Глава 16. Жди меня

Идея пришла не сразу.
Сначала Олеся увидела передачу случайно — поздно вечером, когда Даша уже спала, муж задерживался на работе, и она сидела на кухне с остывшим чаем, бездумно переключая каналы. Экран мелькал: новости, сериал, реклама — и вдруг студия, мягкий свет, женщина в кресле, которая говорила тихо и очень ровно, как говорят люди, которые рассказывали одно и то же много раз.
«Я искала его двадцать два года», — говорила женщина.
Олеся положила пульт на стол.
Двадцать два года. Она смотрела на экран и думала, что Леночке сейчас было бы двадцать лет.
Нет, наверное, это всё постановка. Это шоу, а не реальная жизнь.
Она встала, выключила телевизор и пошла спать. Но заснуть не смогла.
Передачу она смотрела потом ещё несколько раз — уже намеренно, уже зная, когда она выходит. Смотрела и изучала: как люди рассказывают свои истории, что спрашивают ведущие, как происходят встречи. Иногда встречи не происходили — просто передавали информацию, просили откликнуться, оставляли телефон. Иногда — прямо в студии, под камерами, при всех — люди, не видевшие друг друга десятилетиями, вдруг оказывались рядом.
Олеся смотрела на эти моменты и не могла понять, что она чувствует.
Однажды вечером она сказала мужу:
— Я хочу написать им.
Он поднял глаза от газеты. Посмотрел — долго, внимательно, как смотрят, когда хотят понять не слова, а то, что за ними.
—В  передачу?
— Да.
Он помолчал.
— Ты уверена?
— Нет, — честно ответила она. — Но я хочу попробовать.
Он кивнул — медленно, без лишних слов. Он давно уже не пытался её отговаривать. Понял когда-то давно, что это бесполезно — не потому что она упряма, а потому что у неё нет выбора. Она не может не искать. Это не решение. Это просто то, как она устроена теперь.
— Тогда пиши, — сказал он.
Письмо она переписывала семь раз.
Первый вариант вышел слишком длинным — она написала всё, с самого начала, с того утра у магазина, и получилось на шесть страниц. Второй — слишком коротким и сухим, как заявление в милицию. Третий — слишком эмоциональным, она перечитала и сама испугалась того, что получилось.
На четвёртый раз она написала просто. Без украшений, без лишних слов.
«5 мая 1996 года в Самаре была похищена моя дочь. Ей было два месяца. Её звали Лена. Я ищу её уже двадцать  лет. Если вы можете помочь — помогите».
Она перечитала. Добавила: «Пожалуйста».
И отправила.
Ответ пришёл через три недели.
Олеся не сразу открыла конверт. Держала его в руках, стояла у окна, смотрела на знакомый логотип в углу.
Она вышла в коридор, закрыла за собой дверь и только тогда вскрыла конверт.
Редакция приглашала её приехать. Просили позвонить, согласовать дату, рассказывали, что нужно взять с собой — документы, фотографии, всё, что есть. Писали, что истории, подобные её, важны. Что они постараются помочь.
Олеся дочитала до конца. Сложила письмо обратно. Прислонилась к стене.
В Москву она ехала одна.
Муж предлагал поехать вместе, но она отказалась — не объясняя почему. Просто знала: это нужно сделать самой. Это её история, её боль, её поиск. Не их — её.
Поезд шёл ночью, и она не спала — смотрела в тёмное окно, за которым проплывали огни незнакомых городов, тёмные поля, далёкие фонари на переездах. Мир за стеклом был огромным и равнодушным, и от этого становилось одновременно страшно и как-то странно спокойно.
Она держала на коленях папку с документами. Фотографии Леночки — их было немного, совсем немного, два месяца это так мало. Фоторобот. Справки из милиции. Письма, которые она писала годами, — ответы, отписки, тишина.
Она открыла папку и достала одну фотографию. Ту, где Леночка лежит на животе и смотрит в камеру — серьёзно, внимательно, как будто что-то решает.
— Я еду, — прошептала Олеся. — Слышишь? Я еду.
Студия оказалась меньше, чем она представляла по телевизору.
Яркий свет, который бил отовсюду и делал всё немного нереальным. Люди в наушниках, которые говорили быстро и куда-то торопились. Другие гости — такие же, как она, с папками и напряжёнными лицами — сидели в коридоре на стульях и почти не разговаривали друг с другом.
Женщина из редакции провела её в небольшую комнату, попросила подождать, принесла воды.
— Вы не волнуйтесь, — сказала она. — Просто расскажите так, как рассказывали бы подруге.
Олеся кивнула.
Как подруге. Она столько раз рассказывала эту историю — в милиции, в инстанциях, соседям, случайным людям — что, казалось бы, должна была привыкнуть. Но каждый раз это было как первый раз. Каждый раз где-то внутри что-то сжималось — то самое место, которое никогда не переставало болеть.
Когда её вывели на сцену, она на секунду зажмурилась от света.
Потом открыла глаза. Зал. Камеры. Ведущий, который смотрел на неё с тем особенным выражением — не жалостью, а чем-то более сдержанным, более уважительным.
— Расскажите нам, — сказал он тихо.
И Олеся начала.
Она говорила — и слышала собственный голос как будто со стороны. Ровный, спокойный, только иногда чуть замедляющийся на каких-то словах — на тех, которые до сих пор давались труднее остальных. «Два месяца». «Коляска». «Пять минут».
Зал молчал.
— Вы всё это время искали? — спросил ведущий.
— Да, — ответила она. — Я не останавливалась.
— Что вас держит?
Она подумала. Недолго — она знала ответ. Просто хотела произнести его правильно.
— Я не знаю, жива ли она, — сказала Олеся. — Я не знаю, где она, кто она, как её зовут теперь. Но я чувствую — она есть. Вот здесь. — Она коснулась груди. — Пока я это чувствую — я буду искать.
В зале кто-то тихо заплакал.
После съёмки она долго сидела в той же маленькой комнате.
Женщина из редакции принесла чай, сказала что-то хорошее — Олеся не запомнила что. Просто кивала и держала кружку обеими руками, согреваясь.
— Нам часто звонят после таких выпусков, — сказала женщина осторожно. — Люди откликаются. Бывают результаты.
— Я знаю, — ответила Олеся.
— Вы не теряйте надежду.
Олеся посмотрела на неё. На усталое, доброе лицо человека, который каждый день работает с чужим горем и всё равно не научился к нему привыкать.
— Я не теряю, — сказала она просто.
Домой она вернулась на следующий день.
Муж стоял в дверях кухни и смотрел на неё — молча, внимательно. Она встретила его взгляд.
— Как? — тихо спросил он.
Она подумала.
— Правильно, — сказала она. — Я сделала правильно.
Он кивнул. Отвернулся к плите.
А Олеся стояла посреди коридора и думала о том, что передача выйдет через месяц. Что её увидят люди — много людей, в разных городах, в разных домах. Что среди них, может быть, есть кто-то, кто знает. Кто видел. Кто помнит.
А может быть — и та, которую она ищет.
Уже взрослая. Уже совсем другая. Но всё равно — её.