Эпишура

Эпишура

Можно сказать, что мой отдых начался с задницы. Такой хорошенькой, красивой женской задницы.

Я косился на Кристину и не мог отвести глаз. Она как раз перешагивала через борт катера, упираясь ладонями в хромированный релинг, и её ягодицы, стянутые полоской бирюзового бикини, оказались прямо на уровне моего лица. Ткань врезалась в загорелую кожу, и я видел небольшую тату кошки с выгнутой спиной чуть ниже резинки, и то, как напряглись мышцы бёдер, когда она перенесла вес на правую ногу. Потом Кристина оступилась, охнула, и Артур подхватил её за талию одной рукой, будто она ничего не весила.

— Аккуратнее, детка, тут ступенька скользкая, — произнёс он тем голосом, которым обычно разговаривал с официантами.

Я отвернулся, сделав вид, что рассматриваю причал, подумав:

«Ничего себе. Она хороша».

Галька на берегу Листвянки в послеполуденном свете отливала рыжим, и сильно пахло смолой от деревянных мостков. Июль выдался аномально жарким, и Байкал лежал перед нами гладкий, как расплавленное олово.

— Макс, ты чего завис? Грузи сумки.

Артур щёлкнул пальцами.

— Иду.

Я подхватил две спортивных сумки с выпивкой. Катер покачивался у причала, белый, вылизанный до блеска, с тонированными стёклами рубки и названием «Селенга» на борту, выведенным курсивом. Как я знал, отец Артура купил его в прошлом году у какого-то иркутского бизнесмена, который разорился на лесозаготовках. Четырнадцать метров стеклопластикового корпуса, два дизеля «Volvo Penta» по четыреста лошадей каждый, картплоттер «Garmin» с эхолотом, радар, спутниковый телефон «Iridium» в зарядной базе, и даже система подогрева палубы, совершенно бесполезная в такую жару. Артур однажды обмолвился, что отец заплатил за катер двадцать два миллиона, и сказал это так, как другие люди говорят о цене кроссовок. Позёр, конечно.

Лика уже устроилась на кормовом диване, подобрав под себя длинные ноги. Она листала телефон, и солнцезащитные очки, массивные, в золотой оправе, съехали на кончик носа. Второй рукой она держала запотевшую банку энергетика.

Лика и Кристина учились вместе на чём-то гуманитарном в Иркутском университете, и обе приехали с Артуром. Я так и не понял, с кем именно он спит, с Кристиной или с Ликой, а может, с обеими. Спрашивать не стал, так как мне это было абсолютно не интересно.

— Костян, мы готовы, — крикнул Артур в сторону рубки.

Из-за тонированного стекла показалась загорелая до черноты рука, поднятая в жесте «понял».

— Всё готово.

Костяна, вернее, Константина Игоревича Шубина, сорока трёх лет, капитана с лицензией на управление маломерными судами, я видел впервые. Артур называл его просто Костян, хотя тот годился ему в отцы. А рядом с капитаном стояла Лада, его подруга, лет тридцати, с короткой стрижкой. Она помогала ему на судне, возилась с канатами и кранцами, и двигалась по палубе уверенно, как человек, который провёл на воде половину жизни. Собственно, наверное, так оно и было на самом деле.

Двигатели заурчали, палуба мелко завибрировала. Запахло выхлопом и нагретым пластиком от жаркого солнца. Костян мягко отвёл катер от причала, развернул нос в открытое озеро, и Листвянка начала отползать назад, уменьшаясь, превращаясь в россыпь разноцветных крыш среди сосен.

Я сел на боковую банку, подальше от девушек, и уставился на воду. Скажу, что Байкал в штиль выглядит обманчиво. Гладкая поверхность скрывает полтора километра ледяной черноты. Я знал это не из путеводителей. Три года на кафедре гидробиологии в Томском государственном дают определённое представление о том, что живёт в этой толще. Триста тридцать видов амфипод, из которых почти все эндемики. Голомянка, полупрозрачная рыба, состоящая на тридцать пять процентов из жира, которая растворяется на солнце. Губки «Lubomirskia baicalensis», растущие на камнях, как зелёные деревья. И конечно, эпишура, «Epischura baicalensis», рачок длиной в полтора миллиметра, который составляет до девяноста процентов зоопланктона и фильтрует всю воду озера, делая её невозможно, нечеловечески прозрачной.

Артур этого не знал и знать не хотел. Он учился на факультете управления бизнесом, или менеджмента, или как это теперь называлось, и его познания о Байкале исчерпывались тем, что здесь можно красиво сфотографироваться и что омуль вкусный, если его правильно закоптить.

— Макс, будешь?

Кристина протянула мне пластиковый стакан с чем-то розовым, чуть улыбнувшись полными губами.

— Да.

Я взял, стараясь не смотреть на её пышную грудь, но это плохо получалось.

— Спасибо.

— Это «Апероль» с просекко, — уточнила она, будто я мог перепутать с квасом.

Я кивнул со знающим видом, хотя понятия не имел, что это такое и с чем его едят. Вообще к алкогольным напиткам я относился довольно отрицательно. Я не любил расширять и изменять сознание каким-либо способом, предпочитая ясную голову. Но здесь меня смутила сама девушка, отсутствие большей части одежды на ней, отсюда я и спасовал немного.

Напиток оказался тёплым и приторным. Я сделал глоток и поставил стакан на палубу, придержав ногой. Катер набрал ход, и ветер, горячий, без малейшего намёка на свежесть, трепал волосы Лики, сидевшей на корме с недовольным лицом от того, что связь здесь перестала ловить. Берег удалялся. Горы по обеим сторонам озера поднимались тёмно-зелёными стенами, и над ними дрожало марево, от которого хребты казались нарисованными акварелью.

— Куда идём? — спросил я у Артура.

— К Ольхону, — развалился на переднем диване приятель, закинув руки за голову. — Костян знает бухту, там якобы вообще ни души. Дикое место. Батя там рыбачил в прошлом году.

— Это часа два-три хода, если не зевать, — прикинул я.

— Ну и что? Куда нам спешить?

Действительно, некуда. У Артура не существовало понятия «спешить». Каникулы тянулись перед ним, как эта гладкая вода, без конца и обязательств.

— Ладно, хватит нам сидеть на сухую! — объявил товарищ, поднимаясь.

Кристина стояла у левого борта, вытянув руку с телефоном, и ловила кадр, то себя на фоне воды, то воду на фоне себя. Солнце било ей прямо в экран, и она щурилась, отступая на полшага и снова выпрямляясь, отыскивая идеальную дистанцию. На ней были очки из пластика, с тонкой цепочкой, и девушка машинально касалась ее пальцами, когда поправляла позу.

Я сидел в паре метров, держал в руках стакан и делал вид, что просто рассматриваю горизонт. Правда, все-таки посматривал на неё поверх стакана, стараясь, чтобы это не выглядело так очевидно.

Катер поймал волну носом, подпрыгнул, и палуба на мгновение стала скользкой от попавших брызг. Кристина дернулась, взмахнула руками, слишком резко. Телефон выскользнул из пальцев и ударился о палубу, а очки с цепочки сорвались следом и исчезли в синей глубине за бортом.

Я не помню, как оказался рядом. Наверное, вскочил раньше, чем успел подумать. Левая рука сама обхватила её поперёк талии, правая уперлась в поручень над ее плечом, и на секунду она прижалась ко мне, мокрая от брызг, пахнущая кокосовым кремом и этим сладким, липким «Аперолем». Я почувствовал, как тесно стало в груди. Либо это билось моё сердце, либо ее сердце, я, признаться честно, просто не различил.

Я разжал пальцы слишком поспешно, и сразу отступил, отводя взгляд, хотя смотреть в сторону было так же сложно, как не дышать.

— Осторожнее тут, — буркнул я негромко, отворачиваясь в сторону воды.

Она обернулась. Лицо близко, слишком близко. На верхней губе блестела капля, у виска размазалась подводка. Кристина посмотрела на меня серьёзно, без привычной полуулыбки, а потом выдохнула и тихо проговорила:

— Спасибо, Макс.

— Да не за что.

— Нет, правда. Уф, очки только жалко.

Она нервно провела ладонью по влажным волосам, отбрасывая их назад, кивнув на воду за бортом.

— Там же глубина, — продолжила девушка, и в голосе уже слышалось совсем не кокетство. — Знаешь, я плаваю так себе.

Она поёжилась, несмотря на жару.

— Да. Тогда в таком случае лучше не падать.

В этот миг с кормы донёсся хлопок пробки и голос Артура:

— За лето!

Кристина моргнула, улыбнулась уже своей обычной, отрепетированной улыбкой, той, которую включала перед людьми, и присев, подняв телефон, пошла на корму, где Лика уже подставляла стакан под пену. А я остался у борта и смотрел туда, куда только что улетели очки, и пытался решить, что это было вообще.

— Давай, Крис, иди сюда! Хлопнув пробкой из-под шампанского, позвал Артур.

Мне он не предложил, но я и не ждал. Я привык. Мы дружили с Артуром с восьмого класса, когда я перешёл в его школу после переезда из Новокузнецка. Он взял надо мной негласное шефство. Приятель защищал от старшеклассников и таскал на вечеринки, куда меня никогда бы не позвали. Взамен я делал ему контрольные и помогал с рефератами, а позже писал за него курсовые. Мы оба знали правила этого обмена и никогда их не обсуждали.

