Холидей

I stopped into a church
I passed along the way
You know, I got down on my knees
And I pretend to pray
Oh, the preacher likes the cold
He knows I'm gonna stay
Oh, California dreamin’
On such a winter’s day
California Dreamin’ — The Mamas & the Papas



Что твой Максим Горький или странствующий монах-францисканец, сходство с которым мне, быть может, придавала черная ральфлореновская куртка с капюшоном, шел я однажды зимой по одной чужой стране и мерз как собака.
Холод стоял такой, словно где-то неподалеку уже начинался конец света. В тот день он охватил значительную часть той мирной страны, в которой я, будучи нелегалом, занимался разведывательной деятельностью. Еще с утра лежавший у меня в кармане старенький «Грюндиг» — подарок отца, вечного нелегала Мельмота-странника, — передавал прогноз погоды, больше напоминавший фронтовую сводку. Такой зимы, такого мороза не было в здешних местах лет пятьдесят.
Мне даже вспомнился какой-то перевод из Шелли —  «зима была такая, что с ветвей комочком белым падал воробей». Раньше это казалось поэтическим преувеличением. Теперь — нет.
Я возвращался по адресу своего проживания после несостоявшейся встречи с агентом. Агент не явился, и потому мне было о чем подумать, продвигаясь вдоль замерзших и почти безлюдных улиц.
Впрочем, к холоду мне было не привыкать. Намерзся я в своей жизни изрядно. Мерз зимой в Сибири во время спецподготовок, мерз летом в горах, покоряя пятитысячники. У меня с холодом особые отношения: зябну я практически в любую погоду, но, что важно, не прозябаю. Похоже, это у меня нервное. Хотя разведчику, а тем более шпиону, признаваться в подобных слабостях не к лицу.
Бывало, среди людей, радостно вкушающих первые теплые дни весны или даже лета, я один испытывал такой холод и неуют, что обязательно накидывал на себя какую-нибудь куртень — если она оказывалась при себе, а если нет, то одалживал у кого-нибудь.
Итак, как уже было сказано выше, я мерз как собака.
Вдруг из редкого пешеходного потока навстречу мне вынырнула семья: мать, отец и сын-подросток. Говорили по-русски.
Мать, кивнув в мою сторону, сказала:
— Вот идет человек и мерзнет как собака.
Отец и сын с интересом посмотрели на меня, но ничего не ответили. Семья продолжила свой ход в неизвестные пределы.
Слившись с местным пейзажем, я оказался не опознан соотечественниками, хотя врожденная кисловатость моей физиономии не раз выдавала во мне русского. Даже черный продавец рыбной секции в супермаркете однажды определил мою национальность, не имея ни малейшего представления о музыкальных особенностях русского акцента.
— Ваши люди всегда мрачны, — поделился он своим наблюдением, вручая мне сверток с рыбой. — Но не потому, что чем-то расстроены, а просто потому, что такие.
 Услышав родную речь, я даже глазом не моргнул и виду не подал, что понимаю по-русски.
«Откуда здесь свои?» — спросил я самого себя.
И внутренний голос тут же ответил:
— Так за углом русское консульство.
«О, — сказал я себе, — как это хорошо. Зайду-ка я на Родину. Погреться».
И зашел.
В консульстве сидели двое ненаших, ожидая, когда откроется окошко. Оно было закрыто, несмотря на то что утро уже давно было не ранним. Один из ненаших заметно нервничал и ерзал на стуле. Вдруг он посмотрел на другого — может, тот что-нибудь знает, — и спросил:
— Is this a holiday?
Я знал, что русский holiday был вчера. Я также знал, что стоит ненашим немного подождать — и окошко откроется. Но мне вдруг стало обидно за державу, и потому я сказал:
— Yes. Today is a holiday.
— Thank you, thank you! — обрадовались ненаши и уже собрались уходить, как в этот самый момент окошко открылось и в нем появилось миловидное лицо сотрудницы консульства.
Мне нисколько не было стыдно за то, что я соврал ненашим про наш holiday. Я даже извинился перед ними, сославшись на свой сильный среднерусский акцент, из-за которого мое «no» они могли расслышать как «yes».
Закончилось все благополучно: ненаши получили свои визы, Родина — свои несколько сотен долларов, а я — возможность немного отогреться.
Они вышли, я — вслед за ними.
Но нам было далеко не по пути.