4. Первые шаги

Солнце того далёкого лета казалось огромным, разлитым по всему двору. Я стоял на нетвёрдых ногах, ощущая под ступнями шершавую, живую плоть земли, и весь мир для меня тогда сжимался до двух сияющих полюсов – мамы и папы. Между ними было всего несколько шагов, но это расстояние виделось мне бескрайним океаном, который надлежало пересечь без вёсел и парусов.
Мама, присевшая на корточки в светлом ситцевом платье, воплощала собой нежность и тихую гавань. Папа, чьи широкие ладони казались мне тогда незыблемым фундаментом мира, ободрял меня своим басом, похожим на мягкий колокольный гул.
– Мишенька, иди ко мне! – звали они поочередно, и в их голосах звенела такая непоколебимая вера в мои силы, какой я больше не встречал на дорогах взрослой жизни. – Ну-ну, давай, миленький! Ножками, ножками!
Я делал шаг. Колени предательски дрожали, пространство качалось, как палуба в шторм, но я видел перед собой их лица – и страх отступал перед любовью. В этой простой детской забаве, в этом бесконечном челночном движении от одних родных рук к другим, уже тогда совершалось великое таинство воспитания человеческой души. Родители не просто учили меня механике ходьбы – они прививали мне навык доверия к невидимому присутствию любви.
Через годы солнечный двор зарос травой забвения, а голоса родителей перешли в область вечной памяти. Но и теперь, когда жизненный путь становится крут и каменист, когда немощи сгибают спину, а сердце замирает перед очередной пропастью, я вспоминаю те свои первые шаги. Я понимаю, что вся наша жизнь – это такое же робкое ученичество, где мы, вечно спотыкаясь и падая в пыль своих грехов, вновь и вновь тянем руки к Отцу Небесному.
Однажды, уже на излёте жизни, когда болезнь приковала меня к постели и стены комнаты стали тесными пределами моего мира, этот детский двор вернулся ко мне с пронзительной ясностью. В полумраке бессонной ночи, под мерное тиканье часов, похожих на пульс уходящего времени, я вдруг снова ощутил ту самую детскую беспомощность. Тело стало чужим, тяжёлым, а дух замер в нерешительности перед последним, самым таинственным порогом.
И вдруг, сквозь пелену забытья и боли, в самой глубине сердца отозвался знакомый, тёплый гул. Это не был голос извне, но звучал он отчётливее любого земного звука. В нём не было укоризны за мои падения, не было строгости судьи – лишь бесконечное, милующее терпение. Я закрыл глаза и увидел не больничные стены, а то самое залитое солнцем пространство между матерью и отцом. Только теперь это пространство наполнилось неземным светом, а зов стал ещё нежнее.
 «Ну-ну, давай, миленький! Ещё немного... Ножками, ножками!» – казалось, шептала сама Вечность. Я понял, что переход в иное бытие – это не обрыв и не бездна, а всего лишь ещё один шаг, последний переход от одних любящих рук к Другим. Как тогда, в детстве, родители намеренно отступали на шаг назад, чтобы я научился твёрдости, так и Господь порой скрывает Своё присутствие, давая нам дозреть в горниле земных испытаний.
Этот последний шаг не был похож на усилие воли, скорее на сдачу в плен бесконечной милости. Внезапно всё наносное, тяжёлое, нажитое годами – обиды, звания, страхи и суета – осыпалось с души сухой чешуёй. Я снова стал тем самым маленьким Мишенькой, чьё единственное достояние заключалось в доверии к зовущему голосу. Комната наполнилась тихим, немеркнущим светом. Оказалось, что за гранью видимого мира нет чужбины, нет холодной пустоты, а есть лишь возвращение домой после очень долгой и утомительной прогулки.
Господь не судил мои неверные шаги; Он смотрел на шрамы израненной души моей так, как смотрит земной отец на сбитые коленки сына – с состраданием и гордостью за то, что я всё же пытаюсь идти.