Катер шёл на крейсерских двадцати узлах, и берег постепенно отступал. Через час Листвянка пропала за кормой, и мир сузился до воды и неба. Байкал менял цвет, как будто перебирал оттенки в палитре, от зеленоватого у берега через сапфировый к какому-то нереальному, бездонному индиго, в который невозможно смотреть долго без головокружения. Я знал, что это эффект рассеивания света в сверхчистой воде. Малое количество взвешенных частиц означало, что короткие синие волны доминировали. Наука. Но знание не мешало красоте, а может, наоборот, делало её более идеальной.

Жара только усиливалась. Термометр на приборной панели рубки, мимо которой я прошёл, чтобы достать из сумки солнцезащитный крем, показывал тридцать четыре градуса в тени. Для Байкала это ненормально. Даже для аномального лета это перебор.

«Да уж, погодка. И никаких югов не надо».

Через два часа хода, изрядно приняв на грудь, Артур стянул с себя рубашку и остался в одних шортах. Девушки последовали примеру. Сначала Лика развязала лямку купальника на шее и, покрутив её на пальце, бросила на диван. Кристина посмотрела на неё, и чуть пьяно хихикнула и сделала то же самое. Я сидел метрах в трёх от них, и мне стоило усилий не повернуть голову. Я смотрел на воду, на отблески, на горизонт, на что угодно, но периферийное зрение подбрасывало мне приятные картинки. Плавная линия груди, потемневший от пота завиток волос, прилипший к шее, солнечный блик на ключице. Я чувствовал, как горят щёки и уши, и списывал это на солнце.

— Макс, ты как помидор, — заметила Лика, и обе довольно засмеялись.

— У меня кожа светлая, — буркнул я, и голос прозвучал суше, чем хотелось.

— Ну-ну, кожа у него…

Артур обнимал Кристину за талию и целовал в плечо. Или Лику. Они менялись местами, и я перестал следить.

Лада вышла из рубки, вытирая руки ветошью, и окинула палубу спокойным взглядом. На девушек в топлесе она не отреагировала никак. Видимо, привыкла ко всякому. Она просто принесла из камбуза поднос с нарезанными фруктами, различными бутербродами и бутылку воды, поставила на палубный столик и ушла обратно. Костян вёл катер, не оборачиваясь. Рубка мягко гудела кондиционером. А спустя несколько минут мы остановились.

Признаться, я даже не сразу это заметил. Шум двигателей стих, и наступила тишина, которую я ни разу не слышал на воде. Ни ветра. Ни плеска. Ни крика чаек. Только лёгкое потрескивание остывающего металла где-то в корме и звук капель, стекающих с кондиционера в море. Нет, не в море. В озеро. Хотя в такой момент, когда берегов не видно, разница казалась академической.

Костян вышел из рубки. Он вытер потный лоб тыльной стороной ладони. Лицо, обычно спокойное, как у человека, привыкшего к любым сюрпризам, теперь выражало что-то среднее между озадаченностью и настороженностью.

— Артур, подойди, — произнёс он негромко.

Мой приятель, расслабленный алкоголем и жарой, нехотя поднялся, отрываясь от двух красоток.

— Чего ещё?

— Движки перегреваются. Оба. Водяное охлаждение не тянет. Такое впечатление, что забортная вода не поступает в контур.

— И что это значит?

Костян потёр переносицу.

— Это значит, что водозаборники забиты чем-то. Мусор, водоросли, пакет. Бывает. Нужно нырнуть, глянуть.

— Ну так ныряй, — пожал плечами Артур с равнодушным видом и потянулся к бутылке. — Это ведь твоя работа, следить за исправностью.

Костян кивнул. Он вернулся в рубку и через минуту появился в плавках и с маской, сдвинутой на лоб. Лада подала ему ласты.

— Пять минут, — предупредил он её.

Лада утвердительно кивнула. Она стояла на кринолине, купальной платформе, откинутой с кормы на уровне воды. Ступени, ведущие вниз, заканчивались в тридцати сантиметрах от поверхности. Вода под ними выглядела абсолютно прозрачной. Я подошёл к корме и посмотрел вниз. И почувствовал то, что всегда чувствовал, когда смотрел в байкальскую глубину. Нет, не страх, а что-то вроде головокружения, ощущения разрыва между знанием и инстинктом. Знание говорило, что подо мной вода. Инстинкт говорил, что подо мной бездна, уходящая вниз на тысячу шестьсот метров прозрачного ничего.

Солнце проникало в воду метров на сорок, и я видел, как синева постепенно густеет, превращаясь в фиолетовый, а затем в черноту, в которой нет дна. Ни отражений. Ни теней. Только бесконечный, вертикальный коридор в ничто.

— Красиво, да?

Кристина встала рядом, и я почувствовал запах её кокосового крема для загара, смешанный с приятным парфюмом. Она успела надеть верх купальника обратно. Девушка чуть пьяно пошатнулась, ухватившись за мой локоть, чтобы удержать равновесие.

— Глубоко, — ответил я.

— Да уж, представляю.

— Это вряд ли. Там действительно глубоко.

Костян натянул маску, сел на край платформы и соскользнул в воду. Почти беззвучно. По поверхности разбежались ленивые круги.

Я наблюдал сверху. Его тело, бронзовое от загара, двигалось под водой с ясностью, от которой делалось не по себе. Каждое движение, каждый пузырёк воздуха, каждая складка на плавках, всё видно, как в аквариуме. Он нырнул под корму, к решёткам водозаборников, и на несколько секунд пропал из виду за изгибом корпуса.

Лада стояла на платформе, придерживаясь за поручень. Она смотрела вниз, ожидая.

— Жарко, — пожаловалась где-то сзади Лика капризным голосом.

Ей никто не ответил, так как вода изменилась. Я это заметил не сразу. Сначала подумал, что это тень от облака, но небо оставалось чистым, белёсым от жара. Потом решил, что Костян поднял ил со дна, но дна не существовало. Под нами лежала бездна. Вокруг того места, где исчез капитан, распространялось что-то вроде дымки, серо-молочное облако, которое расползалось в воде, как чернила, но не чернилами, а чем-то живым, зернистым, вибрирующим на самой грани видимости.

— Костя? — позвала Лада.

Голос спокойный, привычный тон жены, которая окликает мужа из другой комнаты. Это вырвалось просто, инстинктивно, так как она прекрасно понимала, что её под водой не услышат.

Облако сгущалось. Оно обретало форму, не определённую, а пульсирующую, и двигалось целенаправленно, стягиваясь к одной точке. К тому месту, где секунду назад виднелись загорелые плечи Костяна.

Я хотел сказать что-то, и даже уже открыл рот, и тогда увидел.

«Какого хрена! Как?»

Из серой взвеси, медленно вращаясь, как в замедленной съёмке, опускалось тело. Нет, не тело. Тело подразумевает плоть. А то, что падало в глубину, поворачиваясь вокруг продольной оси, напоминало анатомический макет из кабинета биологии. Скелет. Белый, чистый, влажно блестящий, с раскрытой грудной клеткой и мерно покачивающейся нижней челюстью. На запястье, на лучевой кости, ещё держался ремешок часов. Маска осталась на черепе, прижатая резинкой, и через стекло виднелись пустые глазницы.

Скелет уходил вниз, в фиолетовый сумрак, и серое облако следовало за ним, обтекая рёбра и позвонки, снимая последние волокна. Хотя снимать, кажется, уже было нечего.

Лада не кричала. Она стояла на платформе и недоуменно смотрела вниз, и я видел, как её рот открывается и закрывается, открывается и закрывается, без звука, как у рыбы, вытащенной на берег.

«Не верю, — пронеслось в голове. — Просто не верю».

А потом женщина все-таки закричала. Звук ударил по ушам, животный, нечеловеческий, дикий. Она кричала и тянула руки вниз, к воде, будто пыталась достать то, что уже нельзя достать, и я видел, как её пальцы коснулись поверхности, и вода вокруг них мгновенно помутнела, словно кто-то включил чайник и вскипятил узкую полосу вдоль кромки платформы.

— Лада! — заорал я. — Руки! Убери руки!

Она резко выдернула их. И я увидел. Кистей не осталось. Обе руки заканчивались чуть ниже запястий. Лучевые и локтевые кости торчали из обрубков, влажные, желтовато-белые, и между ними свисали тёмные жгуты сухожилий, истончавшиеся на глазах, как будто их разъедала кислота. Крови почти не текло. Срезы выглядели прижжёнными, запечатанными, словно нечто не просто сожрало ткань, а обработало её.

Лада изумлённо посмотрела на свои руки. Потом на меня. Глаза широкие, стеклянные, с зрачками, сжавшимися до точек. Она покачнулась.

— Нет!

Я рванулся вперёд, но палуба скользила под босыми ногами, и я проехал по мокрому пластику, ударившись коленом о лебёдку.

— Стой!

Лада упала спиной. Не прыгнула, не соскользнула. Просто потеряла равновесие, и тело, лишённое рук-противовесов, откинулось назад, за низкий борт платформы.

