5. На плечах у земного отца

Память сердца – это тихая лампада перед образом прошлого. Когда я оглядываюсь назад, в те далёкие весенние дни, мне кажется, что само солнце тогда светило иначе – ласковее, словно в каждом его луче теплилась Божья улыбка.
Выезд в город был для меня не просто прогулкой, а торжественным выходом в огромный мир. Помню, как мама доставала праздничную синюю матроску. Она пахла чистотой и свежевыглаженным хлопком. Белые кантики на воротнике, строгие шорты и венец моего детского достоинства – бескозырка. В зеркале на меня смотрел маленький моряк, готовый отправиться в плавание по житейскому морю.
Мы шли к автобусной остановке. Автобус подкатывал к нам, пыхтя и отдуваясь, – переполненный, шумный, живой. В его тесноте не было злобы. Родители буквально втискивались в толпу, и меня, словно драгоценность, передавали из рук в руки. Я плыл над головами людей, чувствуя тепло чужих ладоней, и в каждой улыбке, в каждом восклицании: «Ой, какой красивый мальчик!» – мне теперь слышится отзвук той любви, которую Господь вложил в наши чистые сердца.
Но вершиной радости были майские дни. Отец подхватывал меня и усаживал на свои крепкие плечи. Оттуда мир преображался. В одной руке я сжимал алый флажок, в другой – ниточку от воздушного шарика. Мы гордились своей великой Родиной, и в этой гордости было чувство одной огромной семьи.
Праздник начинался ещё на рассвете. Помню, как мама выносила во двор табуреты, ставила на них широкий таз, и вода в нём под утренним солнцем казалась расплавленным серебром. Это было настоящее таинство: мамины руки, пахнущие мылом и весенним ветром, готовили меня к празднику. В этом простом уличном омовении было что-то глубоко первозданное.
Когда демонстрация сворачивала на площадь, отец иногда выбирал тихий переулок. И там, за плотной стеной лип, внезапно открывался иной мир – белые стены старого храма. Он стоял, словно притихший путник. В одной моей руке трепетал флажок – символ земной радости, а в другой я сжимал ниточку шара, который тянулся выше всех куполов, к самому небу.
Мы зашли внутрь. После яркого солнца церковный полумрак казался прохладным и густым, как мёд. Запах ладана смешивался с ароматом сирени. Там не было лозунгов, но было единство иного порядка. Я понял тогда: красота, которой все восхищались в «мальчике в матроске», была лишь отражением того Света, который горел в этом храме.
Вечер того дня догорал золотом на занавесках. Я лежал в своей кровати, и сквозь полудрему слышал голоса родителей. Моё тело по привычке чуть заметно раскачивалось в такт уходящему дню – этот ритм, знакомый мне ещё с деревянной колыбели, убаюкивал душу.
Мама тихо спросила отца:
– Знаешь, я сегодня смотрела на вас... Ты так бережно его нёс. Откуда в тебе это? Ведь ты сам рос без ласки, спал в конюшне на соломе...
Отец долго молчал.
– Помню, Маша, – глухо отозвался он. – Сиротство – оно как холодный ветер. Но именно там, прижимаясь к лошадям, чтобы согреться, я впервые почувствовал Бога. Я смотрел на звёзды сквозь щели на крыше и шептал: «Господи, не дай мне ожесточиться». И Он слышал, – отец вздохнул, и голос его стал удивительно нежным: – Я дал обет: если у меня будет сын, я отдам ему всю ту любовь, которую не получил сам. Я хочу, чтобы он через мою руку чувствовал руку Отца Небесного. Моя вера – в том чуде, что я, сирота из конюшни, могу сейчас гладить голову своего сына.
Был у нас с отцом ещё один негласный уговор, ставший для меня главным уроком доверия. Иногда, в порыве радости, он подхватывал меня и подкидывал высоко вверх, к самому потолку.
На мгновение я оказывался в пустоте. Сердце замирало, дыхание перехватывало – секунда полной невесомости и безотчётного страха. Но прежде чем я успевал испугаться по-настоящему, я чувствовал его огромные, мозолистые ладони. Они встречали меня железно и надёжно, возвращая на землю с тихим смехом.
– Не бойся падать, сынок, – говорил он тогда, заглядывая мне в глаза. – Пока я рядом, я тебя всегда поймаю. А когда меня не будет – помни, что есть Тот, чьи руки ещё крепче моих.
В этом «полёте» была вся суть моей жизни. Страх высоты всегда побеждался абсолютным доверием к отцу. Теперь, спустя годы, я понимаю: он учил меня не просто игре. Он учил меня вере. Тому, что как бы высоко нас ни подбрасывала жизнь и в какие бы бездны мы ни падали, над нами всегда простёрты Руки, которые не дадут разбиться.
Вечером, засыпая и мерно покачиваясь в своей кровати, я знал: я в безопасности. Потому что надо мной – покров матери, за дверью – сила отца, а над всеми нами – бесконечное милосердие Божие.