Зелёная тетрадь N4. 8

Михаил принёс лимонов, ярких, как маленькие солнца.
— Почисти, пожалуйста, — попросила она, и сама удивилась этому «пожалуйста», будто речь шла не о жизни и смерти, а о мелкой услуге.

Она ела дольки, не чувствуя кислоты, только шершавую, живую кожуру на языке. Это было похоже на причастие. Попытка впитать в себя хоть крупицу жизни извне.

Лечащий врач, Фёдор Иванович, отвёл Михаила в сторону. Его лицо было не маской профессионала, а просто усталым человеческим лицом.
— Мужайтесь. Мы подозреваем начало сепсиса. Организм не борется. Делаем всё, что можем. Капельницы, антибиотики... Но состояние очень тяжёлое.

Слово «сепсис» повисло в воздухе ледяной глыбой.

Сквозь мрак, в котором плавала Регина, пробился голос сестры — нежный, но с нотами ужаса внутри.
— Регина... Доктор сказал, молоко сцеживать надо. Обязательно. От застоя температура...
Регина с трудом разлепила веки. Она увидела лицо сестры— и это было страшнее любой боли. В широко раскрытых бездонных глазах Лены читался неподдельный, животный страх. Тот самый страх, которым смотрят на обречённого.

Этот взгляд пронзил её, как удар током.

«Я умираю».

Мысль пришла не паникой, а холодной, кристальной ясностью.
«А Серёжа? Как Серёжа без меня?»

И в этот миг отчаяния её разум, тот самый рациональный, научный ум, который последнее время дремал под грудой пелёнок и кастрюль, проснулся и сработал, как точный механизм. Воспоминание. Статья. Новый антибиотик. Кефзол. Недавно синтезирован. Высокоэффективен.

Дрожащей, исхудавшей рукой она нащупала старый рецептурный бланк, чудом завалявшийся в сумке. Вывела с неимоверным усилием: «Кефзол. 20 ампул».

—  Миша... — голос её был слаб, но в нём появилась стальная нотка. —Антибиотик, что мне колют, не работает. Купишь этот. На курс.

Михаил, увидев цену в аптеке — 25 рублей, целое состояние, — не задумываясь, выложил деньги и помчался обратно, сжимая в руке картонную коробку, как последнюю надежду.

— Доктор, вот... Спасите...

Через сутки температура дрогнула, поползла вниз. 38.5... 37.8... 37.2. Тело, сломленное и преданное, наконец вздохнуло и принялось за работу по спасению самого себя.