Она вошла в воду без всплеска. Поверхность сомкнулась над ней, как жидкое стекло, и помутнела. Серая взвесь вспыхнула активностью, сгущаясь, закручиваясь спиралями, и я успел разглядеть, как контуры человеческого тела размываются, теряют форму, превращаются в облако, в ничто. Это заняло три секунды. Может, четыре. Не знаю. Время как-то в тот момент не замечал.

На корме, позади меня, жутко завизжала Кристина.

***

Следующие минуты помнятся мне кусками. Визг Кристины, переходящий в захлёбывающийся, мокрый кашель. Она согнулась пополам и её вырвало розовым «Аперолем» прямо на палубу. Лика сидела на диване, обхватив колени руками, и раскачивалась, и зубы стучали, хотя воздух обжигал кожу. Из её горла вырывалось странное поскуливание. Артур стоял у борта и смотрел вниз, на воду, и его лицо, которое я знал десять лет и видел в сотне выражений, от пьяного веселья до холодной злости, теперь выглядело незнакомым. Пустым. Как неподключенный экран.

— Костян, — наконец произнёс он тихо, а потом чуть громче. — Костян!

Вода молчала. Серая дымка рассеивалась, и поверхность снова становилась прозрачной, невинной, синей, как будто ничего не случилось. Словно два человека не прекратили существовать несколько мгновений назад.

Я сидел на палубе, держась за лебёдку, и дышал. Вдох через нос, выдох через рот. Вдох. Выдох. Так учили на лекции по выживанию, которую нам однажды читал приглашённый спасатель МЧС. «Если паника, то дыши. Дыхание можно контролировать. Контроль дыхания даёт контроль мышления». Я дышал. Мышление возвращалось, мутное, неохотное, как сигнал через помехи.

— Что это было?

Голос Артура. Ровный. Слишком ровный, хотя лицо по-прежнему бледное.

— Я не знаю, — ответил я.

Это правда. Я не знал. Но у меня начинали формироваться гипотезы, и все они мне не нравились.

— Твою мать!

Артур развернулся. Его глаза, обычно с ленивым прищуром, теперь смотрели прямо, жёстко, как у человека, который привык решать проблемы деньгами и впервые столкнулся с тем, что деньги бесполезны.

— Нужно вызвать помощь! — воскликнул он. — Где телефон? Спутниковый. Да. В рубке.

Дрожащими руками я достал из кармана мобильник, включая его, глядя на экран. Связь отсутствовала, так что да, единственный вариант, это рация или спутниковый.

Товарищ вошёл в рубку. Через стекло я видел, как он снимает трубку «Иридиума» с базы, набирает номер, прижимает к уху. Ждёт. Набирает снова. Бьёт с яростью кулаком по приборной панели. А потом вернулся.

— Не работает. Ни спутник, ни сотовый. Ни рация. Всё мёртвое. Экраны горят, но связи нет.

Он говорил отрывисто, сглатывая между фразами.

— Что за чёрт, Макс? Мы же посреди озера! Посреди этого сраного озера!

Я встал. Колено пульсировало болью после удара о лебёдку. Подошёл к борту и с опаской посмотрел на воду. Прозрачная. Спокойная. Но на ватерлинии, на белом пластике корпуса, я заметил что-то новое. Тонкую полоску серого, почти незаметную, как налёт на зубах. Я наклонился ближе. Полоска состояла из крошечных точек, слишком мелких, чтобы различить невооружённым глазом. Они двигались.

«Рачки? Да, точно они. Но почему их так много?»

Я вспомнил об антенне. Спутниковый телефон «Иридиум» работает через антенну, установленную на крыше рубки. Стационарная рация, через свою, на мачте. Обе антенны наружные. Обе соприкасаются с воздухом, но их кабели проходят через уплотнители в корпусе, а крепления касаются обшивки, которая, в свою очередь, касается воды.

Я проверил взглядом гермопроходку на крыше рубки. Антенна Iridium выглядела чистой, и это меня обмануло. Да, определённо, проблема была глубже. Плотный, влажный слой рачков на корпусе и, что важнее, на самих антенных кабелях, создавал идеальную поглощающую среду. Хитин их панцирей, минерализованные челюсти — всё это, сложенное в миллиарды слоёв, возможно работало как диэлектрик с чудовищной проницаемостью. Радиосигнал на частоте 1.6 ГГц не пробивал этот живой композит, а рассеивался в нём, превращаясь в бесполезное тепло. Мы оказались внутри идеального, биологического «конуса тишины».

«Ого! Впервые с таким сталкиваюсь!»

— Артур, — проговорил я медленно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Попробуй запустить двигатели.

Он посмотрел на меня непонимающе, потом вернулся в рубку. Я услышал щелчок стартера. Ещё один. Ещё. Двигатели не завелись.

Приятель вышел. Его нижняя губа подрагивала, как у маленького мальчика, который с трудом сдерживается, чтобы не разреветься.

— Мёртвые. Макс, объясни мне, что происходит. Прямо сейчас.

— Я думаю, — ответил я. — Дай мне минуту.

— У тебя нет минуты, мать твою! Два человека только что…

Он не договорил. Челюсть напряглась, и товарищ отвернулся, и я увидел, как его плечи задрожали. Одну секунду. Потом он выпрямился, и дрожь прекратилась.

Кристина перестала блевать. Она сидела на корточках, на палубе, обнимая себя за плечи, и смотрела на меня. Глаза покраснели, тушь размазалась по щекам.

— Они же мертвы, да? — прошептала она. — Они правда мертвы?

Я не ответил. Я прошёл мимо неё в рубку и начал осматривать приборы. Картплоттер работал, навигация показывала нашу позицию. Мы находились в центральной котловине Байкала, примерно в двенадцати километрах от западного побережья Ольхона. Глубина под килем, согласно эхолоту, составляла девятьсот тридцать метров.

«Девятьсот тридцать метров».

Я переключил эхолот на увеличенный масштаб и посмотрел на экран. Обычно он показывал дно и рыбу, если она есть, в виде цветных дуг. Сейчас экран от поверхности до глубины в пятнадцать метров выглядел иначе. Вместо чистой воды, изображаемой тёмно-синим, верхний слой отображался размытой оранжево-жёлтой полосой. Сплошной. Как суп.

Что-то находилось в воде вокруг катера. Не рыба. Не водоросли. Что-то равномерно распределённое, мелкое, плотное, живое.

«Похоже я прав».

Я вернулся на палубу. Мне нужен был стакан. Прозрачный. И я нашёл бокал для шампанского в держателе у кормового дивана. «Riedel», тонкое стекло, безупречная прозрачность. Потом я огляделся в поисках чего-нибудь длинного. Селфи-палка Лики торчала из её рюкзака. Я вытащил её, не спрашивая разрешения, примотал бокал скотчем к концу и подошёл к борту.

Артур наблюдал, стоя на некотором отдалении от воды.

— Что ты делаешь?

— Беру пробу.

— Зачем?

— Хочу убедиться кое в чём.

Я вытянул палку за борт, опустил бокал на поверхность воды и зачерпнул. Осторожно, медленно, стараясь не касаться воды пальцами и не плескать. Поднял. Поставил бокал на столик под навесом, в тень.

Вода в бокале выглядела абсолютно чистой. Прозрачной. Ни мути, ни взвеси. Я поднёс его к глазам и посмотрел на свет. Вроде бы ничего такого подозрительного.

— Лика, — позвал я. — Дай свой телефон, заметив его в руке у девушки.

— Зачем?

— Надо. Дай просто свой телефон.

Она всё ещё сидела на диване, но уже не раскачивалась. Молча посмотрела на меня, потом на Артура. Тот кивнул. Она разблокировала экран и протянула мне айфон.

Я включил камеру, выбрал макро-режим. Поднёс объектив почти вплотную к стенке бокала, уперев локоть в столик, чтобы не дрожала рука. Автофокус зажужжал, подстраиваясь. Картинка на экране поплыла, дёрнулась — и вдруг схватила.

«Твою мать! Так и думал!»

Я задержал дыхание. Вода кишела. Каждый кубический сантиметр содержал сотни, может быть, тысячи крошечных тел. Полупрозрачные, членистые, с парами антенн и щетинками на конечностях, они двигались синхронно, как стая скворцов, — поворачивали одновременно, останавливались, снова начинали движение. Я узнал форму тела, характерную цефалоторакальную структуру, длинные первые антенны. Это определённо копеподы. И по всем признакам, «Epischura baicalensis».

Но что-то изменилось. Обычная эпишура фильтрует воду, пропуская через себя фитопланктон и бактерии. Она травоядна. Безобидна. Составляет основу пищевой цепи Байкала. Я провёл сотни часов, рассматривая её под лабораторным микроскопом, и знал наизусть каждый членик, каждый сегмент.

А у этих экземпляров ротовой аппарат выглядел иначе. Ротовые придатки, в норме тонкие фильтрующие щетинки, превратились в массивные, хитинизированные пластины с пилообразными краями. И ещё одно. Они вибрировали. Все одновременно. С одной и той же частотой. Как если бы миллиарды отдельных организмов получали один и тот же сигнал.

Я отложил телефон. Руки дрожали. Снял очки. Мои очки, минус четыре с половиной на оба глаза, в дешёвой пластиковой оправе, которую Артур однажды назвал «оправой бухгалтера из девяностых». Задумчиво потёр переносицу, после чего водрузил их обратно на своё место.

