумом: вода, раковины, кораллы, воздушные пузырьки от компрессора. Потом опустила чокер в воду — он медленно пошёл ко дну, серебро блеснуло, жемчужины засветились собственным холодным светом. Топазы отражали голубизну.

Саня открыл рот. Закрыл.

— Он... светится?

— В воде — да, — Алла кивнула. — Сергей из «Golden-Taurus» сказал: настоящие жемчужины, если на них смотреть через холодный свет под водой, начинают фосфоресцировать. Не ярко. Еле-еле. Но достаточно.

Она включила подводную подсветку — маленький герметичный светодиод, закреплённый на дне аквариума. Холодный, голубоватый свет разлился по воде. Жемчужины на чокере откликнулись. Они замерцали, как три маленькие луны, утонувшие в серебряной паутине.

— Это «Океаническая меланхолия», — сказала Алла. — Вода, огонь и воздух. Огонь — это свет. Воздух — пузырьки. А вода... ну, вода есть вода.

— А чокер?

— Чокер — это память. О том, что можно быть красивой и печальной одновременно. Как океан.

Саня сел на край ванны. Помолчал. Потом спросил:

— А надеть его можно?

— Не в воде. — Алла улыбнулась. — После.

Они смотрели на чокер, лежащий среди раковин и водорослей, на пузырьки воздуха, которые касались жемчужин и обтекали их, не в силах сдвинуть с места. Музыка из колонки играла тихо и тягуче: шум прибоя, далёкий крик чайки, скрип мокрого песка под ногами.

— Красиво, — сказал Саня наконец. — Грустно только.

— Меланхолия, — поправила Алла. — Океаническая.

Она выключила подсветку. В ванной стало темно, только жемчужины ещё несколько секунд светились сами по себе — слабо, упрямо, по-настоящему. Потом погасли.

Алла достала чокер из воды, аккуратно промокнула полотенцем.

— Надень, — попросил Саня.

Она надела. Серебро холодно легло на шею. Жемчужины устроились в ложбинке между ключицами.

— Ну как? — спросила она.

— Как будто ты из другого мира, — сказал Саня хрипло. — Из того, где океан всегда рядом. Даже в Сергиевом Посаде.

Алла подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Женщина с мокрыми волосами, в халате с морскими коньками, на шее — три капли морской печали, зажатые в серебро.

— Завтра сниму, — сказала она. — А сегодня пусть полежит на душе.

Она не сняла чокер и через день. И через неделю. Жемчужины потускнели от чая и пирогов, топазы покрылись микроцарапинами, но Алла носила их везде — в магазин, в гости, на прогулку в лес. Люди косились. Кто-то спрашивал: «Что это у вас на шее?» — «Океан», — отвечала Алла. И никто не смеялся.

Потому что в её глазах теперь всегда был холодный голубой свет — тот самый, от утонувшего чокера.

А Саня иногда по ночам включал компрессор в пустом аквариуме, смотрел на пузырьки и думал: как хорошо, что правильная розетка бывает не только в стене. А на шее. И внутри.