Я утоплю вас в своей нежности. Долго бьют...

— Вспомнил, ублюдок?! — включился белобрысый.
— Нечего мне вспоминать! — орал я. — Я не знаю ничего!
— И что же ты там делал? — спросил брюнет.
— Пил с одним. Потом собрался домой ехать. Я живу рядом! — надрывался я.
— Да ты не нервничай так! Ничего пока не случилось. Мы только выясняем. А может быть такое, что ты... — пауза, — сука задроченная, регулярно детей в подъездах ловишь и лапаешь? — мерзко улыбнулся белобрысый.
— Не-не! Не пришьете! «Манилу» из меня сделать хотите?
— Ну, не «манилу», так педрилу! — заржал белобрысый. — В тюрьме тебя всё равно выебут. Вопрос времени. Ты же сидел — сам знаешь, что за такие дела у вас там…
Я смотрел на него, и страх перемешивался с дикой злостью. Понимал, что они лишь провоцируют, выжидая момент для перехода к кульминации. И вдруг в глазах потемнело, боль расколола голову. Качок приложился затрещиной.
— Давай, отвечай! Разлетится будка!
— Я отвечаю! — потерялся я.
Кровь рванула в нос, заколола в сосудах, треснула. Голова вновь раскололась. Качок бил хлёстко и чётко. Тяжелая смесь пива с водкой сказалась моментально: голова стала покрываться болезненными «гнойными» трещинами, и с каждой новой вспышкой боль распространялась по черепу, сжимая затылок и придавливая до слез глаза.
Когда тебя бьют и ты не можешь сопротивляться, становится очень одиноко. Кажется, ты больше не связан с этим миром — ты совсем один и больше никому не нужен…
— Что вам надо, ****ь?! — крикнул я брюнету, понимая: он здесь главный. Я даже не смотрел на источник боли. Чем, видимо, задел остальных.
Бамс! Заложило и загорелось вдавленное в голову ухо. Открытой ладонью, тварь!
— Что сделать хотел с ребенком? — нарочито спокойно спросил Качок.
Я удивился: мне казалось, в его функции не входят размышления. И, как ни странно, его вопрос стер грань необходимого самосохранения. Я решил форсировать события, дабы не ждать, трясясь от ужаса, очередного удара со спины.
— Твоя дочка была? Извини, не знал! — вполоборота повернувшись к Качку, съязвил я.
— Сука! Я тебя сейчас... — и последовала секундная пауза.
Я мельком скользнул взглядом по Брюнету и понял: Качок ждет его одобрения. Брюнет отвел глаза от него и посмотрел на меня:
— Зачем схватил девочку? Тебя же бабушка видела! Сейчас опознают — и всё. Давай, пока еще не поздно... чистосердечное.
— Ну! — перебил его я, вконец осмелев. — Давай бумагу, буду явку тебе писать. На эту и еще на пару сверху! Давай-давай, я — лох! Всё тебе подпишу!
— Слышь, ты, пидор. Ты че здесь выёбываешься?! — заговорил блондин, перегнувшись в мою сторону через спинку стула. — Да тебе жопа полная! Ты хоть понимаешь, что ты, тварь, по уши въёбся?! Мы забьем тебя сейчас до полусмерти, и никто нам ничего не скажет. В отношении такой мрази, как ты, у нас особое указание. Че ты смотришь на меня, пидор?!
Дико резало от этого оскорбления и, решив прекратить поток брани, я скорее сделал вид, чем действительно кинулся на него. В ту же секунду сзади за волосы и шиворот меня схватил Качок, до слез загибая голову назад. Светлый ударил в солнечное сплетение; дыхание перехватило, но чтобы восстановить его, я уже не мог согнуться — держали. Стул вылетел из-под меня. Быстро обойдя стол, Брюнет с Блондином по очереди ударили по печени и в челюсть, а затем потащили меня, перекошенного от боли, в коридор.
«Ну, — подумал я, — сейчас действительно начнется. На простор выносят».
Так и получилось. Со всей силы втроем приподняв меня, они вбили меня спиной и копчиком в пол. Я взвыл. Резкая боль прошла насквозь через пах в живот.
— Фашисты, ****ь! — я наивно предполагал, словно в детском саду, что от такого оскорбления враги замнутся и остановятся.
Качок осклабился, как тупая собака, и, приподняв ногу, с паузой садиста-гурмана ударил пяткой мне в пах. Екнуло в животе, возникло ощущение, что кровь потекла по ногам. К страху перед болью добавился новый ужас — могут сделать инвалидом. Что делать потом? Ведь могут и не специально, просто случайно выйдет... Я тяжело дышал, смотрел на них и думал: как бы испариться, дематериализоваться отсюда?