— Что там? — спросила Лика.

Я не ответил.

— Артур, — чуть повернул я голову. — Нам нужно поговорить.

***

Мы собрались в рубке. Кондиционер работал, и после палубного пекла воздух казался почти ледяным. Кристина и Лика сидели на узком диванчике у штурманского стола. Лика перестала хныкать, но лицо приобрело восковой оттенок. Кристина держала её за руку. Артур стоял, прислонившись к переборке, скрестив руки на груди.

— Говори, — бросил он.

Я посмотрел на бокал, который принёс с собой. Вода в нём мерно колыхалась от едва заметной качки.

— Я могу ошибаться, — начал я. — Но то, что я видел в воде, похоже на эпишуру.

— Чего? Что это ещё за дерьмо?

— Это рачок-эндемик, живёт только в Байкале. В нормальных условиях он микроскопический, около полутора миллиметров, питается водорослями и бактериями. Их в озере триллионы. Они, собственно, делают воду такой прозрачной, потому что фильтруют её. Одна особь пропускает до литра воды в сутки, а вся популяция фильтрует объём озера за несколько лет.

— Макс, избавь меня от своей дурацкой лекции, просто ближе к делу, — процедил Артур.

— Я и говорю к делу. Эти, снаружи, не нормальные. Они крупнее, их ротовые придатки изменены. И самое главное, они двигаются синхронно. Все. Как единый организм.

Товарищ смотрел на меня, качнувшись на пятках.

— Ты хочешь сказать, что Костяна и Ладу сожрали рачки? Какие-то сраные рачки, да?

Произнесённое вслух, это звучало безумно. Я знал.

— Я хочу сказать, что в воде вокруг катера находится аномальная концентрация мутировавших копепод, которые обладают способностью растворять органическую ткань с чрезвычайной скоростью. Да. Я думаю, что именно они убили Константина и Ладу.

Тишина. Кондиционер гудел. Где-то под палубой булькнул воздух в трубах.

— Это бред, — плаксивым голосом произнесла Лика. — Такого не может быть.

— Я видел то же, что видели вы, — ответил я. — Скелет. За секунды. Ни одно известное мне существо на это не способно. Ни пиранья, ни кислота, ни ферменты.

— Тогда как?

— Но если только предположить, что миллиарды микроорганизмов одновременно выделяют протеазы и липазы в микросреде вокруг жертвы, плюс локальный нагрев от трения тысяч тел, то органика денатурирует почти мгновенно. Как в автоклаве, только в воде.

— По-русски, Макс, — перебил Артур с раздражением.

Я вздохнул.

— Представь триллионы крошечных ртов с зубами, и каждый рот одновременно кусает и плюёт кислотой. Одна такая тварь не сделает ничего. Десять тысяч не сделают ничего. Но когда их триллион, и они работают вместе, как пальцы одной руки…

— Почему? — спросила Кристина. — Почему они вдруг стали такими?

Она громко шмыгнула носом, подтянув к себе колени, обняв их руками.

— Да какая разница! — воскликнул Артур.

Я покачал головой.

— Я не знаю наверняка. Могу только предполагать. Температура воды аномальная. Байкал прогревается, верхний слой тёплый, глубинные течения нарушены. Есть данные о выбросах метана из донных отложений. Может, что-то в этих условиях спровоцировало мутацию, или активировало спящий генетический механизм. Может, это симбиоз с бактериями, которые поднялись из рифтовой зоны. Я не знаю. Но факт в том, что за бортом, в верхнем слое воды, минимум до пятнадцати метров глубины, находится живое облако, которое реагирует на органику.

Я помолчал с секунду, чувствуя лёгкую головную боль. Возможно всему виной жара, или произошедшие события.

— И на вибрацию, — добавил я наконец, вспомнив то, как дымка стянулась к капитану, когда он двинулся под водой. — Думаю, когда Константин нырнул, он создал возмущение. Движение тела, колебания воды. Рой это почувствовал и сконцентрировался.

Артур уставился в пол. Я видел, как двигаются желваки на его скулах.

— Двигатели, — произнёс он наконец. — Они тоже…

— Скорее всего. Водозаборники охлаждения забиты биомассой. Эпишура среагировала на вибрацию двигателей и набилась в отверстия. Сальники, прокладки, всё, что содержит органические полимеры, резину, силикон, они могли повредить. Собственно, поэтому Костян и полез проверять.

— А связь? — подала голос Кристина.

— Антенна была чистой, но плотный проводящий слой на корпусе и кабелях создавал помехи. Сигнал уходил в воду, а не в небо.

Артур поднял голову. Его глаза потемнели.

— То есть мы в ловушке.

— Пока да.

Он шагнул ко мне. Встал близко, и я почувствовал кисловатый запах алкоголя из его рта и неприятный запах пота.

— Это ты виноват? — тихо проговорил он.

— Что?

— Ты же биолог. Водный. Ты знал, что здесь что-то не так?

Я ощутил, как кровь отхлынула от лица.

— Артур, я понятия не имел. Никто не мог…

— Два человека мертвы! — рявкнул он, и Лика на диванчике вздрогнула, громко ойкнув. — Мы посреди гребаного озера без мотора, без связи, и ты мне рассказываешь про какие-то сраные мандибулы!

Он схватил меня за ворот футболки. Ткань затрещала. Я видел его зрачки вблизи, расширенные, с красными прожилками на белках. Видел, как пульсирует вена на виске.

— Отпусти его! — поднялась Кристина. — Он здесь не виноват!

— Заткнись!

— Артур, — проговорил я, стараясь говорить ровно. — Отпусти. Не глупи. Не надо перекладывать с больной головы на здоровую.

Мы стояли так три секунды. Потом его хватка ослабла, и он отступил. Провёл рукой по лицу, размазывая пот.

— Ладно, — произнёс он другим голосом, сдавленным, усталым. — Ладно. Что делать?

Я расправил ворот футболки. Руки снова дрожали.

— У меня есть идея. Но мне нужно знать, что на катере есть из оборудования.

Следующие двадцать минут мы провели, обыскивая судно. Артур знал расположение рундуков и технических отсеков, хотя никогда ими не пользовался. Константин содержал всё в идеальном порядке, и я мысленно поблагодарил мёртвого капитана за педантичность.

Мы нашли следующее. Два дайверских баллона со сжатым воздухом, полных, по двенадцать литров каждый, в рундуке на корме. Инвертор на двенадцать вольт, подключённый к аккумуляторной батарее катера. Сама батарея, мощная, литий-железо-фосфатная, ещё полностью заряженная, потому что двигатели работали недолго. Катушка медного провода для ремонта проводки. Набор инструментов. Носовое подруливающее устройство, маленький электрический винт в тоннеле внутри корпуса, у самого днища, для маневрирования в порту. Кормовое подруливающее устройство, аналогичное другому. Сигнальные ракеты, четыре штуки. Два солнцезащитных тента из плотного нейлона. Акустическая система, встроенная в палубу, с внешними динамиками, подключённая к усилителю. Якорная лебёдка с электроприводом и стальной якорной цепью. Резиновый тузик, маленькая шлюпка, свёрнутый в рундуке.

Товарищ смотрел, как я раскладываю всё на палубе.

— Ну?

— Мне нужно подумать.

— Думай быстрее.

— Не торопи.

Я сел на палубу, прижавшись спиной к переборке, и закрыл глаза. Жара давила сквозь навес. Катер покачивался в абсолютном штиле. Ни звука. Ни движения. Только мы, четверо, в четырнадцатиметровой скорлупке, стоящей над километровой бездной, в которой кишело что-то смертельно опасное.

Думай, Макс.

Что мы знаем? Рой реагирует на два стимула. Вибрация, то есть механические колебания в воде. Органика, то есть биологическая ткань. Возможно, на электрические поля тоже, если мои предположения о том, почему они облепили корпус вблизи антенн и двигателей, верны.

Что нам нужно? Добраться до берега. Двенадцать километров до ближайшего западного берега Ольхона. Что у нас есть? Электричество. Воздух. Провод. Ткань.

Я открыл глаза.

— Артур, — проговорил я. — У меня есть план. Но тебе он не понравится.

— Мне уже ничего не нравится.

— Нам нужно сделать три вещи. Первое: создать электрическую защиту корпуса, чтобы рачки не смогли проесть уплотнители и обшивку. Второе: отвлечь основную массу роя подальше от катера. Третье: начать двигаться к берегу.

— Двигаться? На чём? Двигатели мёртвые. Ты шутишь так?

— Подруливающие устройства, — ответил я. — Носовое и кормовое. Они электрические и спрятаны внутри корпуса, в тоннелях. Если рой ещё не добрался до них, мы можем использовать их для минимального хода. Не двадцать узлов, конечно. Скорость будет ползучая, может, два, три узла. Но это лучше, чем стоять на месте.

Артур моргнул.

— А берег?

— Двенадцать километров. При трёх узлах это четыре часа. Если ветер поможет…

Я посмотрел на небо. Ни облачка. Ни ветра.

— Если ветер поможет, то быстрее. Или наоборот.

— Четыре часа, — повторил Артур бесцветным голосом.

— Или мы ждём, пока нас найдут. Но связи нет, и нас никто не ищет, потому что мы не регистрировали маршрут.

Товарищ закрыл глаза. Открыл.

