4. Первые шаги

Солнце того далёкого лета казалось огромным, разлитым по всему двору. Я стоял на нетвёрдых ногах, ощущая под ступнями шершавую, живую плоть земли. Весь мир сжимался тогда до двух сияющих полюсов – мамы и отца. Разделяло их всего несколько шагов, но это расстояние виделось мне бескрайним океаном, который надлежало пересечь без вёсел и парусов.
Мама, присевшая на корточки в светлом ситцевом платье, воплощала нежность и тихую гавань. Папа, чьи широкие ладони казались незыблемым фундаментом бытия, ободрял меня своим басом, похожим на мягкий колокольный гул.
– Мишенька, иди ко мне! – звали они поочерёдно, и в их голосах звенела такая непоколебимая вера в мои силы, какой я больше не встречал на дорогах взрослой жизни. – Ну-ну, давай, миленький! Ножками, ножками!
Я делал шаг. Колени предательски дрожали, пространство качалось, как палуба в шторм, но я видел перед собой их лица – и страх отступал перед любовью. В этой простой детской забаве, в бесконечном челночном движении от одних родных рук к другим, уже тогда совершалось великое таинство воспитания человеческой души. Родители не просто учили меня механике ходьбы – они прививали навык доверия к невидимому покрову любви.
Через годы солнечный двор зарос травой забвения, а голоса родителей перешли в область вечной памяти. Но и теперь, когда жизненный путь становится крут и каменист, когда немощи сгибают спину, а сердце замирает перед очередной пропастью, я вспоминаю те свои первые шаги. Я понимаю, что вся наша жизнь – такое же робкое ученичество, где мы, вечно спотыкаясь и падая в пыль своих грехов, вновь и вновь тянем руки к Отцу Небесному.
Однажды, уже в зрелые годы, когда тяжёлый недуг ненадолго приковал меня к постели и стены комнаты стали тесными пределами моего мира, этот детский двор вернулся ко мне с пронзительной ясностью. В полумраке бессонной ночи, под мерное тиканье часов, я вдруг снова ощутил ту самую детскую беспомощность. Тело стало чужим, тяжёлым, а дух замер в нерешительности перед неизвестностью.
И вдруг, сквозь пелену боли, в самой глубине сердца отозвался знакомый, тёплый гул. Это не был голос извне, но звучал он отчётливее любого земного звука. В нём не было укоризны за мои падения, не было строгости судьи – лишь бесконечное, милующее терпение. Я закрыл глаза и увидел не больничные стены, а то самое залитое солнцем пространство между матерью и отцом.
«Ну-ну, давай, миленький! Ещё немного... Ножками, ножками!» – казалось, шептала сама Вечность.
Я понял, что любой трудный перелом в судьбе – не обрыв и не бездна, а всего лишь ещё один шаг, научение твёрдости. Как тогда, в детстве, родители намеренно отступали на шаг назад, чтобы я научился ходить сам, так и Господь порой отступает, давая нам дозреть в горниле земных испытаний.
Внезапно всё наносное, тяжёлое, нажитое годами – обиды, страхи и суета – осыпалось с души сухой чешуёй. Я снова стал тем самым маленьким Мишенькой, чьё единственное достояние заключалось в доверии к зовущему голосу. Господь не судил мои неверные шаги. Он смотрел на шрамы моей израненной души так, как смотрит земной отец на сбитые колени сына – с состраданием и гордостью за то, что я всё же пытаюсь идти.