Сколько это может продолжаться, я даже не представлял, но неожиданно всплыли воспоминания десятилетней давности. Когда-то — кстати, в этом же коридоре — сутки с небольшими перерывами из меня выбивали признание в ограблении соседей. Меня тогда пристегнули наручниками к трубе. Я сидел и ждал. Двигаться почти не мог — при малейшем движении «браслеты» сжимались, руки немели, кровь переставала поступать. Спустя какое-то время из кабинета выходили опера, били ногами, отрабатывая красивые «вертушки», и уходили. Через полчаса возвращались вновь. На час спускали в «собачник» — и снова...
А сейчас дело гораздо серьезнее, чем какая-то сраная кража фарфоровых кружек у соседей (кстати, смешная вышла история, чуть позже опишу), и давление, я понимал, должно быть серьезнее.
Смотрят. Оценивают. Качок сплюнул.
— Ну че, дьявол, сосать будешь? — улыбается блондин.
— Хочешь попробовать? — бравирую я. — Доставай, аккуратно откушу.
Словно так и было!
С размаха — удар в печень. Перехватывает дыхание. По печени удар больной — отдаётся везде и парализует. «Больно! Больно! Мне очень больно!» Но ничего этого говорить нельзя. Блондин и Качок за руки и за ноги поднимают меня и, подкинув, резко опускают на пол. Удар копчиком отдаёт спереди в мошонку, на пару секунд замыкает позвоночник. Я не могу дышать от боли, хватаю ртом воздух. Им весело.
— Как рыба! — смеется Качок.
Боль и беспомощность — мои родные, самые близкие сейчас существа. Боль — это именно что-то одушевлённое. Я не понимаю, как себя вести, чтобы её избежать. Кажется: даже если я начну поддакивать и соглашаться непонятно с чем, они всё равно будут бить. Это словно уже решенная и утвержденная экзекуция, которую я должен прочувствовать без права на обжалование. Единственное, что неясно — и от этого страшнее всего — как далеко они могут зайти.
Дав мне немного покорчиться и поняв, что основная боль прошла (или я притворяюсь), блондин хватает меня за волосы, Качок сзади — за ремень. Приподняв мои «остатки» — половина тела от резкой боли выдираемых волос поднялась сама — они волокут меня обратно в кабинет. Швыряют головой в стул так, что я разбиваю в кровь губы о сиденье.
«Я хочу домой! Пусть это всё закончится!»
Резко откинув голову от стула, получаю сильнейший подзатыльник. Встряхнутая голова вновь раскалывается. Боль в затылке и висках давит на череп, в глазах темнеет. Двигаться я начинаю хаотично — удар повредил вестибулярку. Машинально поворачиваюсь посмотреть на того, кто ударил. С точки зрения логики непонятно, какая разница, кто это был, но анализирующий рассудок зачем-то хочет это знать — бессознательно копит информацию.
— Вперед смотри, сука! — кричит сбоку блондин.
________________________________________
А с этим приемом я буду сталкиваться ещё ох как часто. Самое ужасное — предчувствие, а совсем не сам удар. Поэтому они и хотят, чтобы это было для меня неожиданностью.
— Ну что? — спокойно спрашивает Брюнет.
Еле живым языком я отвечаю идиотским вопросом:
— Что «ну что»?
— Давай, рассказывай, сколько детей изнасиловал!
— Да вы ебнулись, что ли?!! — пытаюсь кричать я. — Что вы шьете-то?! Вы эту залупу себе оставьте!
— Послушай! — по контрасту с моим психозом спокойно говорит Брюнет, чем еще больше меня заводит. — Может же закончиться всё не так плачевно, если ты нам расскажешь обо всём сам. Конечно, мы еще немного тебя побьем за эпизоды, еще, может, ребята придут, полупят... Но ты живой хотя бы останешься.
— А если нет? — глумлюсь я из каких-то непонятных последних мужских сил.
— А тогда будет расследование, будут маленькие потерпевшие. У нас есть «добро», кстати: если у тебя несколько детских «износов», можем и труп повесить... В общем, ****ец тебе тогда полный. Мало того, что от нас выйдешь инвалидом, в тюрьме отъебут, а в результате еще и пожизненное влепят.
Я совершенно ничего не соображаю. Алкогольный отходняк, соединившись с этим психологическим месивом, начисто сворачивает мне башку. Совершенно не понимаю, когда и, главное, как это закончится. Остановятся они на моих ответах или продолжат пытать дальше?
В конце концов я понял: предполагать бесполезно. Надо отключиться от размышлений и просто следить за ними, чтобы они меня не запутали и не заставили давать нужные им показания. Тем временем продолжаются крики со стороны Блондина и Качка, летят оплеухи, голова мотается из стороны в сторону. Больно и страшно. Больше всего на свете я хочу остановить эти удары по голове.