— Ладно, чёрт с тобой. Делай что нужно.

***

Работа заняла четыре часа. Я начал с электрической защиты. Корпус катера, стеклопластиковый, сам по себе не проводит ток. Но на транце и днище стояли жертвенные цинковые протекторы, прикреплённые к металлическим элементам подводной части. Я перемыкал их напрямую к аккумулятору через инвертор, создавая слабое электролитическое поле у обшивки. Пресная вода тоже плохо проводит ток, но в замкнутом контуре у борта поле должно быть достаточно сильным, чтобы сбивать ориентацию у микроскопических организмов.

Я отсоединил инвертор от розеточной сети катера и подключил его напрямую к аккумулятору. Настроил выходное напряжение. Потом, используя катушку медного провода и изоленту из набора инструментов, протянул дополнительную цепь от инвертора к цинковым протекторам через кабельный канал на транце. Артур помогал мне, молча подавая инструменты. Его руки всё ещё подрагивали.

Когда я замкнул цепь, ничего видимого не произошло. Но через минуту я заметил, как серый налёт на ватерлинии начал редеть. Рачки отползали от корпуса, отходили в воду. Поле их отталкивало.

— Работает, — прошептал я.

— Надолго хватит аккумулятора? — спросил Артур.

Я прикинул. Батарея катера, литиевая, четыреста ампер-часов, при текущей нагрузке…

— Часов на четыре или пять. Если подруливающие не уйдут в перегрев. Закон сохранения энергии ещё никто не отменял.

Вторым этапом я занялся приманкой. Рой реагировал на вибрацию и электромагнитные поля. Мне нужно создать источник обоих, достаточно мощный, чтобы увести основную массу организмов от катера.

Я взял портативную колонку, ту самую, через которую Лика целую вечность назад включала хаус. Поставил её на максимальную громкость и включил генератор низких частот через приложение на своём телефоне. Пятьдесят герц, глубокий басовый гул, ниже порога комфортного восприятия, но достаточный, чтобы создать ощутимые колебания в воде.

Потом обернул колонку в два слоя полиэтиленовых пакетов из камбуза, затянул скотчем и привязал к концу верёвки. Колонку и тридцать метров верёвки мы сбросили с носа, отведя от катера при помощи селфи-палки.

Колонка ушла в воду, мерцая синим светодиодом «Bluetooth» через полиэтилен. Верёвка развернулась в глубину, и через секунды я увидел, как серая дымка начала стягиваться. Медленно. Со всех сторон. Рой двигался к источнику звука, как железные опилки к магниту.

— Получается?

Кристина подошла ко мне. Она переоделась в длинную футболку и короткие шортики, несмотря на жару. Руки обхватывали себя, словно ей было холодно.

— Частично. Это не уведёт весь рой. Но если хотя бы уменьшит плотность вокруг нас, уже будет хлеб.

— Ты умный, Макс, — негромко проговорила она, и в её голосе прозвучало что-то, чего я раньше не слышал.

Это была не снисходительность. Не флирт, а что-то другое. Восхищение? Не каждый день слышишь, когда тобой восхищаются, а особенно такие красотки.

Я не нашёлся с ответом и вернулся к работе.

Третий этап. Движение. Я спустился в машинное отделение через люк в палубе. Жара внизу стояла удушающая, пахло маслом. Оба дизеля молчали, и на корпусах водозаборников я увидел серую массу, просочившуюся через решётки. Она облепила трубки, как живой цемент. Я старался не смотреть на неё слишком пристально.

Подруливающие устройства управлялись с панели в рубке. Джойстик, два переключателя. Я поднялся наверх, вытер руки и сел в капитанское кресло. Костяново кресло. Постарался об этом не думать.

— Артур, встань у борта и смотри на воду. Если увидишь, что серая масса снова сгущается вокруг нас, то кричи.

Он кивнул и послушно вышел на палубу.

Я включил носовое подруливающее. Где-то глубоко в корпусе загудел электромотор. Палуба едва ощутимо завибрировала. Я посмотрел на картплоттер. Точка нашего положения сдвинулась на миллиметр. Мы двигались. Едва-едва, со скоростью неспешного пешехода, но всё-таки двигались. На запад. К берегу.

— Нормально! — крикнул Артур с палубы. — Вода чистая! Вроде бы!

Я включил кормовое подруливающее, настроив его на минимальные обороты, чтобы не расходовать батарею понапрасну. Подруливающие устройства не предназначены для длительной работы. Они проектируются для коротких маневров в порту, пять или десять минут максимум. При длительном использовании моторы перегреваются. Я включал их импульсами. Тридцать секунд тяги, две минуты остывания. Иначе обмотка сгорит к ночи.

Скорость, согласно GPS, составляла один и восемь десятых узла. Это примерно означало шесть-семь часов до берега. Но батарея сядет раньше.

Я сидел в кресле и смотрел на экран. Точка ползла по электронной карте. Синяя бесконечность справа и слева. Узкая полоска берега впереди, далёкая, как другой континент.

Солнце начало снижаться, и свет из белого превратился в густо-жёлтый. Тени на палубе удлинились. Жара не спадала.

Лика заснула на диванчике в рубке, свернувшись калачиком. Её лицо во сне расслабилось и стало моложе, и я заметил россыпь веснушек на переносице, которых раньше не видел под слоем косметики. Кристина сидела рядом и смотрела в стену.

Артур дежурил на палубе. Он менялся со мной каждые полчаса. Мы почти не разговаривали. Говорить оказалось не о чем. Всё существенное сказано. Остальное, вина, страх, вопрос «почему мы», всё это можно обсудить на берегу. Если доберёмся.

Около восьми вечера, когда солнце висело над западным хребтом рыжим расплющенным шаром, я услышал новый звук. Тихий, ритмичный, как если бы кто-то скрёб ногтями по дереву. Он шёл снизу, из-под днища. Я прижал ухо к палубе и слушал. Скрежет. Лёгкий. Непрерывный. Миллионы крошечных жвал работали по стеклопластику.

Я выпрямился. Проверил инвертор. Напряжение на анодах стабильное. Электрическое поле должно отталкивать рачков. Но звук не прекращался. Возможно, приманка вытянула часть роя, но остальные адаптировались к полю. Или нашли участки корпуса, до которых поле не дотягивалось.

Я спустился в машинное отделение с фонарём. Посветил на обшивку изнутри. В нескольких местах стеклопластик выглядел иначе, тоньше, с белёсыми пятнами, как если бы поверхность размягчилась. Я с осторожностью потрогал одно пятно. Палец вошёл в материал, как в мокрый картон.

Они проедали корпус. Не быстро. Стеклопластик, в отличие от органики, не растворялся за секунды. Но связующие смолы, на основе сложных эфиров, теоретически уязвимые к липазам в агрессивной среде, поддавались. Медленно, слой за слоем. Стекловолоконная арматура останется, но без связующего она превратится в рыхлую мочалку, которая пропустит воду.

Я поднялся наверх. Артур стоял у борта и курил. Руки не дрожали. Сигарета, видимо, помогала.

— Они грызут корпус, — проговорил я.

Товарищ затянулся. Выпустил дым.

— Сколько у нас времени?

— Не знаю. Толщина обшивки, может, двадцать пять миллиметров. Если они проедят хотя бы пять миллиметров в час…

Я замолчал, потому что арифметика выходила скверная.

— Пять часов?

— Плюс-минус. Может, больше. Стекловолокно замедлит их.

Он выбросил сигарету за борт. Она зашипела, коснувшись воды, и я увидел, как вокруг окурка мгновенно сгустилось серое пятно. Фильтр исчез за полсекунды.

Артур отшатнулся.

— Ладно, — сплюнул он. — Что ещё можно сделать?

Я думал.

Парус. Мы говорили о парусе. Два нейлоновых тента, каждый примерно три на четыре метра. Если закрепить их на рейлингах и мачте радара, получится подобие кливера. Даже слабый ветер…

Вот только ветра не существовало. Но вечером на Байкале обычно начинаются термические ветра, стекающие с гор. Температурный градиент между нагретой сушей и холодной водой должен создать движение воздуха. Если повезёт, то ночью подует.

— Помоги мне натянуть тенты, — попросил я.

Мы работали вдвоём, привязывая тенты к рейлингам и растяжкам. Нейлон обвисал, как мокрое бельё. Артур крепил узлы молча, сосредоточенно. Узлы получались аккуратными, крепкими, с правильными петлями.

Когда мы закончили, солнце ушло за хребет, и небо из жёлтого стало лиловым. Вода потемнела, превратившись в чёрное зеркало, в котором отражались первые звёзды. Температура упала на пару градусов, но духота не ушла. Воздух казался вязким, как сироп.

Я проверил скорость. Один и четыре десятых узла. Батарея села на пятнадцать процентов. Мы прошли чуть больше трёх километров.

Ещё девять.

Около десяти вечера подул ветер. Слабый, неуверенный, с запахом хвои. Вечерний склоновый ветер, холодный, стекающий с хребта. На Байкале такое бывает после жаркого дня. Нейлоновые тенты чуть надулись, и я почувствовал, как катер слегка ускорился. GPS показал два и два десятых узла. Лучше. Не спасение, но надежда.

Я сидел в капитанском кресле и смотрел в темноту. Прожектор на носу я решил не включать. Свет привлечёт рой. Мы двигались вслепую, ориентируясь по картплоттеру и GPS. Радар работал, и на экране не виднелось ни одного судна в радиусе двадцати морских миль. Мы здесь были совершенно одни.

Где-то около полуночи я услышал другой звук. Влажный хлюп, как если бы кто-то сдавил мокрую губку. Он шёл из кормы. Я вышел из рубки с фонарём, прикрытым ладонью, чтобы свет сочился только тонким лучом.

На палубе у кормового рундука расплывалось тёмное пятно. Вода. Она просачивалась из-под крышки, тонкой струйкой, пропитывая деревянный настил. Я открыл крышку. Рундук, в котором хранились дайверские баллоны, наполнялся водой. Медленно, неуклонно, сантиметр за сантиметром. В стенке, на уровне ватерлинии, виднелось несколько мягких, белёсых пятен, сквозь которые сочилась озёрная вода. В луче фонаря она казалась прозрачной, но я знал, что в каждой капле живут тысячи организмов.

— Артур, — позвал я тихо.

Он спал на палубном диване, подложив спасательный жилет. Но сразу поднял голову мгновенно, будто и не спал.

— Что?

— Течь. На корме.

Он подошёл, посмотрел, и его кулаки сжались.

— Можно заткнуть?

— Временно. Но они проедят любую затычку, если она органическая.

Мы нашли в инструментальном ящике эпоксидный клей, двухкомпонентный, в тюбике. Я смешал компоненты на пластиковой крышке, стараясь не касаться дерева. Смола затвердевала за двенадцать минут на холоде, но вода ускоряла процесс. Я замазал пятна изнутри. Эпоксидка после застывания не содержит органики, так как это синтетический полимер, и я надеялся, что рой не сможет её растворить. Или хотя бы замедлится.

— Сколько ещё продержимся? — спросил Артур.

Я посмотрел на карту. Семь километров до берега. При текущей скорости, три-четыре часа.

— До утра. Если повезёт.

Он кивнул и сел на палубу, обхватив колени. Впервые за весь день он не выглядел злым. Просто уставшим. Бесконечно, смертельно уставшим.

— Макс, — проговорил он, не поднимая головы.

— Да?

— Я не должен был называть его Костяном. Он же… ему сорок три. Он рыбачил здесь с десяти лет. Отец рассказывал.

Я промолчал.

— И Лада. Она ведь мне бутерброды делала днём. С маслом и икрой. Я даже спасибо не сказал.

Его голос дрогнул на последнем слове, и он замолчал.

— Забей. Чего уж теперь. Сейчас нужно думать о другом.

Я сел рядом, прислонившись плечом к его плечу. Так мы сидели минут десять, пока он не встал и не ушёл в рубку проверять курс.

Ночь тянулась. Девчонки спали на диванчике. Ветер усилился к трём часам, и тенты натянулись, хлопая нейлоном. Скорость выросла до трёх узлов. Катер кренился на левый борт, и вода на палубе перетекала из стороны в сторону. Течь ускорялась. Эпоксидка держалась, но появились новые пятна, ближе к корме, там, где вибрация подруливающих устройств, видимо, привлекала рой.

Я каждые полчаса спускался в машинное и проверял обшивку. Стеклопластик размягчался. В одном месте, под правым двигателем, появилась трещина длиной в ладонь, через которую сочилась вода. Я замазал её. Рук не хватало.

Кристина спустилась ко мне около четырёх утра, позёвывая. Молча взяла тюбик с эпоксидкой и начала замазывать пятна, работая рядом со мной. Её руки не дрожали. Двигались точно, аккуратно, как у человека, привыкшего к маникюру, и теперь применяющего те же навыки к спасению жизни.

Некоторое время мы работали молча, и только звук наших дыханий да влажное чмоканье эпоксидки по размягчённому пластику нарушали тишину машинного отделения. Потом Кристина заговорила, не поднимая головы, не отрываясь от работы, негромко, будто продолжая какой-то внутренний разговор с самой собой.

— Знаешь, я ведь изначально не хотела ехать, — произнесла она, разглаживая смолу пальцем по белёсому пятну на обшивке.

— Почему?

— Страшно было. Не конкретно чего-то, а вообще. Знаешь такое чувство, когда просыпаешься утром и думаешь, зачем я вообще куда-то еду, зачем всё это, купальники, коктейли, чьи-то яхты. Как будто играешь в чужую жизнь. Примеряешь её, а она не по размеру.

Я промолчал, не зная, что ответить. Она замазала ещё одно пятно и продолжила.

— Мне мама всегда говорила, живи так, чтобы не было стыдно перед Богом. А я смеялась, думала, какой Бог, мам, двадцать первый век. А сейчас сижу тут, в трюме, замазываю дырки клеем, и думаю, может, она имела в виду не Бога конкретно, а что-то другое. Что есть вещи, которые больше нас. Которые нам не подчиняются. И нужно это уважать.

Она выпрямилась, убрала волосы с лица тыльной стороной запястья, оставив на виске полоску эпоксидки.

— Ты боишься, Макс?

Я подумал секунду. Не ради паузы, а честно подумал.

— Боюсь. Но стараюсь, чтобы страх не мешал думать.

— А если не получится доплыть?

— Получится.

— Откуда ты знаешь?

— Ниоткуда. Просто другого варианта нет. А когда вариант один, сомневаться в нём бессмысленно.

Кристина посмотрела на меня. В полумраке машинного отделения, в тусклом луче фонаря, её лицо выглядело иначе. Чуть старше, серьёзнее, без той глянцевой оболочки, которую я видел днём. Размазанная тушь, пятна клея на щеке, покрасневшие от слёз глаза. И при этом она была красива какой-то другой красотой, настоящей, непридуманной.

— Спасибо тебе, — пробормотала она тихо.

— За что?

— За то, что ты здесь. За то, что думаешь за всех нас. Артур бы не смог.

Я хотел возразить, сказать что-нибудь о том, что Артур по-своему тоже держится, но промолчал. Потому что она была права.

К пяти часам утра небо на востоке посерело. Я поднялся из машинного, весь в потёках эпоксидки и пота, и посмотрел вперёд.

Утренний воздух пах иначе, чем ночной. В нём появились нотки земли, хвои, чего-то тёплого и живого, принесённые ветерком с берега. Этот запах ударил в голову, как нашатырь, и я вдруг понял, что последние двенадцать часов дышал только озером, только водой, только страхом.

Кристина поднялась следом за мной. Она стояла рядом, придерживаясь за леер, и её взгляд был направлен туда же, куда и мой, вперёд, на запад.

Берег. Тёмная линия на горизонте, зубчатая, неровная, как пила. Деревья. Горы. Камни. Земля.

— Я вижу берег! — крикнул я, и собственный голос показался мне чужим, хриплым, сорванным.

Артур выскочил из рубки. Лика, проснувшаяся от крика, тоже. Все мы четверо стояли на носу и смотрели на тёмную полоску впереди.

— Сколько? — спросил Артур.

— Пара километров. Час, может, полтора при текущем ходе.

— Мы дотянем?

Я посмотрел на палубу. Вода уже стояла на корме слоем в три-четыре сантиметра. Нос задрался, корма просела. Подруливающие работали, но мотор кормового начал издавать пронзительный свист, признак перегрева обмотки.

— Не знаю, — ответил я честно.

***

Следующие полтора часа стали самыми длинными в моей жизни. Хотя, думаю, и не только в моей.

Катер оседал. Медленно, неуклонно, сантиметр за сантиметром. Вода заливала корму, перетекала через пороги рундуков, подбиралась к рубке. Я выключил кормовое подруливающее. Его мотор задымился, и от нагретого механизма несло горелой изоляцией. Носовое ещё тянуло, но скорость упала до узла с небольшим.

— Боже, — шептала Кристина. — Хоть бы всё быстрее закончилось.

— Хочу домой, — вторила ей Лика.

Берег приближался мучительно медленно. Линия деревьев обрела детали. Я уже различал отдельные сосны, белые пятна скал, узкую полоску гальки. Ни построек. Ни людей. Дикий берег Приморского хребта, безлюдный, непроходимый. Рыбацкая тропа, протоптанная десятилетиями, шла вдоль уреза, но в этом месте она уходила в галечник. Но всё-таки это был берег.

Ветер стих с рассветом, и тенты обвисли. Скорость упала ещё. Ноль и шесть узла, по GPS. Пожилой пешеход вполне бы обогнал бы нас.

Артур пытался грести. Товарищ вытащил весло из аварийного комплекта и начал загребать с борта, стоя на коленях, как на каноэ. Вода за бортом выглядела чистой, прозрачной, невинной, но мы оба знали, что под этой прозрачностью таится голодная каша смертельных организмов.

— Не наклоняйся слишком сильно, — предупредил я.

— Я в курсе, — огрызнулся он, но отодвинулся от края.

Весло входило в воду, и я видел, как вокруг лопасти мгновенно собирается серый ореол. Рачки облепляли дерево, и когда Артур вытаскивал весло, на нём оставалась живая плёнка, которая таяла на воздухе за несколько секунд. Дерево после каждого гребка выходило чуть тоньше, чуть мягче.

— Артур, хватит, — сказал я после десятого гребка. — Они съедят весло.

Он посмотрел на лопасть. Она напоминала обгрызенное яблоко.

— Чёрт, — вздохнул он и бросил весло на палубу.

Вода в корме достигла щиколоток. Лика и Кристина перебрались на нос, самую высокую точку катера. Там суше, но ненадолго. Девушки опасливо поглядывали на озеро.

— Макс, — спросила Кристина, глядя на меня. — Мы утонем?

Я удивился. Нет, не вопросу, а тому, с каких пор я стал у неё экспертом? Она всегда обращалась к моему товарищу, а тут…

— Нет, — ответил я. — Мы не утонем.

Я не знал, правда ли это, но всё-таки сказал, чтобы успокоить девушку.

Потом я посмотрел на баллоны для дайвинга. Два баллона, по двенадцать литров, двести бар. Сжатый воздух. Я думал об этом всю ночь, отложив идею как запасную.

— Артур, помоги мне вытащить баллоны из рундука.

— Нафига?

— Сейчас узнаешь.

Мы вытащили их. Тяжёлые, скользкие от воды, они звякнули о палубу.

— Что ты хочешь сделать? — вновь спросил он.

— Если мы подключим регуляторы и стравим воздух под днище, это создаст пузырьковую завесу. Пузыри не дадут рачкам облепить обшивку сплошным слоем. Уменьшат сцепление. Возможно, замедлят разрушение корпуса.

— Возможно?

— Я гидробиолог, а не инженер. Но попробовать стоит.

Мы закрепили баллоны на носовых утках, по одному с каждого борта, и пропустили шланги через клюзы вниз, к ватерлинии. Я открыл вентили на минимальный расход. Воздух зашипел, и из-под бортов поднялись цепочки мелких пузырей. Вода вокруг корпуса вспенилась, побелела, и на несколько минут серая дымка отступила. Скрежет под днищем прекратился. Или ослаб.

— Работает, — пробормотал я.

Баллонов хватит на час, может, полтора. Хватит ли этого?

Берег манил. Я уже видел отдельные камни на пляже, бурый лишайник на скалах, птицу, сидящую на сухой ветке. Километр. Восемьсот метров.

Батарея просела до тридцати процентов. Носовое подруливающее работало рывками, перегреваясь и отключаясь каждые десять минут. Я давал ему остыть и включал снова. Каждый рывок приносил пятьдесят, семьдесят метров.

Пятьсот метров. Корма погрузилась так, что вода стояла у ступеней рубки. Кринолин скрылся полностью. Транец лизала серая вода, и пластик на его поверхности размягчился до консистенции мокрого теста.

Триста метров. Баллоны кончились. Шипение стихло, пузыри исчезли, и серая дымка мгновенно вернулась, облепив корпус с жадностью, от которой скрутило желудок. Скрежет возобновился, громче, настойчивее, как если бы рой чувствовал, что добыча уходит.

— Давайте на нос! — крикнул я. — Все на нос!

Мы перебрались вперёд, перетаскивая всё, что могло понадобиться. Корма тонула. Вода поднималась быстро, заливая рубку, и приборы гасли один за другим с короткими электрическими щелчками. Картплоттер, эхолот, радар. Потемнели. Только GPS на телефоне Лики ещё работал, показывая расстояние до берега.

— Может, попытаться вызвать помощь? — предложила Кристина, держа свой смартфон.

— А что они сделают? Мы тонем, и пока спасатели прилетят, будет уже поздно.

— Но…

— Он прав, — согласился со мной приятель. — Сейчас нужно думать о другом.

Двести метров. Артур стоял на самом носу, вцепившись в якорный роульс, и смотрел на берег. Ветер, слабый утренний ветерок, шевелил его волосы. Его лицо, осунувшееся за ночь, потемневшее от солнца и грязи, выглядело старше на десять лет.

— Я вижу дно, — произнёс он. — Камни. Мелко.

Я перегнулся через борт, осторожно, не касаясь воды. Он прав. Индиговая бездна уступила место зеленоватой мели. Камни на дне, округлые, покрытые водорослями, просвечивали сквозь воду метрах в пяти или шести. Мы входили в прибрежную зону.

Серая дымка в воде менялась. Она редела. Рачки, если мои теоретические построения хоть чего-то стоили, предпочитали глубокую, холодную, стабильную среду. Мелководье было слишком тёплым, слишком беспокойным. Им нужна была открытая, стабильная толща. Они отступали. Но не все. Под днищем по-прежнему скребло.

Сто метров. Катер сел окончательно. Нос, единственная часть, ещё торчавшая из воды, наклонился под углом градусов в двадцать. Мы сбились на полубаке, четверо, потные, грязные, обожжённые солнцем.

— Надо прыгать, — неуверенно предложила Лика.

— Нет! — отрезал я. — Вода ещё…

— Макс, тут по колено!

Пятьдесят метров до гальки. Пятьдесят метров мелководья, которые казались целой вечностью. В обычное время мы бы этого даже не заметили, но только не в нынешней ситуации.

Я посмотрел на воду за бортом. Прозрачная. Камни на дне. Ни серой дымки. Ни движения. Рой ушёл. Или отступил на глубину.

Или ждёт.

— Кристина, — попросил я. — Дай мне ту доску от настила.

— Эту?

— Да.

Она подала мне обломок тикового настила, который Артур оторвал ночью, чтобы добраться до рундука. Я опустил доску в воду за бортом и держал тридцать секунд. Вытащил. Осмотрел. Дерево сухое, чистое. Ни налёта. Ни следов.

— Они ушли, — объявил я и не узнал собственный голос, потому что в нём звучало что-то, что я не мог контролировать.

— Макс, — положил мне руку на плечо Артур. — Я первый.

— Нет. Давай я.

— Макс, — повторил он тем голосом, которым командовал в школе, на вечеринках, всю жизнь. — Я первый. Дай сделать мне это, чёрт возьми.

Он перелез через борт. Ноги коснулись воды. По щиколотку. По колено. Он стоял и смотрел вниз, и я видел, как напряглась каждая мышца в его теле.

— Нормально, — выдохнул он. — Чисто.

Он сделал шаг. Ещё один. Дно из камней, скользкое, неровное. Вода до бёдер. Потом он обернулся.

— Давайте. Быстро.

Я помог Лике спуститься. Она ойкнула, когда ступни коснулись ледяной, несмотря на жару, байкальской воды. Кристина спрыгнула сама. Я последним перевалился через борт и ощутил холод, обжигающий, настоящий, живой холод нормальной байкальской воды. Ни зернистости. Ни скольжения чужих тел по коже. Просто вода. Тем не менее, страх никуда не делся. Я всё время ожидал нападения, что вот сейчас мои ноги атакуют организмы и начнут пожирать.

Мы шли к берегу. Тридцать метров. Двадцать. Дно поднималось, вода отступала. По бёдра. По колено. По щиколотку.

— Господи, — шептала возле меня Кристина. — Господи. Господи. Господи.

Артур шёл впереди, поднимая ногами брызги, и я видел его спину, широкую, покрытую каплями, и его лопатки, двигающиеся ритмично, как крылья.

— Осталось совсем немного, — всхлипнула Лика, находясь в сильном напряжении, как мы все.

Пятнадцать метров. Десять. Галька.

Артур вышел на берег первым. Сделал два шага по сухим камням, развернулся к нам лицом, и его рот открылся, чтобы что-то сказать, и в этот момент его левая нога подвернулась на мокром камне. Приятель упал.

Он свалился неловко, на бок, выставив руку, как падают люди, не привыкшие падать. Его тело по инерции проскользило по гальке вниз, к урезу воды, и левая рука, та, которой он пытался удержаться, вошла в воду по локоть.

Он успел посмотреть на меня. Я видел его глаза, расширенные, удивлённые, ещё не испуганные. Одну секунду.

Потом из воды, с мелководья, из-под плоского камня, на котором секунду назад стоял его ботинок, поднялось серое облачко. Маленькое. Не больше кулака. Остаточное скопление, отставшее от роя, спрятавшееся в тени камней. Оно стянулось вокруг его руки.

Артур закричал. Не от боли, ещё нет, а от узнавания, от понимания того, что случится. Он рванул руку из воды, и рука вышла, свободная, целая, только кожа на пальцах и запястье покраснела, как после ожога, и с неё свисали лоскуты, тонкие, влажные.

— Беги! — заорал я.

Он вскочил. Пробежал четыре шага вверх по гальке, подальше от воды. Упал на колени, прижимая руку к груди. Лика и Кристина обогнали его, выбрались на сухое и стояли, обнявшись, дрожа.

Я подбежал к Артуру. Схватил его за здоровую руку и потянул вверх, дальше от уреза, на горячие камни, нагретые солнцем, сухие, безопасные.

Его левая рука выглядела скверно. Кожа на тыльной стороне ладони и пальцах содрана до мяса, красная, мокрая, с белыми проблесками сухожилий. Но кости целые. Мышцы целые. Концентрация роя на мелководье оказалась слишком малой, чтобы повторить то, что случилось с Константином и Ладой. Хватило на ожог, не на разрушение.

— Сволочи, — прохрипел Артур, глядя на свою руку. — Маленькие сволочи.

— Дай посмотреть!

Я осторожно повернул его ладонь. Рана серьёзная, но не смертельная. Нужна дезинфекция, перевязка, антибиотики. Ничего из этого у нас нет.

— Ничего. Жить будешь. До свадьбы заживёт.

— Успокоил, блин.

Кристина подошла и молча разорвала свою футболку на полосы. Мы перевязали руку. Ткань мгновенно промокла сукровицей, но кровотечение замедлилось.

Артур сидел на гальке, привалившись к валуну, и смотрел на озеро. Катер торчал из воды метрах в ста от берега, задрав нос, как тонущий корабль. Белый пластик корпуса потемнел, покрылся серой коростой, и пока мы смотрели, нос медленно, бесшумно ушёл под воду. Поверхность сомкнулась. Круги разбежались и затихли.

Тишина. Байкал лежал перед нами гладкий, синий, безупречный. Ни ряби. Ни следа.

— Нужно вызвать помощь, — произнесла Лика, нервно дёргая завязку своего бикини.

Я достал свой мокрый от воды смартфон из кармана. Экран не горит. Кристина держала свой телефон, глядя на него, поднося трубку уже к уху.

— Связь наконец ловит, — пробормотала она с облегчением.

— Позвони моему отцу, — потребовал Артур. — Он вытащит нас отсюда. Впрочем, дай сюда телефон, я сам наберу…

«Мы выжили», — подумалось мне с усталостью.

И признаться, это был самый неудачный отдых в моей жизни. И вряд ли я захочу когда-нибудь повторить это, сюда вернуться. Хотя, жизнь такая штука, что никогда не знаешь, что будет завтра.

Через сорок минут мы услышали вертолёт. Оранжевый Ми-8 МЧС вынырнул из-за хребта, прошёл низко над водой и завис, вздувая галечный пляж вихрем. Нас забрали. Артура уложили на носилки, хотя он упирался и говорил, что может идти. Лику завернули в одеяло. Она дрожала так, что зубы стучали, несмотря на тридцатиградусную жару.

Я сидел у иллюминатора и смотрел вниз, на Байкал. Сверху он выглядел точно так же, как всегда. Синий. Огромный. Равнодушный. Никаких серых пятен, никаких облаков в толще воды. Просто озеро. Самое глубокое озеро на планете, хранящее двадцать процентов мировых запасов пресной воды. Красивое. Древнее. Непостижимое.

Нас доставили в Иркутскую областную клиническую больницу. Меня осмотрели, обработали ссадины на коленях и ладонях, взяли кровь и отпустили в коридор. Я сидел на пластиковом стуле, и пил воду из кулера, стакан за стаканом, не в силах остановиться.

Масштаб того, что произошло, открывался постепенно, как фотография в проявителе. Оказалось, мы были далеко не единственными. В тот день и в ту ночь на Байкале пострадали более ста человек. Туристические группы на пляжах Ольхона, рыбаки на лодках в Малом Море, купальщики на Сарайском заливе, дети в летнем лагере у Бугульдейки. Двадцать семь человек погибли. Остальные получили ранения различной степени тяжести, от химических ожогов первой степени до глубокого некроза мягких тканей конечностей. Несколько пострадавших лишились пальцев на ногах, ступив в воду босиком. Одна пожилая женщина из Иркутска, заплывшая на надувном матрасе в район Большие Коты, потеряла обе голени ниже колен. Её нашли на матрасе, в сознании, в состоянии шока.

Информация поступала фрагментами, из обрывков разговоров врачей в коридорах, из новостных лент, из сухих официальных сводок МЧС, зачитываемых диктором областного радио. Озеро закрыли для купания в тот же день, хотя опасность исчезла с понижением температуры. Рачки вновь опустились на дно. Губернатор подписал распоряжение о введении режима чрезвычайной ситуации в прибрежных районах. Все пляжи, организованные и дикие, огородили лентами. По воде запретили ходить маломерным судам без специального разрешения.

Учёные высказывались осторожно, как и полагается учёным. Лимнологический институт Сибирского отделения Российской академии наук выпустил предварительное заключение, в котором говорилось об аномальной вспышке численности и морфологической изменчивости популяции «Epischura baicalensis» в верхнем эпипелагическом слое центральной и южной котловин. В качестве вероятных причин назывались аномально высокая температура поверхностного слоя, достигшая рекордных значений за всю историю наблюдений, нарушение вертикальной стратификации водных масс, а также возможная активация глубинных микробных сообществ в зоне тектонических разломов.

Один из профессоров института, давший интервью местному телеканалу, сказал, что байкальская эпишура в лабораторных условиях при экстремальном нагреве демонстрировала повышенную агрессивность и тенденцию к образованию плотных агрегаций, но ничего подобного тому, что произошло в естественной среде, прежде не фиксировалось. Он добавил слово «беспрецедентно» и замолчал, глядя в камеру тем взглядом, каким смотрят люди, понимающие, что знают слишком мало.

Другая группа исследователей из Института геохимии предположила связь с повышенной дегазацией метана из донных осадков, зафиксированной приборами в июне. Метан и сопутствующие ему соединения могли спровоцировать биохимический каскад в микробных матах на глубине, что, в свою очередь, через пищевую цепь затронуло зоопланктон. Но это оставалось гипотезой, требующей проверки. Исследования только начинались.

Купаться на озере запретили на неопределённый срок.

Артура я навестил через несколько дней. Он лежал в отдельной палате, разумеется, оплаченной отцом. Левая рука была забинтована до локтя и зафиксирована на отводящей шине. Хирург, с которым я коротко поговорил в коридоре, объяснил, что повреждения кожи и подкожной клетчатки на тыльной стороне кисти оказались обширными, но сухожилия разгибателей пальцев сохранились, хотя и были частично повреждены. Предстояла как минимум одна пластическая операция по пересадке кожного лоскута, а после неё длительная реабилитация с разработкой подвижности пальцев. Полное восстановление функции кисти хирург оценивал как вероятное, но не гарантированное. Мелкая моторика, скорее всего, пострадает. Шрамы останутся навсегда.

Артур выглядел другим. Не внешне, хотя осунулся и побледнел, а как-то изнутри. Глаза смотрели иначе. Он не шутил, не командовал, не щёлкал пальцами, а просто сидел, подперев подушку здоровой рукой, и слушал, как я рассказывал ему то, что узнал из новостей.

— Двадцать семь человек, — повторил он. — Двадцать девять, если считать Костяна и Ладу.

— Двадцать девять, — кивнул я.

Он помолчал, повернул голову к окну. За окном стояли тополя, и тополиный пух, поздний, июльский, плыл в неподвижном воздухе, как крошечные парашюты.

Кристину и Лику я увидел в больнице в тот же день, но чуть позже. Они пришли к Артуру вместе, принеся фрукты в пакете и бутылку сока. Лика была бледная, молчаливая и без обычного своего боевого макияжа. Она коротко обняла здоровую сторону Артура и села на стул у окна, подтянув колени к груди своим привычным жестом. Кристина задержалась в дверях, увидев меня, и чуть улыбнулась. Не той улыбкой, которой она улыбалась на катере, глянцевой, отрепетированной, а другой, какой-то настоящей. Она подошла ко мне.

— Как ты? — спросила она.

— Нормально, — ответил я.

— Правда?

Я подумал.

— Да вроде. А ты как?

— Да тоже ничего. Вот, пришла проведать.

— Ну иди тогда, проведывай.

Она кивнула, будто другого ответа и не ждала, но перед тем, как зайти в палату, внезапно шагнула ко мне, встав на носки и обняла.

— Спасибо тебе, Макс, что вытащил нас оттуда. Правда.

— Да, не за что, собственно, — пробормотал я чуть смущённо.

— Ты не подождёшь меня? Может, где-нибудь посидим вместе?

— Хорошо. Почему бы и нет.

Она улыбнулась, отстраняясь, хотя мне этого не хотелось.

— Я подожду в коридоре.

— Отлично. Тогда я скоро.

Я вышел из палаты и встал у окна в коридоре. Тополиный пух кружился за стеклом. Где-то внизу, на парковке, хлопнула дверца машины. Засмеялся ребёнок, залаяла собака. Обычные звуки обычного мира, который ничего не знал о том, что творилось двое суток назад посреди самого чистого озера на планете.

Природа иногда напоминает нам о себе. Не ласково, не деликатно, а резко, жёстко, без предупреждения, так, что потом долго не получается забыть. Мы привыкли считать себя хозяевами, вершиной пищевой цепи, венцом эволюции. Мы строим катера и спутниковые телефоны, пишем диссертации и снимаем «рилсы» для социальных сетей. А потом какой-то полуторамиллиметровый рачок, существо без мозга, без глаз, без единой мысли в прозрачном теле, показывает нам, что мы ошибались. Что хозяев нет. Есть только баланс, тонкий, хрупкий, непостижимо сложный, и когда он нарушается, последствия становятся непредсказуемыми.

Байкал существует двадцать пять миллионов лет. Мы, «Homo sapiens», от силы триста тысяч. Эпишура жила в этом озере задолго до нас и будет жить после. Она не злая и не добрая. Она просто есть. Часть системы, которую мы только начинаем понимать и которую, возможно, уже успели сломать.

Я стоял у окна и думал об этом, и тополиный пух садился на подоконник, лёгкий, невесомый, безобидный, как всё, что кажется безобидным до тех пор, пока не перестаёт им быть.